ИНТЕЛРОС > №14, 2007 > Человек-небоскреб Олег Кашин
|
I.
Издаваемые в нынешней России собрания сочинений когда-то популярных, а теперь забытых советских писателей можно не читать: просто посмотреть на выходные данные, на предисловие — и все про этого автора понять. Например: тираж триста экземпляров, шрифт «таймс», переплет с золотым тиснением, которое облезло уже на пути из типографии, предисловие Феликса Кузнецова или, скажем, Валерия Ганичева. Все понятно: «бондаревский» Союз писателей в конце восьмидесятых, творческие вечера газеты «День» в начале девяностых, сейчас — раз в полгода полосная публикация в газете «День литературы», честная бедность, старость на даче и сдаваемая квартира у метро «Аэропорт». Скорее всего, успешные дети, время от времени помогающие деньгами. К юбилею — фотография на второй обложке «Нашего современника», если за эти годы не рассорился с Куняевым. Или — увесистый однотомник с предисловием гендиректора какого-нибудь АО «Кемеровокоммунхозмеханизация» (или, что тоже часто бывает, губернатора той области, в которой затерялась родная деревня писателя) и на титуле совместная фотография с ним, красномордым дядькой в плохо сидящем пиджаке. Здесь тоже гадать нечего: среди миллионов прошлых поклонников нашелся один романтик с деньгами — не очень, может быть, большими, но на однотомник и поездки по регионам хватает. Очень трогательно. И так далее. Бывают, конечно, и совсем экстремальные случаи — недавно в магазинах появился трехтомник старого советского писателя даже не второго (в лучшем случае — четвертого) эшелона. Но все объяснимо: сын писателя вырос и стал вице-премьером. В таких ситуациях чистой дедукции не хватает, приходится ориентироваться на фамилию.
II.
III. — Был первый съезд Союза театральных деятелей, бывшего ВТО, 1986 год. Я выступил и говорю: нужно построить в Москве большой театральный центр. Олег Ефремов отвечает: какое строительство, у нас денег на скрепки нет, но если ты так хочешь, сам этим и занимайся. И я занялся, и занимаюсь до сих пор — без права распоряжения финансами. У меня представительские, лоббистские функции. Идея за эти годы немного изменилась, двадцать лет назад я видел этот комплекс совсем другим, но главное — мы его построили. Скоро сдаем последний, седьмой корпус. Я хотел сделать там центр детского творчества, но будут офисы. О бизнесе мы с Шатровым заговорили после того, как он заметил, что пока существует нынешний разрыв между бедными и богатыми, идеи Ленина будут востребованными. — Я впервые за 15 лет побывал на Рублевке, это же ужас: заборы, бойницы, колючая проволока. Знают, что придется обороняться. Я сказал, что странно слышать такое от богатого человека, Шатров замахал руками и поклялся, что двадцать лет назад он был гораздо более обеспечен, чем теперь. Квартира в Доме на набережной действительно из тех времен. Когда-то в этом доме в квартире № 18 жил председатель Совнаркома Алексей Рыков, муж родной тетки (сестры отца) драматурга. Шатров получил квартиру на Серафимовича, 2 (другую, не рыковскую) от министра культуры СССР Петра Демичева спустя сорок лет после казни Рыкова. Демичев тогда предложил несколько квартир на выбор, и Шатров, посовещавшись с близкими, поехал в Дом на набережной, рассудив, что семью Рыкова выселили оттуда несправедливо и вернуться — значит справедливость восстановить.
IV.
V. — Давайте так, — говорит Шатров. — Если вы считаете, что когда человек расстается с женой, а потом, через четыре или пять месяцев, она сходится с Березовским, это можно называть «ушла к Березовскому» — пожалуйста. Но я так не считаю. Березовского он, впрочем, все равно не любит — очень. И за то, что тот пытался вмешаться в строительство «Красных холмов», и за то, что именно благодаря ему Ванесса Редгрейв, для которой Шатров в 1993 году написал свою последнюю пьесу «Может быть», из простой английской троцкистки превратилась в защитницу чеченских террористов. Впрочем, Березовского вообще мало кто любит.
VI.
VII. Зато в 1997 году Олег Ефремов всерьез обсуждал возможность восстановления на сцене МХАТа «Так победим!» — и, ей-богу, жаль, что не восстановил, советская пьеса о Ленине на самой престижной сцене в России девяностых стала бы настоящей сенсацией. «Так победим!» — наверное, главная пьеса в лениниане Шатрова. По крайней мере, историй о ней больше всего, и даже статья о Шатрове в корпоративной многотиражке вышла под заголовком «Так победим на Красных Холмах». Название пьесы (вначале было «Вот она, судьба моя», потом, после переработки — «Вам завещаю…») было придумано в ужасной спешке накануне премьеры по требованию замминистра культуры Юрия Барабаша. Ефремов ставил спектакль к XXVI съезду КПСС, это февраль 1981 года. Но из-за трудностей с цензурой премьера состоялась только в день рождения Брежнева, 19 декабря, после того как мхатовские старики во главе с Ангелиной Степановой и Марком Прудкиным написали письмо в ЦК: «Главный пафос этой пьесы и нашего спектакля заключается в мысли о ПРЕЕМСТВЕННОСТИ ленинской политики, ленинского подхода к сложным явлениям жизни в деятельности ЦК КПСС, его Политбюро и лично товарища Л.И. Брежнева». — Барабаш звонит Ефремову и говорит: «Ничего не спрашивай, но через пять минут нужно новое название, более оптимистическое». В кабинете кроме меня и Ефремова были Калягин и Миша Рощин, долго думали, потом Рощин говорит — «Счастливо оставаться». Посмеялись, но никаких идей не возникло. Взяли фразу из монолога Ленина — «Так победим». Барабаш перезванивает, Ефремов сообщает ему наш вариант, Юрий Яковлевич не кладет трубку, и было слышно, как он бежит к Демичеву, возвращается: «Да, пусть будет „Так победим“, только обязательно с восклицательным знаком». Побоялись поздравлять Брежнева спектаклем с похоронным названием.
VIII. Вячеслав Молотов говорил Феликсу Чуеву, что когда Ленина играет комик Калягин, это позор. Спрашиваю Шатрова, согласен ли он с Молотовым; Шатров отвечает, что позор — это когда такие люди, как Молотов, стоят во главе страны. Стоит ли отделять Ленина от Сталина? Шатров считает, что стоит. — Сталин — это модно сейчас. Эффективный менеджер, государственник и так далее. Я об одном думаю: мне жалко, что я не доживу до тех времен — а они наступят достаточно скоро — когда все поймут, что такое Ленин и Октябрь. О захоронении Ленина и думать не хочу, это не имеет отношения к будущему. А сам Ленин имеет. Кроме презрения, у меня ничего нет к людям, особенно интеллигентным, которые сейчас говорят, что Ленина нужно похоронить. Я не из этой интеллигенции, для меня Ленин значит то же, что для Ромена Роллана и для Бернарда Шоу. И я всю жизнь боролся за то, чтобы Ленин из героя рождественской сказки, которым его сделали враги во главе со Сталиным, снова превратился в настоящего живого человека и политика.
IX. — Любое произведение о Ленине должно было быть завизировано в Институте марксизма-ленинизма. А там сидели люди, которые не знали ничего, кроме «Краткого курса». С ними я находился в состоянии войны. А что такое война — это и разведка, и контрнаступление, и отступление, и тактические маневры. Первый вариант «Так победим!» запретили. Это 1965 год — накануне 20-летия Победы деятели искусства писали Брежневу письмо о недопустимости реабилитации Сталина. Олег Ефремов подписал, а мне не разрешил. Меня тогда должны были исключать из партии, вызвали для этого на бюро Фрунзенского райкома, Олег пошел со мной. На мой вопрос было отведено два часа, полтора из них Олег рассказывал членам бюро анекдоты и театральные байки. А там не только номенклатурщики были, а и ткачихи, и рабочие какие-то. Ефремова все любили. И благодаря ему у меня не отобрали партбилет.
X. В прошлую предвыборную кампанию был такой анекдот — приезжает Зюганов на дорогой машине в дорогой ресторан, открывает бутылку дорогого коньяка, закуривает дорогую сигару и крякает: «Твою мать, жалко, что Ильич не дожил». Действительно, жалко. Вернуться назад |