Другие журналы на сайте ИНТЕЛРОС

Журнальный клуб Интелрос » Русская жизнь » №16, 2008

Пусть сильнее грянет буря
Просмотров: 2108

Где-то, кажется, стреляли, а я не знаю и не интересно.
Блок

 

I.
Удушливым летним вечером 1998-го я под дождем бежал в гости. Мне нужен был Варсонофьевский переулок возле Лубянки, где в прежние революционные годы казнили людей, а теперь одну только архитектуру. Я пришел прежде, чем толком промок, поздно, но все равно вовремя — у хозяина дома, художника, всю ночь тянулись скучно-почтенные интеллигентские разговоры. За плотно закрытым окном большой буржуазной квартиры что-то выло, звенело и грохотало, вроде бы ливень усиливался, но споры о современном искусстве были намного страшней непогоды. Впрочем, перформанс и дискурс по-своему убаюкивали не хуже дождя, и я чуть не заснул за столом. К утру, все допив и кое-как выйдя на улицу, я сонно крутил головой — и не сразу поверил всему, что увидел. Кто-то громадный, кто-то взбесившийся, неуклюжий погулял по дороге, набросав на нее электрических линий, деревьев, столбов, битых стекол. Москва была разорена и побита. Ночь, видимо, была исторической. Я все пропустил. Осторожно петляя между мертвыми ветками и оголенными проводами, я и радовался, и боялся. Стихия прекрасна, если ее торжество длится где-то за окнами, а ко времени вашего выхода из дому все уже кончилось и притихло. «Вольво» без лобового стекла, бутик без витрины, город без пробки с толкучкой: гулять по Москве лучше всего в первое утро после катастрофы. Чужой катастрофы. Ураган пролетел мимо меня, и потому результатом его разрушений я мог с тайным облегчением наслаждаться.

 

II.
Всякому, кто бывал в старых волжских городах в начале двадцать первого века, известен их сокрушительный вид, погребальный пейзаж. Кран, пустырь, кран, пустырь, строительные заборы, бытовки, чуть дальше — новенький, разноцветный, красно-зелено-фиолетовый офисный центр с боулингом и кофейней. Дальше советская школа, за ней еще одно строительство, и в конце улицы — последний деревянный дом в два этажа, по которому еще нет распоряжения. Но оно скоро будет, конечно. Повсюду реклама жилья — элитного, разумеется, каким оно еще бывает. На остатки выселенных улиц, грустных, подгнивших и низких, наступают пентхаусы класса премиум-люкс с многозальным кинотеатром в сортире. Еще несколько жирных, финансово благостных лет — и большинства русских городов физически не останется. Кто их сжирает? — этот вопрос не может не мучить, когда осваиваешься на местности и понимаешь, что как только освоишься — так сразу же и попрощаешься. Власть! Во всем власть виновата, тупая, продажная и бездарная! — вечный ответ, положенный интеллигентному человеку, был у меня наготове на все случаи жизни. Власть ураганом идет по России, реставрируя один капитализм, а все остальное снося, как и пугали в советском учебнике. Что ж, мы ответим ей встречным душевным движением — ласково пожелаем распада и зла, крушения и катастрофы, да как можно скорее, чтобы хоть что-то успеть вытащить из-под ее жерновов и спасти. Наше крушение будет лучше и нравственней вашего; правда, оставшийся деревянный дом кто-нибудь все равно под шумок подпалит, но на его месте — если и вас уничтожить, конечно — будет что-то прекрасное.

 

III.
Русская интеллигенция два раза желала уничтожения того государства, в котором жила, и в обоих случаях праздновала недолговечную мстительную победу. Теперь, утаптывая дорогу, проложенную десятыми и восьмидесятыми годами, культурные люди заново формулируют обвинения и шепчут проклятья. А и правда, весь уклад русской жизни двухтысячных, как и позднесоветский, и позднецарский, буквально вопиет о том, чтобы его отменили, буквально смели. Сейчас, как и всякий раз, кажется, что гаже уже быть не может. С «офисным центром», к обзаведенью которым свелась вся вообще публичная, государственная и социально заметная деятельность, хочется поступить, как с судейскими в доме в «Дубровском» — запереть двери и сжечь, если кого и вытаскивая и спасая, то только кошечку с крыши. Официальному бормотанию телевизора никто не верит, фарцовке газом — никто не сочувствует, распада страны на 15 каких-нибудь новых республик стало модно желать, и даже когда очередная нациствующая территория из числа бывших ССР в остром приступе незалежности начинает буянить, симпатии всей образованной публики — на ее стороне. Начальник хуже, чем кто угодно. И все-таки есть в этой логике своя слабость. Ибо действие, после того как злодеи все убраны и опозорены, упрямо заворачивает не туда, вызывая траурное недоумение интеллигенции. Казалось бы, буря уже сделала свое дело, закоротила одним рваным проводом и «сильную власть», и «стабильность», и «поддержание надлежащего правопорядка». Но на месте «Делового двора» возникает «Наркомат тяжелой промышленности», а взамен Наркомата — «Сдача внаем под офисы» и прочее вечное возвращение. Начальство умерло, да здравствует начальство, да еще гаже прежнего. Может быть, праздник непослушания помогает движению совсем иного сюжета, не того, что мы чаяли видеть? Кто же в выигрыше от разгула стихий?

 

IV.
Подлинным сюжетом большой русской революции (1905/1917 — 1938) было вовсе не падение самодержавия, не смена правительств, умеренных и радикальных, не триумф большевизма, и не его аппаратное перерождение. Все военные, политические или партийные обстоятельства, глубоко несущественные даже и месяцем позже, а тем более годы спустя, интересны скорей эстетически, человечески, нежели как развилка, на которой все непоправимо меняется. «Развилки» все эти — и Февраль, и Октябрь, и Корниловский путч, и «мятеж левых эсеров», и Брестский мир, и смерть Ленина, и тысяча прочих — есть лишь мнимые цели, на которые соблазнительно, но и бессмысленно отвлекаться. Вся наша долгая революция, порожденная еще безземельным, люмпенизирующим Россию освобождением 1861-го, была прежде всего разрушением крестьянской общины, ликвидацией аграрного «обчества», с переселением тьмы людей из деревни и попутным уничтожением как бывших горожан (просто — «бывших»), так и многих крестьян, не желавших или не сумевших «попасть в городские». Мареи с Мазаями уходили в опасную, темную слободу, слобода, в свою очередь, выдвигала передовиков и партийцев. На фоне этих тектонических сдвигов отчаянные выкрики интеллигентов (парламент! республика! выборы! пролетариат! бюрократия одолела! где свобода?!) тонули и глохли. Десятки миллионов новоявленных «граждан», с ураганной скоростью впервые попавшие в школу, в квартиру, в партию, на завод, в университет — и несколько тысяч «доцентов», споривших о поражении Милюкова (Керенского, Троцкого) — так кто кого сборет? Катастрофа, которой эти тысячи радовались, от которой они ждали чудес, — и взаправду принесла чудеса, но не им. Революция родила новую нацию, пока что переживавшую лохматое детство, в кепке, с семечками и гармошкой. Шагавшую неуверенно, под плеткой прогресса — в том числе и по трупам тех, кто выкрикивал бурю и вот докричался.

 

V.
Вторая, куда менее значительная русская революция (1985 — 1993/1999) тоже была не про то, что ей было приписано общими мнениями. Интеллигенция снова гнала ненавистный режим, размахивая «либеральными ценностями», «истинным социализмом», а то и «возрождением монархии и православной духовности». После того, как проклятая власть пошатнулась, упала и была подобрана, выяснилось, что все лозунги сдулись, а их авторы — сдвинуты в угол, пусть и мягче, чем в первый заход (сказалась пришедшая к «обчеству» цивилизация). Переворот снова достиг своей цели, и снова — не той, что мечталась его застрельщикам и певцам. Оказалось, что дело опять не в свободе, парламенте, партиях, выборах и демонстрациях. Смысл второй революции был только в том, чтобы пошире распахнуть двери для потребления и обогащения всей выросшей из СССР нации, тем, кто уже вкусил благ начальной цивилизации за полвека до этого. Партийцу — завод, банк — фарцовщику и комсомольцу, министерскому клерку — пиджак, тетке с начесом — достойную брошь. Всем — колбасу с заграницей. Правда, для достижения радостей безграничного потребления понадобилось вычеркнуть лишнее — империю, армию, идеологию, космос, науку; полный перечень можно вычитать в грустно-патриотической прессе (спешите, а то ведь и патриотов накормят как следует, и у них станет все хорошо). На этом празднике плоти с материей, сытом и ярком, где все икают, жрут и веселятся, революционные интеллигенты, не расстрелянные и не пересаженные, как в двадцатом веке, бродят угрюмые и неприкаянные. Что им делать, сердечным? Проклинать власть по новой? В этом они одиноки — увлеченные скупкой духов, пиджаков и часов бывшие трудящиеся их не слышат, им некогда. Или, как в памятной пьесе Розова, рубить шашкой мебель? Неудобно, да и боролись вроде бы не за это, а за «честные выборы» и «многопартийность». Остается лишь ждать урагана — а ну как подует по третьему кругу? Возможно, они и на сей раз дождутся.

 

VI.
Содержанием и главным следствием нового бунта, революции, краха, переворота, обвала и кризиса, в какой бы он форме ни шел к нам, будет обретение зрелой уже нацией послекрестьянских и послесоветских людей своего государства, своей политической общности, которая разведется со старой русской историей и забудет ее. Встреча со своей собственной Родиной — вовсе не той, что у нас есть теперь. Прежнее, известное нам государство, неуклюже-имперское и разноязыкое, агонизирует и распродается, но еще не умерло. Ему еще только предстоит отдать Богу свою коллективную «русскую душу», чтобы на свет вышла новая, еще невиданная миром маленькая Россия, рациональная и к «русским душам» брезгливая. Все отныне «излишнее», вроде Сибири с Кавказом, будет отдано окончательно в разные руки, «всеотзывчивость» вместе с «медведем на танке» — закопана, а романтическое «окно в Европу» закрыто, ибо вокруг нас и будет Европа, третьесортная, правда. Маленькая Россия будет мелким и бедным, но зато деловым европейским соседом, что твоя Латвия или Румыния. «Никогда царство русское не было буржуазным», — говорил один пылкий философ. Так вот, не было, но зато скоро будет, и не царство, конечно, куда там, а крохотный по нынешним меркам и отменно хозяйственный «евростэйт». «Наконец-то Европа! — опять закричат звавшие бурю интеллигенты. — Ведь это мы ее ждали, мы знали!» Увы им, увы. Им надеяться не на что — это Федот, да не тот. Та когтистая, цепкая, хищная жизнь, что проклюнется из скорлупы гибнущего «режима», в третий раз огорчит всех, по привычке надеющихся на благодать катастрофы. Исторический путь, по которому вяло и медленно кто-то ползет в неизбежность, революция делает платным хайвэем, а вовсе не направляет в другую сторону. Так, после 1861-го бывшие мужики-богоносцы по чуть-чуть становились хамской окраинной слободой, Марьиной Рощей, где «ножичков на всех хватит», а потом ровно тот же процесс шел уже истребительно быстро. В 1970-е многие жарко мечтали о гарнитуре, магнитофоне и джинсах — ураган удесятерил их стремления. Ныне же, хотя бы на всех примерах оправдательных приговоров судов присяжных, происходящих из «обчества», больше не доверяющего государству, видно, как складывается национальная этика. Как побеждает племенная логика «свой-чужой», которой еще суждено опрокинуть и переделать Россию, по инерции все живущую пылкой философией — «мы — это мир» (равно и коммунистический, и православный). Ох, не понравится жизнь в этом европлемени тем, для кого вроде хуже уже не бывает.

 

VII.
Так зачем и кому нужно уничтожать старорусские города? Почему везде требуется строить если не офисный центр, так боулинг и кофейню? Одна только власть, неистощимая в поиске варварских методов для обогащения, рушит, крушит и лютует? Но на всякое действие, даже и бесконечно ужасное, есть свой народный запрос. Чужая история, чужая родина — бесполезна и неинтересна. Новая бодрая нация, эта маленькая Россия, не нуждается в «памятниках» и «усадьбах с владениями» точно так же, как выкинула она и танки с империями и коммунизмами. Все это рухлядь, агрессивно-мечтательная культура, враждебная боулингу и не дающая жизни кофейням. А потому — в печь, в утиль, под бульдозер. Туда же последует и само государство, как только родная интеллигенция раздует угли своего любимого очистительного пожара. Чего изволите, пусть будет 15 республик? Да хоть 20. Правда, вот деревянный, единственный уцелевший на улице дом подожгут и сметут. И этот снос будет последним и окончательным.

Что же делать? Как говорил классик, терпеть. Не надеяться на потрясения — они придут, но не к нам, а за нами. Не рассчитывать на добрую волю стихии. Не утешать себя мстительными картинами гибели власти, которую так ненавидишь — она ведь погибнет, куда ей, злодейке, деваться, но лучше с того нам не станет. Готовиться к худшему, и не к сатанинской романтике бездн и крушений, но к мелкому, тараканьему худшему. Не мандражировать страстно, когда все покатится вниз. Продолжая выслушивать какой-нибудь скучно-почтенный ночной разговор, равнодушно смотреть, как рассеянный дождь переходит в озлобленный ливень и град, поднимается ветер и что-то все громче звенит и бурлит за окном, бьется в стекла и рвет провода. Делать нечего, буря гуляет, раз ее время пришло. Даст Бог, не тронет, уймется. А если до нас доберется — что ж, ее хоть не мы пригласили.

Архив журнала
№13, 2009№11, 2009№10, 2009№9, 2009№8, 2009№7, 2009№6, 2009№4-5, 2009№2-3, 2009№24, 2008№23, 2008№22, 2008№21, 2008№20, 2008№19, 2008№18, 2008№17, 2008№16, 2008№15, 2008№14, 2008№13, 2008№12, 2008№11, 2008№10, 2008№9, 2008№8, 2008№7, 2008№6, 2008№5, 2008№4, 2008№3, 2008№2, 2008№1, 2008№17, 2007№16, 2007№15, 2007№14, 2007№13, 2007№12, 2007№11, 2007№10, 2007№9, 2007№8, 2007№6, 2007№5, 2007№4, 2007№3, 2007№2, 2007№1, 2007
Поддержите нас
Журналы клуба