Другие журналы на сайте ИНТЕЛРОС

Журнальный клуб Интелрос » Русская жизнь » №15, 2008

Аккуратная, сладковато-рассеянная
Просмотров: 2678

Актриса Валентина Ивановна Мотылева, имя которой то и дело встречается на страницах пореволюционной и старой эмигрантской печати, была в 1920-е — 30-е годы хорошо известна публике и своей игрой в главных русских постановках на подмостках Парижа, и тем, что была женой прославленного художника Юрия Анненкова.
Мотылева родилась в 1893 году в Москве и прожила здесь безвыездно почти 30 лет. Семья была взглядов либеральных, политика никого из домашних не захватывала. Ко времени появления большевиков Валентина Ивановна имела уже изрядный сценический опыт: играла в постановках Федора Комиссаржевского, в полулюбительских антрепризах молодежного театра, а с начала 20-х — у Сергея Радлова в петроградском Театре народной комедии. Здесь она и познакомилась с будущим мужем.

Жизни в эмиграции Мотылева в этом интервью не касается. Историк Алексей Малышев, записавший беседу с актрисой в 1965 году в ее парижской квартире (точнее, в квартире, оставленной ей ушедшим от нее Анненковым), ограничил свои вопросы российской частью ее судьбы. Поэтому будет нелишним сказать несколько слов о деятельности Валентины Ивановны за границей.

Как большинство актеров-эмигрантов, постоянной работы она найти не смогла, поскольку постоянного русского театра в Париже не было. Но она была занята во многих громких спектаклях 20-х — 40-х годов. Играла в антрепризе Евгении Скокан (в театре «Альберт I»), где ставились «Певец своей печали» Осипа Дымова, «Эмигрант Бунчук» Всеволода Хомицкого, «Чудак» Александра Афиногенова, «Чужой ребенок» Василия Шкваркина, «Квадратура круга» Валентина Катаева (половина репертуара, как видим, — советская).

В 1938 году, когда на сцене Русского театра Юрий Анненков ставил набоковское «Событие», Мотылевой досталась важная роль Антонины Опаяшиной. В авторской ремарке Набоков, словно предвидя Валентину Ивановну в этой роли, описывает героиню так: «Это аккуратная, даже несколько чопорная женщина, с лорнетом, сладковато-рассеянная». Очень похоже.

В годы гитлеровской оккупации Анненков и Мотылева оставались в Париже. Он работал в кино, «одевая кинозвезд» (как впоследствии будет названа его мемуарная книга), она играла на подмостках «Театра русской драмы», созданного осенью 1943 года (председатель художественного совета — Сергей Лифарь). Первым спектаклем театра стала никогда не ставившаяся комедия Грибоедова «Замужняя невеста», оригинально доработанная и прямо-таки инкрустированная находками Николая Евреинова. На следующий год под немцами были поставлены «Цена жизни» Владимира Немировича-Данченко и «Меблированные комнаты Королева» — дореволюционный еще фарс С. Урайского.

После войны Мотылева много болела, десять лет провела в кресле-каталке в анненковской квартире, увешанной живописью из прежней жизни, радушно принимала гостей.

Скончалась Валентина Ивановна 2 июля 1978 года и похоронена на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

— У меня было три старших брата. В 1906 году я поступила сразу в третий класс гимназии. Появились новые подруги, новые занятия, началась новая, более самостоятельная жизнь, в которую события внешнего мира не входили вовсе, точно мы жили в некотором царстве, некоем государстве. Кончила я гимназию в 1912 году.
В июле 14-го года внезапно вспыхнула германская война. Москва как-то сразу наполнилась солдатами в бурых шинелях и щеголеватыми офицерами. И те, и другие ждали отправки на фронт. Толпы москвичей с цветами и флагами провожали их на вокзале. Волна патриотизма охватила Москву и всю Россию. И, выйдя из берегов, перешла всякое чувство меры: запрещена была музыка немецких композиторов, из театров изъяты все пьесы немецких авторов, из музеев вытащены картины немецких мастеров. Немецкие товары подвергались бойкоту так же, как и немецкий язык. Началась форменная вакханалия. Громили немецкие магазины из чувства высокого патриотизма, а предприимчивые граждане растаскивали и под шумок продавали своим знакомым украденные вещи по сходной цене. Патриотизм не знал уже более никакого удержу. Недаром говорится в известной пословице: «Заставь дурака богу молиться, он и лоб расшибет». В данном случае пословица била не в бровь, а в глаз. Так называемые патриоты, забравшись однажды в магазин роялей знаменитой старой немецкой фирмы Юлия Генриховича Циммермана, изрубили на куски все рояли, находившиеся в магазине. Не довольствуясь этим, они ворвались во все отделения фирмы на других этажах и стали бросать на улицу один за другим все рояли, находившиеся на складах. Рояли падали на мостовую и разбивались в щепки — к удовольствию толпы, стоявшей на противоположном тротуаре. Словом, получился абсурд и безобразие.

Помню, как-то летом я видела, как на Кузнецком мосту громили немецкий магазин пуховых изделий. Из распоротых подушек и перин летел пух, заполняя воздух как бы хлопьями снега. Тротуары были покрыты густым слоем снежного пуха, а вокруг зеваки, сами покрытые пухом с ног до головы, смеялись и подбадривали зачинщиков. Мне стало противно, и я ушла.

Однако к чести населения надо сказать, что объявились и настоящие патриоты. Жертвовались огромные суммы на нужды войны, устраивались концерты и спектакли с участием знаменитостей, делающих сборы на подарки солдатам. Частные лица открывали за свой счет лазареты, делались уличные сборы, приносившие большие суммы денег.
На офицеров и солдат девушки смотрели с обожанием, и когда появились первые раненые, эти девушки самоотверженно отдавали свои силы на уход за героями. В число самоотверженных девушек попала и я, поступив в частный лазарет купеческой вдовы Подушкиной. К сожалению, первый контакт с ранеными оказался для меня и последним: выяснилось, что я не могла переносить вида крови, а раскрытые раны вызывали во мне физическую тошноту. Мне предложили работу по хозяйственной части, но эта работа меня мало привлекала, тем более что в нашем лазарете оказалось 18 добровольных сестер на 20 раненых. Я подумала, подумала и покинула госпожу Подушкину. Тогда я решила пока что поступить в театральную студию для профессиональной подготовки. Театр с ранней юности был моей заветной мечтою. Я пошла к известному режиссеру Федору Федоровичу Комиссаржевскому и после экзамена сразу же была зачислена в труппу его учеников.

— А это было в каком году?

— В 1916 году.

— Может быть, расскажете о самом Комиссаржевском?

— Комиссаржевский был кумиром всей группы, и артистов, и учеников, был очень сдержанным, очень далеким от нас, ни с кем из нас в контакт не вступал, но был человеком с большим юмором, часто смешил нас всякими замечаниями. Прошло два с половиной года с начала войны, налаженная обывательская жизнь с виду как будто совсем не изменилась. Люди работали, ходили в театр, в кино, в гости, играли в преферанс. Можно было подумать, что война происходит на какой-то другой планете. В действительности же в жизни населения произошел постепенно за эти годы огромный сдвиг. Давно исчез из обихода елейный патриотизм 14-го года. Слухи, доходившие с фронта, были один хуже другого. Говорили о бесчисленных поражениях русских войск, о глухом недовольстве среди солдат, об измене пронемецкого элемента в армии. Втихомолку обвиняли немку Алису и ее советника Распутина в желании помочь врагу. Государя упрекали в слабости и попустительстве.

Эти слухи способствовали все нарастающей тревоге населения. Появление очередей говорило о недостатке продовольствия. В это тревожное время москвичей огорошила весть об убийстве Распутина. Слуху сначала не поверили. Потом, когда сомнения рассеялись, началось общее ликование. Появилась надежда, что с исчезновением злого гения наступит райское житие. Однако по прошествии некоторого времени население увидело, что райское житие что-то не приходит. Хвосты у лавок все удлинялись, а продовольствия становилось все меньше и меньше. В хвостах обнаруживалось недовольство, часто бурного характера. В атмосфере чувствовался накал, который требовал разрядки. Вдруг из Петербурга донесся слух о беспорядках среди солдат. Говорили, что целый полк с оружием в руках вышел на улицу. Другие полки будто бы последовали этому примеру, и образовалась целая армия вооруженных людей. Положение стало угрожающим. Царь отрекся от престола, и после целого ряда перипетий во главе России встал Керенский и образовалось Временное правительство.

— А вы не помните, что говорили о Керенском? Он считался героем?

— Боже, это был кумир. О нем говорили, как о каком-то высшем существе, который один только может спасти Россию. Говорили о его пламенных речах, о его темпераменте, о его необыкновенной работоспособности. Особенно дамы. Это было что-то вроде Собинова, любимого тенора. В общем, это была какая-то фигура очень уважаемая и даже обожаемая.

— У вас было три старших брата. Они интересовались политикой, участвовали в каких-то кружках?

— Абсолютно ни в каких кружках не участвовали, и политикой интересовались больше по слухам. Читали газеты, знали о каких-то событиях, но особенно они их не задевали. Каждый занимался своим делом.

— Вы мне раньше рассказывали об одном из них, в чем проявилась его революционность?

— Это было в детстве, когда мне было 10 лет. Тогда был в моде Горький. Брат носил косоворотку, сапоги. То есть воспроизводил облик маленького Горького. Потом у него было две-три прокламации в столе, смысла которых он, я думаю, сам не понимал, держал больше для фасона, для приятелей. А остальные братья абсолютно политикой не занимались.

— В течение первой половины 17-го года ваша артистическая деятельность продолжалась?

— Я еще была ученицей и ходила смотреть запоем каждый спектакль в театре, так что я домой возвращалась не раньше двенадцати. Все спектакли знала наизусть.

— А кто же в то время царствовал на сценах?

— Наш театр был молодежным, там никто не царствовал. Один и тот же актер мог играть сегодня главную роль, а завтра выходить в массовке.

— А вообще в Москве?

— Художественный театр. Качалов, Книппер, Германова, Москвин, Станиславский. Был в Малом театре Южин. Был Драматический театр, где ставили «Павел Первый», там очень прославился Певцов. Потом был театр Корша. Но этот был второго сорта. Хотя актеры там были замечательные. Но репертуар был для публики менее изысканной.

Слух о бескровной Февральской революции облетел всю Москву и всю Россию. Радости и объятиям москвичей не было конца. Надеялись, что теперь-то уж Россия вздохнет полной грудью и триумфальным маршем пойдет к победе. События начали развиваться с кинематографическим темпом. Ленин с товарищами вернулись в запломбированном вагоне из-за границы. Призыв к солдатам бросать оружие и возвращаться домой произвел на них магическое действие. Патетические речи Керенского о войне до победного конца мгновенно забылись. Фронтовики, побросав оружие, кинулись к железнодорожным путям, ведущим на родину. Офицеры, которые пытались остановить солдат напоминанием о военной дисциплине, убивались на месте. Началось стихийное бегство, которое не могли остановить ни Временное правительство, ни Керенский, ни тюрьмы, ни даже расстрелы. Произошел созыв Учредительного собрания. Но это не принесло ничего нового. Ленин со своими соратниками при помощи матросов сумели его разогнать и захватить власть в свои руки. Петербургу пришлось покориться и признать новое правительство. В Москве же объединившаяся группа юнкеров решила отстаивать старые военные традиции: или умереть с оружием в руках, или победить. Борьба была жестокой и упорной. Но бедные мальчики умерли геройской смертью после нескольких дней боев.

— А у вас не осталось воспоминаний об этих днях, о том, что вы сами видели?

— Как же, мне случилось быть невольной свидетельницей всего этого происшествия. Однажды, будучи уже актрисой, я была приглашена на вечеринку к моей подруге в Замоскворечье после спектакля. Я согласилась, так как на вечеринку должны были собраться интересные люди. Одевшись в лучшее платье, которое у меня осталось, сняв грим только наполовину, чтобы быть красивее, я пошла к остановке трамвая у Страстного монастыря. Вокруг пустого вагона толпились люди, о чем-то говорили — о беспорядках за Москвой-рекой, о выстрелах и об опасности ехать в эту сторону. Я было заколебалась, но желание попасть на вечеринку было так велико, что я пренебрегла опасностью, хотя выстрелы глухо уже доносились на Страстную площадь. Трамвай, наконец, тронулся. По мере приближения к Кремлю выстрелы участились, слышались даже разрывы больших снарядов. Стрельба вскоре сделалась непрерывной. Это и был тот последний, решительный, когда большевики уничтожили юнкеров из засады. Испуганные трамвайные пассажиры молили Бога о спасении.

До конечного пункта мы как-то доехали. На вечеринку я попала, но все было омрачено совершающимися событиями. Было уже не до веселья. В замоскворецкой квартире вся наша компания, 5-6 человек, отсиживалась несколько дней, так как стрельба все усиливалась. Телефон не действовал, я была без силы дать о себе знать моим домашним, которые даже не подозревали о моем намерении ехать в Замоскворечье. Я была в отчаянии.
Наконец, стрельба прекратилась. Я возвращалась пешком домой в противоположную часть города. Трамваи не ходили. Улицы были завалены грудами кирпича, стекла, одни дома были искалечены артиллерийскими снарядами, другие продырявлены пулями. Окон почти не было. Отвалившаяся штукатурка загромождала дорогу. На душе была тоска.

Когда я вернулась домой и мама увидала меня живой и невредимой, она упала в обморок. Все в доме были уверены, что я была убита.

В Москве началась новая эра. Большевистская власть энергично принялась за ломку старого строя. Появились какие-то учреждения с нелепыми названиями, закрылись наглухо магазины, продовольствие из лавок исчезло безвозвратно. Испуганные граждане сидели в своих нетопленых комнатах и боялись высунуть нос на улицу. Начался голод. Похудевшие обыватели с ночи становились в очереди за хлебом с плесенью или мороженой картошкой и часто уходили утром домой с пустыми руками, так как до них не доходила очередь. Иногда, в виде утешения, выдавали какие-то никому не нужные вещи, вроде крючков для удочек или банок для варенья.
Началось преследование нежелательных элементов — буржуев, интеллигентов, торговцев. Доносчики не дремали. Работа по вылавливанию врагов революции была поручена верным людям, составляющим чрезвычайную комиссию, или попросту ЧК. Пошли аресты, расстрелы, ссылки.

А ваша семья не пострадала?

— Как это ни странно, но никто из моей семьи не пострадал ни тогда, ни после. То есть страдали только от голода. Потом, будучи уже за границей, я узнала, что один мой брат был в тюрьме. Мне написали открытку, что Коля в больнице. Это был такой условный знак. И я перестала писать домой. До сих пор не знаю, что с ними — живы ли они?

Одно слово «ЧК» приводило в дрожь запуганных обывателей. Никто не знал, ложась спать, что с ним будет утром, так как ЧК в своем усердии переходили всякие границы. Голод вызвал появление мешочников, которые продавали по баснословным ценам продукты питания и топливо обезумевшим от голода и страха гражданам. Впрочем, пока еще вопрос топлива не стоял так остро. Топили мебелью, снятыми с петель дверями, деревянными перегородками. В большом ходу была также меновая торговля, причем самой ценной обменной монетой была соль, которая исчезла из продажи сразу и окончательно. Крестьяне нуждались в соли, чтобы делать мясные запасы. Товарищи солдаты и матросы, почувствовав себя хозяевами положения, безнаказанно безобразничали по городам и деревням. Начиналась гражданская война.

Наладив наскоро административный аппарат, правительство обратило особое внимание на культурно-просветительные события, главным образом, политического характера — митинги. Там с эстрады полуграмотные люди вдалбливали в голову обывателей ненавистную политграмоту, в которой лекторы сами были не очень тверды. За посещаемостью митингов следил пронырливый глаз чекистов. Декоративным оформлением этих культурных центров служили три элемента — кумач, еловые ветки и портрет Ильича.

— А в то время портреты других вождей тоже были?

— Были, конечно, но Ильич занимал самое главное место. Были и Троцкий, и Каменев, и Зиновьев, Антонов-Овсеенко и всякие революционные вожди.

— А портреты Сталина вы помните?

— Тогда я и фамилии-то его не знала. Он был совершенно в тени. Митинги происходили по большей части в парадных залах реквизированных особняков, где роскошь лепных стен, хрустальных люстр, зеркальных окон резала глаз в соседстве с кумачом и наскоро сколоченной эстрадой.

С новым декоративным стилем мне пришлось познакомиться позже очень близко. В то время Москву наводнил новый элемент — солдаты во вшивых шинелях, вернувшиеся с фронта и из плена, и беженцы со всех концов России с изможденными лицами, с котомками и с узелками за спиной. Откуда и куда они шли, никому не известно. Гражданская война гнала их с ребятишками из насиженных мест с жалким скарбом. Новый элемент был настолько многолюден, что правительству пришлось организовать учреждение под названием Центропленбеж. Центропленбеж сыграл в моей жизни некоторую роль.

Получая в театре гроши, да и то с опозданием, мы, актеры, буквально голодали, так как на мешочников у нас не хватало средств. Один наш коллега по театру, человек предприимчивый и энергичный, свел близкое знакомство с нужными людьми, которые поручили ему составить труппу, чтобы обслуживать культурные запросы пленных и беженцев. Труппа была составлена без промедления из нас и актеров бывшего театра Комиссаржевской. Приготовив наскоро несколько пьес, мы приступили к делу. О качестве спектаклей говорить не приходится. Но там было несколько актеров, впоследствии ставших знаменитыми.

— Кто же эти актеры?

— Я их помню совсем мальчиками, они пришли в студию все в студенческих фуражках. Игорь Ильинский, например, который сейчас занимает почти первое положение в советской России, — я его видела здесь в Шатле в «Плодах просвещения» во время гастролей, спектакль был довольно средний, но он просто выделялся из всех актеров, потом Кторов, теперь артист Художественного театра. Мне даже странно было видеть этого мальчика, которого я не видела с 20-х годов. Уже взрослый мужчина с седыми волосами, почтенной внешности. Но встретились мы (в Париже. — Ив. Т.) очень хорошо, вспоминали старые спектакли, старые встречи.

Спектакли нашей труппы, конечно, были очень плохие, но они имели успех у неискушенных зрителей. Эти спектакли справедливо назывались халтурными, но не мешали нам работать всерьез в нашем основном театре. Они занимали у нас только дневные часы, да и то далеко не ежедневно, а в театре мы играли по вечерам. Халтура разрослась пышным цветом и по другим театрам, так как давала дополнительный заработок, а иногда даже и паек. Только один раз халтура сыграла с нами злую шутку в одном из важнейших этапов нашего театра и поставила нас под угрозу увольнения.

— Ваш театр назывался тогда как?

— Он продолжал называться Театром Комиссаржевской, руководил нами Василий Григорьевич Сахновский. Но помещение было все то же, актеры были все те же и, так сказать, направление театра было все то же.
Так вот, помещение было слишком мало и но для громоздких революционных пьес, больших народных сцен. Наш режиссер Василий Григорьевич Сахновский подал в Наркомпрос заявление с просьбой о предоставлении ему более обширного и более оборудованного технически театра. Наркомпрос пошел Сахновскому навстречу, но сказал, чтобы был показан спектакль, подходящий требованиям революционного зрителя. Была выбрана пьеса Каменского «Стенька Разин». Не теряя времени, приступили к репетиции.

Чтобы не ударить лицом в грязь перед Наркомпросом, были приглашены на главные роли известные артисты из других театров — Николай Знаменский из Художественного на роль Стеньки и Алиса Коонен, премьерша Камерного театра, на роль персидской княжны. В качестве постановщика народных сцен в театр вошел знаменитый мастер этого дела Александр Акимович Санин. Работа закипела. К назначенному сроку спектакль был готов.
На беду в этот же самый день Центропленбеж назначил спектакль где-то за 20 верст от Москвы на какой-то фабрике. Как ни убедительны были наши доводы, наша просьба отменить спектакль осталась напрасной. Но нам было обещано, что лошади будут поданы вовремя, и к 6 часам вечера мы будем доставлены в Москву. Спектакль окончился к сроку, но мы с ужасом узнали, что лошади уехали в другой центр с другой труппой. Мы очутились в отчаянном положении. Все мы были заняты в показательном спектакле, на котором должна была присутствовать вся знать Наркомпроса во главе с комиссаром театра товарищем Каменевой, сестрой Троцкого. Ожидание было невыносимым и казалось бесконечным.

Наконец лошади приехали и мы, давши кучерам на чай, понеслись в Москву. Приехав в театр, мы узнали, что первый акт уже начался с опозданием из-за нашего отсутствия. Мы, как воры, прошмыгнули в общую уборную. Когда первый акт кончился, мы с ужасом увидели, что все лица, причастные к театру, от режиссера Сахновского и Санина вплоть до сценических рабочих и даже пожарных были выпущены на сцену. К счастью, первый акт состоял из народной сцены, и наше отсутствие не было катастрофическим. Быстро загримировавшись и одевшись, мы приступили ко второй картине. Спектакль прошел с большим подъемом. Экзамен был выдержан. Сахновский получил в свое распоряжение театр «Эрмитаж», который отныне стал называться Показательным.

Ввиду успеха «Стеньки Разина» художественный совет театра решил нас не увольнять, а всего лишь объявить публичный выговор. В Показательном театре выступать мне не пришлось, хотя я была уже ангажирована в труппу. Мой брат архитектор был переведен на службу в Нижний Новгород, и они с мамой начали готовиться к отъезду. Передо мной стояла дилемма — ехать с семьей и порвать с театром или же остаться в Москве и играть в Показательном. Я выбрала последнее. Правда, жизнь в Москве не предвещала ничего хорошего. Наша квартира, ставшая почти нежилой из-за холода и нагроможденных ящиков и сундуков, находилась в рабочем районе, и возвращаться вечером домой было страшновато. К тому же в Москве появились грабители под названием прыгунчики, которые надевали ходули и брали свою жертву на испуг, а потом раздевали догола. Целые толпищи беспризорных ходили по улицам, не давая спуску прохожим. Уплотнение в Москве было колоссальным, и нанять комнату где-нибудь в центре было невозможно. Я потерялась и не знала, что делать. Судьба сжалилась надо мной. Мне представилась возможность уехать в Питер и поступить в Театр народной комедии. Комната в опустевшем городе мне была обеспечена. Я погоревала о разлуке с любимым театром и старыми товарищами, втиснулась в переполненный солдатами и матросами поезд и уехала в Петроград. Это было весной 1919 года.

— Какие пьесы были в репертуаре Театра народной комедии?

— Это был совершенно особенный театр. Режиссером и основателем его был Сергей Эрнестович Радлов. Труппа состояла из молодых драматических актеров и циркачей. Так что пьесы делались специально для этого. Циркачам давали возможность показывать их искусство, а мы говорили текст. Потом был приглашен Миклашевский. Этот театр очень нравился Горькому. Спектакли давали в Народном доме, где всегда были аншлаги.

Одновременно я поступила еще в одно замечательное учреждение. Тогда в страшном почете были милиционеры. И вот милиционеры образовали и драматическую студию, и балетную студию. Какие-то большие писатели читали там лекции милиционершам. Александр Блок там читал. А почему? Потому что там давали очень хороший паек. И вот образовался там же театр, который состоял в большинстве своем из актеров Александринского театра, и там игрались такие типичные пьесы, которые шли во всех театрах, что называется, ходовые пьесы. Там участвовали блестящие актеры Кондрат Яковлев, Корчагина-Александровская, Вивьен, Смолич. Спектакли были абсолютно слаженные, потому что играли их тысячи раз, так что мы с двух репетиций ехали в Павловский театр — там шли спектакли летом — и возвращались домой с гонораром в кармане. Для меня этот опыт был очень полезен, потому что до сих пор я работала в студийных театрах, где много обсуждали за столом, где искали какие-то решения, дискутировали, а тут попросту за две репетиции нужно было сделать спектакль. Для меня это было очень полезно как упражнение.

— И как долго вы там работали?

— Я в Петрограде жила с 19-го по 21-й год.

— При каких обстоятельствах и когда вы уехали из России?

— Я уехала из России, будучи замужем за художником Анненковым, в 24-м году. При каких обстоятельствах? Во-первых, жизнь художника в России была очень неинтересной, потому что надо было делать или портреты вождей, или какие-то картины на тему революции, что мужа не привлекало. А так как он учился в Париже до войны, то это была его большая мечта. И вот в один прекрасный день пришло разрешение выехать в Париж. Между прочим, я совсем не думала, что мы в Париже останемся. Я думала, пройдут 2-5-6 лет, и мы вернемся в Россию. Но обстоятельства сложились так, что мы остались навсегда в Париже.

Предисловие и публикация Ивана Толстого

Архив журнала
№13, 2009№11, 2009№10, 2009№9, 2009№8, 2009№7, 2009№6, 2009№4-5, 2009№2-3, 2009№24, 2008№23, 2008№22, 2008№21, 2008№20, 2008№19, 2008№18, 2008№17, 2008№16, 2008№15, 2008№14, 2008№13, 2008№12, 2008№11, 2008№10, 2008№9, 2008№8, 2008№7, 2008№6, 2008№5, 2008№4, 2008№3, 2008№2, 2008№1, 2008№17, 2007№16, 2007№15, 2007№14, 2007№13, 2007№12, 2007№11, 2007№10, 2007№9, 2007№8, 2007№6, 2007№5, 2007№4, 2007№3, 2007№2, 2007№1, 2007
Поддержите нас
Журналы клуба