Другие журналы на сайте ИНТЕЛРОС

Журнальный клуб Интелрос » Русская жизнь » №21, 2008

Мальчики и матери
Просмотров: 2134

 

I.

Татьяна с сыном ушли ловить рыбу, объяснил молодой человек. Спрашиваю: «Вы кем ей будете?» — «Сожителем!» — гордо ответил Володя. Он надел сапоги, и мы пошли за Татьяной через большой, с аккуратными постройками, двор крупного фермера Карсакбаева, — чистый, выстланный свежим сеном двор. Володя хвалил пруд, устроенный на задворках, и хозяина, который пускает ловить рыбу; приветливо улыбались работницы с граблями, золотилось сено, меня задержала баба Катя — старая казашка с высоким сооружением на голове, сложенным из оренбургских платков: вы кто да откуда, — поселок Южный стоит на отшибе, и о каждом приезжем принято любопытствовать.

Вернулся Володя: «Не пойду, сказала! Сами уговаривайте». Я прошла по узкой плотине, поздоровалась с детьми, — чуть дальше сидела на камне женщина смутного возраста в детской вязаной шапке с помпоном. Сидела, ссутулившись, угрюмо смотрела в воду. В красном ведре плескались два ратана.

«Я устала очень, — глухо сказала она, не повернув головы. — Меня в районной газете каким-то маньяком выставили. Зачем, я не понимаю, я не верю никому». Я заныла про две тысячи километров между Москвой и Магнитогорском и что не все журналисты сволочи. «Вы поймите, — повторила Татьяна, — я очень устала».

Вздохнула, поднялась и начала сворачивать удочку.

II.

«Не знаю, как вам добраться. Двадцать хижин на отшибе и плохая дорога», — сказал районный прокурор Катков. Оказалось не двадцать, а все семьдесят, но в поселок Южный действительно не ходит рейсовый транспорт, только школьный автобус. Дорога — грунтовка. Как же вы до райцентра добираетесь? — спрашиваю жителей. Пешком до совхоза, а там маршрутки. — Но до совхоза двенадцать километров?! — Да пешком, пешком, — или за сто пятьдесят рублей подвезут. Это если они есть, сто пятьдесят. На Южный нет даже указателя, и мы с водителем поначалу пропустили поворот и проехали по прямой лишних пятьдесят километров.

16 августа в Южном произошла двойная трагедия: 17-летний Витя  Ч. изнасиловал (или пытался изнасиловать, — как ни странно, до сих пор нет четкого представления) 7-летнего соседа Сережу, в тот же вечер Татьяна, мать Сережи, подожгла дом, в котором сгорела 47-летняя Роза, мать Вити и еще четверых детей, которых, слава Богу, в тот момент дома не было. Подожгла, подперев дверь поленом, убедившись, что Роза находится в доме. Заголовки уральских СМИ пестрят словами «вендетта» и «суд Линча», идет следствие, Витя в СИЗО. Татьяна — подозреваемая в умышленном убийстве, ей грозит от 6 до 15. Пять дней она отсидела в ИВС, потом отпустили под подписку о невыезде, как мать ребенка-инвалида, ранее не привлекавшуюся, не состоящую, имеющую положительные характеристики.

Чтобы нанять адвоката из района, продали единственную корову.

III.

Предупреждали: семейство того, употребляет. Таню, несколько одутловатую, с низким, хрипловатым голосом, выглядящую старше своих 37 лет, и впрямь можно по первости принять за пьющую, — но она показывает плотный извилистый шов под подбородком: несколько лет назад вырезали лимфоузлы и вставили какую-то пластинку в трахею, — оперировали в Магнитогорске, диагноза, правда, не помнит, сложное научное слово. «Судьи поначалу решили, что я такая же, как Роза, а потом разобрались», — говорит она. В доме нет особой зажиточности, зато есть воля к быту: гостей не ждали, но сияют чистые полы, на креслах свежие кружевные накидки. В гостиной серебрится новый плоский телевизор, в спальне, на веревках сушится добротное белье. Вижу, как трепетно возятся с младшим сыном, 4-летним Ильей (у него детский церебральный паралич) — чистенький, ухоженный, зацелованный мальчик в коляске. Нет, это явно не люмпенизированная семья, — и скорее выпивающая, чем пьющая. Сожитель Володя Попов оказывается вовсе даже мужем, отцом Сережи и Ильи, просто брак не зарегистрирован, а сожителем его впервые обозвали в милиции, — нехорошее слово, соглашаемся мы, неприятное.

А главное — Володя работает. Неизвестно, как и чем жила бы семья сейчас, если бы не тот же знаменитый Карсакбаев, один из самых уважаемых в области фермеров, поставщик кумыса в Москву. В город перебираться нет нужды — Володя зарабатывает (сообщил не без гордости) в среднем 22 тысячи, а можно сделать и до тридцатки, если что — можно взять взаймы, хозяин всегда входит в положение.

IV.

Соблазнительно рассуждать, какими медийными тропами пряные городские пороки проникают в самую что ни на есть южноуральскую глубинку, в кондовый хуторской уклад, и нет ли здесь, к примеру, растленного влияния Магнитогорска — города богатого, брутального и неуютного, он в 60 километрах от Южного. Однако нет, здесь не ветер, но почва: Витя  Ч., конечно, никакой не педофил и не гомосексуалист, а всего лишь ранний алкоголик и деградант, — «вялый от водки, и скучный от водки, и от водки чувствующий себя подлецом» (Глеб Успенский); он совсем нехорош собой, как только может быть нехорош болезненный, отстающий в развитии (иные так и говорят — «да олигофрен!») сын сильно пьющей матери, которая «ни на одну пенсию детям даже плавки не купила». Отец Витька тоже пил, и в советские еще времена гостил в ЛТП, но худо-бедно держал семью, а несколько лет назад, обнаружив у себя обострение туберкулеза — обильно пошла горлом «черная кровь» (все повторяют про черную, черную кровь) — повесился на ремне, — и уже после этого Роза пошла во все тяжкие. Репутация у Витька — при всей деревенской снисходительности к разного рода асоциальностям — была самая мрачная: «Совсем плохой парень. Работать он, ишь, не может, а напиться, украсть, подраться — запросто!» «Вы бы видели, — брезгливо сказал прокурор Катков, — ему семнадцать, а выглядит за сорок». Все просто и грустно: девушки брезгуют, организм требует, в томный августовский день под рукой оказывается прелестный Сережа с длинными золотыми ресницами.

Мог бы оказаться и раньше — Витек в дом заходил запросто, и по праву близкого соседства, и по отдаленному родству: его старший брат — племянник Татьяны. Володя иногда брал его на работу — подсобить, помахать лопатой, Татьяна подкармливала, отдавала донашивать мужнины рубашки. «Да он был нормальный, — говорит Татьяна, — не идиот, безобидный», — и сама верит, надо же в первую очередь себе как-то объяснять, почему такой парень был своим в доме.

Они пили чай у двоюродной сестры — отмокали после дня рождения, Сережа оставался дома с Витьком. Курили на крыльце — «и вдруг меня как ожгло изнутри», говорит Татьяна, совсем непонятная, но острая тревога, она помчалась домой. Витек увидел ее в окно и торопливо вышел навстречу — в штанах, но со всем генитальным хозяйством навыпуск. «Ты что это? — закричала она. — Ты как это?» — «Я сикать хочу», — застенчиво сказал Витек и убежал.

Сережа плакал, ему было очень стыдно говорить, он долго мучился, прежде чем произнести это непроизносимое, но все-таки сказал: «Мама, меня Витя трахал». (Здесь Татьяна начинает всхлипывать, а Володя стискивает кулаки.)

Витька, конечно, отловили и били, потом догнали и снова били, «хотя, знаете, кого там бить? ведь сморчок, смотреть не на что!» — и как знать, чем бы все закончилось, если бы не подоспели из района милиция и скорая, вызванные Татьяной. Врачи бегло осмотрели Сережу и сказали явиться в райцентр на обследование, а милиция увезла Витька.

Но через несколько часов она вернулась — уже за Татьяной.

V.

Наревевшись, отрыдавшись, кое-как успокоив сына, Татьяна с сестрой пошли в магазин за поллитрой — «снять стресс».

И когда шли обратно мимо дома Ч-х, у окна стояла, покачиваясь, пьяненькая улыбающаяся Роза.

Сейчас Татьяна называет ее не по имени, а протокольным словом «сожженная». В окне стояла «сожженная» и кричала Татьяне: «Танька! Твой сын теперь пидарас! Его все будут в жопу е...ать!»

Ей было весело, смешно.

Так рассказывает Татьяна, и двоюродная сестра подтверждает: стояла в окне, глумилась, радовалась. (Это Роза-то, Роза, та самая, которую Татьяна, было дело, два раза «спасала от верной смерти, отхаживала — бегала искала самогонку, чтобы ей в рот залить»!)

Растерзать? Растерзать! Но дверь была заперта изнутри.

Татьяна принесла соломы, обложила дом по периметру — и подожгла. Роза все видела, она сто раз могла бы выбраться, — в доме, как рассказывают, несколько окон были без стекол, но она не сдвинулась; она могла бы выбраться и тогда, когда Татьяна ушла искать полено, чтобы подпереть им дверь. То ли боялась попасть в руки Татьяны, то ли просто плохо понимала, что происходит. Не металась она и в последние минуты жизни, на помощь не звала — обугленный труп пожарные нашли на диване, сидела ровно, аккуратно. (Уже когда дом полыхал, односельчанка, свидетельница Лысикова, отпихнула полено и попыталась открыть дверь — но она по-прежнему была заперта изнутри.)

Теперь что же: Татьяна, плача, говорит, что убивать не хотела, а хотела попугать, — «от сердца говорю: не хотела!» — ну и чтобы она заткнулась, наконец, чтобы замолчала; говорит также, что представляла себе, собирая сено для поджога, как Сережа будет ходить в школу мимо этого дома, а неуязвимая Роза вот так же встанет у окна и начнет кричать ему, маленькому, про жопу и пидараса, — и что не будет на нее никакой управы, и не будет спасения. «А бревно, — говорит она, — я положила, чтобы оно горело, я не подпирала эту дверь-то, не подпирала я ее!» — говорит и, похоже, сама верит, что полено — горючее не хуже бензина.

Самое загадочное: экспертиза установила, что дом загорелся изнутри, из сеней. «Ты в окно к ней, что ли, влезла?» — спрашивал следователь. Но там были такие узкие окошки, что громоздкая Татьяна застряла бы уже в шее. (Роза-то пролезла бы, она была худенькая, как подросток; жительница Южного, встретившаяся на окраине, сказала про покойницу не без зависти: «Испитая вся — а девочка девочкой! у нее и грудки стояли, и мужикам нравилась, ведь в темноте лица не видно».)

Вину свою в поджоге Татьяна признала, но считать себя виновной в умышленном убийстве — отказывается. «Кто бы в душу мне заглянул! Не хотела я ее убивать, не хотела!»

...Из-за ареста Татьяны Сережу так толком и не обследовали, и семья не знает, был ли, что называется, факт изнасилования — или только попытка. «Вот сидят два следователя. Один следователь пишет постановление о моем задержании, другой пишет мне документ завтра явиться с Сережей к врачам на экспертизу». Володе не с кем было оставить Илью, он постоянно под присмотром, на бабушку же можно оставить совсем ненадолго. Когда ее выпустили — три дня уже прошло, Володя с сыном сходили в баню и решили, что поздно, врачи следов не найдут. Возили к психологу, она прописала успокоительные таблетки. Люди в поселке относятся в высшей степени сочувственно, с пониманием, и учителя, и товарищи, никто не напоминает, не дразнится. Сережа почувствовал это всеобщее тепло и даже немножко разбаловался, например, порвал целых три альбома для рисования, когда у него не получался рисунок. «Ну я и не куплю ему больше альбомов», — говорит Володя. «А я куплю», — твердо говорит Таня.

Когда ее увезли, жители села написали письмо в прокуратуру с просьбой освободить Татьяну до суда, — подписались все, кого застали дома, и даже старшая, 23-летняя дочь Розы. За Витька никто никого не просил.

VI.

В Южном немногие скорбят о Розе, — но и Татьяну не все поддерживают безоговорочно. Вот если бы она Витька — тогда да; самосуд над педофилом — милое дело! Для него вспомнится уместный ветхозаветный императив, проявится сдержанное, но почти единогласное общественное одобрение. Совсем недавно в Екатеринбурге городской родительский комитет (общественная организация) пообещал премию в сто тысяч рублей каждому, кто доставит педофила в милицию, и один — студент, обнаруживший на железной дороге насильника и девочку, — уже благополучно награжден. Но куда интереснее обещание этого же комитета заплатить полмиллиона руб-лей всякому, кто при задержании ранит педофила или нанесет ему какое-то члено-вредительство, — правда, это уже называется не премией, а «вспомоществованием на адвоката». Спонсоры охоты — предприниматели, уральские «реальные челы», так они заботятся о безопасности своих и наших детей. По всему судя, легендарный «Город без наркотиков» обещает прирасти «Городом без педофилов».

Граждане-родители коротки на расправу — но кто их осудит, кроме Уголовного кодекса? Их ярость — благородная. Часто под раздачу попадают гастарбайтеры — такие же, как и Витек, деморализованные лютым телесным голодом. В Омской области до смерти забили ногами 40-летнего узбека: чин чинарем выпивали на берегу, привели на ночлег, как человека, — а ночью он, глядь, шестилетнюю дочку хозяев раздел и стал гладить. Милиционеры чудом успели спасти от самосуда 34-летнего таджика в Егорьевском районе Мособласти, после того как он заманил конфетами и изнасиловал 6-летнюю Настю. Впрочем, не только гастарбайтеры: в Казахстане отец 9-летней девочки зарезал в поле бомжа-насильника, в Москве родители пострадавших мальчиков сильно изуродовали 27-летнего педофила из Южного Медведкова. И Витек Ч. вполне мог бы оказаться в этом славном коллективе жертв собственной похоти, а Таня и Володя, отправившись в пенитенциарные заведения, мгновенно стали бы местночтимыми праведниками, — но вышло иначе, погибла мать Витька, а сам он живой и целый, и есть подозрение, что его придется отпустить — несовершеннолетнего, умственно и, по всей вероятности, психически неполноценного, а, в сущности, глубоко несчастного, жалкого парня, не оставившего о себе ни одного воспоминания, которое не было бы окрашено презрением и брезгливостью.

В деле поселка Южный сюжеты изнасилования и мести разведены: Роза ответила не за сына — она за себя ответила. По народной этике мать за сына не вполне ответчица, максимум, что ей грозило бы, — неприязнь односельчан, хотя чаще случается жалость, «бедная, себе на голову выкормила». Нет, к Розе не ломились с ломами поселковые погромщики, не набрасывалась на нее обезумевшая Татьяна — но в бессмысленном пьяном глуме Роза стала выглядеть соучастницей и подельницей своего сына. Конечно, пьяная баба своему языку не хозяйка, но странно ждать понимания и адекватного поведения от убитой горем Татьяны.

Но и в канонический сценарий народного самосуда дело Татьяны  К. не укладывается, даром что Татьяна выглядит «завершившей гештальт» — продолжившей незаконченную расправу над насильником. Деревенский самосуд — почтенное коллективное дело: «мир порешил», — по общей тесноте существования индивидуальное возмездие случается довольно редко. Наиболее яркий из последних самосудов — «краснопольское дело»: под Нижним Тагилом двое 18-летних ублюдков, уже отсидевших, терроризировали село. Воровали, били, глумились — их боялись, но ситуация была, как в Южном: ближайший участковый — за десять километров. Туда, за десять километров, их и гнали из Краснополья, связав веревками, после того как они забавы ради изнасиловали двух старух. Ублюдков отпустили на следующий день, потому что бабушки не смогли написать заявление, а одна из них, направленная на экспертизу, через неделю умерла, как все считают, «от стыда». Ошалев от безнаказанности, грабили детский сад, убили молодого сторожа, — и здесь уже в дело вступил отчим погибшего и его друзья. Судей было семеро, судили в лесу, на поляне. Одному дали нож и заставили убить другого, а потом заставили повеситься на ременной петле от пилорамы. Народные мстители (один из них — учитель, двое — воевали в Чечне) получили сроки от 3 до 8 — но, кажется, не жалеют об этом.

VII.

Петербургский писатель Александр Мелихов в эссе «Зов предков» писал: «...утратив эмоциональную связь с общиной, с миром, крестьянин утрачивал и всякий интерес к вопросу о том, что справедливо, а что несправедливо, и принимался чинить суд и расправу по принципу „чего моя левая нога пожелает“. А уж радетелем справедливости его не мог бы назвать даже самый большой поклонник народной правды. Возможно, это справедливо для всякого атомизированного общества... В обществе, живущем по принципу „каждый за себя“, сколько ни делегируй ему полномочий на суд и расправу, убийство соседа сделается неизмеримо более частым явлением, нежели убийство мироеда, уголовного авторитета или наркоторговца».

Вот оно и началось.

Поселок сельского типа Южный — странное межеумочное образование: не село, не деревня, даже не «пгт» — а разросшийся совхозный хутор, в каком-то смысле — остров посреди суши. Дома на центральной улице выглядят крепкими, справными, но озадачивает количество брошенных жилищ — хорошие бело-кирпичные пятистенки с выбитыми окнами, без крыши. В девяностые многие уехали, бросая жилище, — теперь, когда фермеры обеспечивают неплохой работой, начинают возвращаться, осваиваются заново. Большинство домов — не частная собственность, а муниципальное жилье, и семья Татьяны легко расширила жилищное пространство, переехав в двухквартирный дом с водопроводом и небольшим огородиком. Почти все жители — наемные рабочие, тот самый «деревенский пролетариат», о котором писал Глеб Успенский. Впрочем, Успенский не мог предвидеть до каких масштабов дойдет люмпенизация крестьянства, что подростковый алкоголизм не будет считаться чем-то из ряда вон выходящим, а к угрозам радикально спившейся женщины нужно будет относиться всерьез.

У жителей этого острова — тоже межеумочное сознание. Хуторские — но без хуторской морали, изолированные от большой земли бездорожьем — но не сплоченные изоляцией, вроде бы и работящие — но не способные завести собственность, беспредельно зависимые от «хозяина» (ладно, хоть с ним повезло), начальства, не верящие ни в закон, ни в справедливость, ни в знание. Женщина поджигает дом обидчицы еще и потому, что нет в поселке никаких механизмов общественной саморегуляции, потому что никто, кроме мужа, не вступится за мальчика, которому ходить в школу этим маршрутом.

А в других случаях — напротив, поражает кротость несчастья, привычка к одинокому его переживанию. Вот Татьяна радуется: недавно был ВТЭК, Илюше дали инвалидность до 18 лет, — а четыре тысячи пенсии — большое подспорье. Когда я спрашиваю, вози-ли ли мальчика в Челябинск, в Мос-кву (он умный, веселый, живой, и это пробивается сквозь физическую скованность), в хорошие реабилитационные центры, они удивленно пожимают плечами: это же большие деньги. Денег нет — нечего и пытаться, нечего биться, незачем. А искали? Нет, не искали, а где искать? Также Татьяна почему-то была уверена, что суд присяжных — это за деньги подсудимого, и заикаться нельзя. И не то чтобы в поселке нет грамотных — нет самой привычки обращаться к сельскому миру хотя бы за информацией; хотя в моменты потрясений этот мир сам организуется и собирает, к примеру, прошение об облегчении Татьяниной участи и проявляет удивительный такт в отношении пострадавшего мальчика.

Татьяна ждет суда, ловит рыбу, провожает Сережу на прогулки. На допросы ее почти не вызывают (это же надо присылать машину), а психиатрическая экспертиза, по ее словам, длилась пять минут, — спросили, какое число сегодня, и помнит ли она, что делала. Все помнит, за все отвечает, но еще не решила, что страшнее, — то, что случилось с Сережей, или то, что сделала она. Считает, что Сережина жизнь теперь «покалечена», Розу жалеет, жалеет себя, детей, свое несветлое близкое будущее. Спрашиваю, считает ли она поджог «актом справедливости». Задумывается. «Да какая справедливость? Не надо было... Витька-то не пострадал», — а на пепелище Розиного дома гуляет одинокая белая курица.

Архив журнала
№13, 2009№11, 2009№10, 2009№9, 2009№8, 2009№7, 2009№6, 2009№4-5, 2009№2-3, 2009№24, 2008№23, 2008№22, 2008№21, 2008№20, 2008№19, 2008№18, 2008№17, 2008№16, 2008№15, 2008№14, 2008№13, 2008№12, 2008№11, 2008№10, 2008№9, 2008№8, 2008№7, 2008№6, 2008№5, 2008№4, 2008№3, 2008№2, 2008№1, 2008№17, 2007№16, 2007№15, 2007№14, 2007№13, 2007№12, 2007№11, 2007№10, 2007№9, 2007№8, 2007№6, 2007№5, 2007№4, 2007№3, 2007№2, 2007№1, 2007
Поддержите нас
Журналы клуба