Другие журналы на сайте ИНТЕЛРОС

Журнальный клуб Интелрос » Неприкосновенный запас » №1, 2013

Мирьям Шпрау
Жизнь после ГУЛАГа. Молодежь после лагерей и репрессий

Мирьям Шпрау (р. 1980) – историк, стажер-исследователь Федерального архива Германии, автор работ по истории политических репрессий в СССР и политике десталинизации.

 

Внимание историков, изучающих систему ГУЛАГа, все больше сосредоточивается на периоде, последовавшем после смерти Сталина. Предметом исследований становятся административные преобразования, волны освобождений и реабилитаций, а также последствия ликвидации лагерей в регионах, которые существовали исключительно за счет принудительного труда. После смерти диктатора количество заключенных (без учета военнопленных и ссыльных) уменьшилось примерно с 2,5 миллионов в марте 1953-го до неполных 600 тысяч в 1960 году[1]. В этой статье речь пойдет о том, каким было «возвращение» бывших заключенных, с какими трудностями и тяготами сталкивались люди (в особенности молодые) после того, как отсидели в лагере, сами или их родители, и как этот опыт соотносился с амбивалентной политикой десталинизации в СССР.

Источниковую базу исследования составляют около 300 неопубликованных ходатайств, поданных бывшими заключенными с 1953-го по 1956 год в президиум Верховного совета СССР и Совет министров СССР[2]. Фонд включает в себя письма как неизвестных рабочих, так и представителей прежней советской элиты, которые были арестованы в 1930–1950-х годах (сыновья бывшего члена Политбюро Власа Чубаря, племянница Яна Рудзутака и других). В своих письмах эти люди возвращаются в ситуацию специфического советского диалога между властью и народом – диалога, который строился как «приватная беседа» между просителем и его покровителем[3]. В центре одних ходатайств – поиск работы и жилья, второй тип обращений посвящен реабилитации и вытекающим из нее имущественным требованиям. Кроме того, часто в письмах содержатся запросы о судьбе членов семьи просителя.

 

Безработица: гражданин в кавычках

В 70% рассматриваемых письменных обращений в президиум Верховного совета СССР бывшие заключенные – особенно молодые – жалуются на отсутствие работы. Освободившиеся люди часто попадали в порочный круг, который было очень трудно разорвать: для устройства на работу нужна была справка с места жительства, а прописаться можно было, только имея работу. Вот как эту ситуацию описывает бывший заключенный Н.Д. Пивоваров (30 лет):

 

«В ноябре месяце из-за отсутствия жилплощади я с семьей выехал в г. Рига. Проживаю в городе Риге в квартире брата жены без прописки, т.к. жилплощадь не позволяет, хуже всего я не могу получить нигде работу, т.к. без прописки на работу не принимают. Я с семьей сейчас влачу полуголодное существование, при нашей советской действительности»[4].

 

Поиск работы и жилья значительно усложнялся ограничениями паспортного режима: значительной части освобожденных не разрешалось селиться в определенных городах. К этому добавлялись такие проблемы, как социальная стигматизация и открытый отказ работодателей принимать на работу бывших заключенных: «Но почему же я должен быть обреченным или “гражданином” в кавычках? Да, я сидел в тюрьме, но это не значит, что меня нельзя допустить до работы», – пишет В.И. Николаев[5].

Амнистированных легко было узнать уже по тому, что при освобождении им вместо обычного паспорта выдавали только справку об освобождении. Во многих случаях вместо фотографии на такой справке был отпечаток пальца[6]. 26-летний В.А. Данильченко, который дважды был приговорен к коротким срокам заключения, писал о «двух черных пятнах, которые ложатся на всю мою жизнь». По его словам, его уже пообещали было взять на работу, но, когда он в автобиографии упомянул свои две судимости, ему сказали: «Мы вас взять не можем». Данильченко задается вопросом:

 

«Неужели я в прошлом был такой важный государственный преступник, что даже после снятия судимости, после того, когда я уже почти чувствовал, что моя совесть чиста перед родиной и народом, мне говорят мы Вас взять не можем, а полтора часа назад они говорили, что такие специальности как у меня им очень нужны»[7].

 

По официальным данным, на 10 июня 1953 года только 65% бывших заключенных, освобожденных в ходе мартовской амнистии, были формально трудоустроены, а в городах эта цифра достигала лишь 52%[8]. Государственные инстанции были вынуждены принимать меры по реинтеграции освобожденных, чтобы обеспечить работой армию из более чем 1,1 миллиона человек[9]. Н.Г. Карасева сообщала в своем письме о специальном отделе по трудоустройству амнистированных, который существовал в Свердловской области и определил ее на работу. Условия труда там, однако, были, по ее словам, ужасными: ассортимент продуктов минимальный, комната в бараке сырая, холодная и без мебели, необходимой рабочей одежды не выдали. К тому же не было яслей, где можно было бы оставлять днем ее двухлетнего сына, так что с этой работы Карасева вскоре ушла. Таким образом, недолгое время спустя после своего освобождения она снова оказалась безработной, с маленьким сыном на руках и без всяких средств к существованию[10]. Но официально она считалась трудоустроенной. Кроме того, многие освобожденные пострадали от незаконного удержания зарплаты, заработанной ими в лагере: значительное количество таких жалоб поступило после амнистии 27 марта 1953 года[11].

Впрочем, в одном известном случае некоторую поддержку в поиске работы человеку оказали. Бывший министр иностранных дел Латвии Вильгельм Мунтерс после присоединения Латвии к Советскому Союзу в 1940 году вместе с женой и рядом других руководителей прибалтийских республик был насильно переселен в СССР. В начале наступления Германии на СССР летом 1941 года они были арестованы. Лишь после того, как они провели в тюрьме десять лет, им был вынесен официальный приговор: лишение свободы на 25 лет. 27 августа 1954 года их освободили, но не разрешили вернуться на родину[12]. Тогда Мунтерс обратился к Молотову – тому, с кем в 1939 году подписал «Договор о взаимопомощи», положивший начало аннексии Латвии. Теперь он просил у него помощи для себя и своих прибалтийских коллег, вместе с которыми жил во Владимире.

Проведя в заключении 13 лет и пребывая в немолодом возрасте, писал Мунтерс в своем обращении, они на самом деле уже не в состоянии работать; тем не менее, его жена нанялась билетным контролером, жена бывшего военного министра Латвии – уборщицей. Но заработка обеих женщин – 475 рублей – семьям на жизнь не хватало, а единовременное пособие в размере 500 рублей на человека, выплаченное городскими властями, уже давно истрачено. Мунтерс просил в своем ходатайстве предоставить им квартиру и ежемесячное пособие, как это было после присоединения Латвии в 1940–1941 годы. Свое обстоятельное послание он закончил словами:

 

«Если, паче чаяния, Советское правительство не нашло бы возможным оказать нам хотя бы временную материальную помощь, то мы вынуждены возбудить перед Вами вопрос о разрешении обратиться за вспомоществованием к Международному Красному Кресту или к Шведскому правительству»[13].

 

В ответ на это письмо финансовой помощи предоставлено не было, но, по крайней мере, семьям в совместное пользование были выделены две комнаты, и все получили работу. Сам Мунтерс в связи с плохим состоянием здоровья был помещен в больницу. В 1956 году им всем разрешили выехать на родину[14]. В этом случае сложно судить, какую роль сыграло личное знакомство Мунтерса с Молотовым, а какую – его намерение обратиться в Красный Крест.

 

Реабилитация

Важнейшей задачей освободившихся людей, осужденных по политическим мотивам, была реабилитация, то есть отмена приговора и восстановление во всех гражданских правах. За период с 1953-го по 1956 год было реабилитировано лишь небольшое число людей, ставших жертвами сфабрикованных обвинений. Ни в коем случае нельзя сказать, что масштабы сталинских репрессий отразились в этом смысле на процессе реабилитации тех лет[15].

В проанализированных прошениях о реабилитации люди, вернувшиеся из заключения, обращались к председателю Совета министров и его заместителям, часто ссылаясь на прежние личные связи, совместную работу, знакомство родителей или родственников. Это объясняется тем, что рекомендации известных и влиятельных членов партии имели большое значение. Во многих случаях достаточно бывало краткого личного положительного отзыва, чтобы сократить процесс, тянувшийся порой годами, и добиться реабилитации.

Посмертная реабилитация была важна не только для восстановления доброго имени погибшего человека, но и для улучшения правового, социального и экономического положения его родственников. На это указывала в своем письме Л.И. Прапор, которая просила рассмотреть в ускоренном порядке прошение о посмертной реабилитации мужа:

 

«Для Прапора [имеется в виду муж. – M.Ш.], конечно, теперь уже не имеет значения будет ли это немного раньше или позже, но ведь остались еще мы – я и сын, которому сейчас 22 года, и у которого вся жизнь впереди. Для него это очень важно»[16].

 

Как следует из ее письма, Л.И. Прапор была арестована как жена «врага народа» и приговорена к восьми годам лагерей. На момент подачи прошения судимость ее уже была погашена, но от этого, писала она, положение ее самой и ее сына не улучшилось:

 

«[...] Но это нам с сыном не помогло: его не приняли в морскую военную школу, в которую он очень стремился, из-за того, что родители были репрессированы, а я никак не могу реабилитироваться, так как не имела самостоятельного обвинения [а только в качестве жены осужденного. – M.Ш.]. [...] Реабилитация Прапора С.В. открыла бы дорогу моему сыну в будущее, а мне к более обеспеченной старости и душевному покою»[17].

 

Среди писем есть и ходатайства освободившихся молодых людей, которые в случае реабилитации их родственников могли восстановить социальный статус. Правовой основой для облегчения их положения было распоряжение Совета министров СССР от 8 сентября 1955 года. Согласно ему, за реабилитированными лицами – а в случае посмертной реабилитации за членами их семей – при определенных обстоятельствах признавалось право на получение пенсии и выплату в размере двух месячных окладов[18]. Хотя это распоряжение не публиковалось, некоторым из освобожденных оно было известно, по крайней мере, в общих чертах, – многие ходатайства вращаются вокруг описанных льгот. На практике их предоставление зависело от многих факторов, главным образом – от тех органов, которые занимались исполнением постановления.

Семье бывшего члена Политбюро СССР и наркома финансов Власа Чубаря реабилитация принесла значительные улучшения. Чубарь был арестован в 1938 году как член антисоветской организации и вскоре был расстрелян[19]. Жену его тоже арестовали, двоих сыновей в возрасте пяти и девяти лет выселили из квартиры, а затем отправили в ссылку, имущество семьи было конфисковано. О смерти родителей, их посмертной реабилитации в августе 1955 года и восстановлении в партии сыновья, как они сообщали в своем обращении в Совет министров, узнали только в конце 1955-го[20]. На ХХ съезде КПСС Хрущев в своем закрытом докладе решительно высказался о судьбе Чубаря, назвав его «ни в чем не повинной» жертвой[21]. Эта форма реабилитации имела значительные последствия для родных покойного: очень быстро их пожелания были удовлетворены – семья, состоявшая к тому времени уже из пяти человек, получила трехкомнатную квартиру в лучшем районе Москвы; обоих сыновей приняли в технические вузы, они также получили персональную стипендию и единовременную выплату, эквивалентную двум окладам, некогда получаемым их отцом. Кроме того, их больную тетушку прикрепили к кремлевской поликлинике[22].

Была оказана помощь и в других случаях, например: вдове бывшего председателя Совета народных комиссаров РСФСР E.Н. Богораз[23] и бывшему председателю Госплана СССР А.И. Гуревичу[24]. А вот обращение Л.И. Абели – реабилитированной племянницы бывшего заместителя председателя СНК СССР Яна Рудзутака – оказалось безрезультатным. И даже ее просьба о материальной помощи для восстановления здоровья встретила отказ[25].

 

Жилищные вопросы и возвращение конфискованного имущества

Многим бывшим заключенным было запрещено селиться в крупных городах и их ближайших окрестностях. Некоторым даже не разрешалось покидать регион, где находился их лагерь. Но в целом действовало следующее правило: освобожденный из мест заключения человек мог прописаться в городе только в том случае, если был в состоянии доказать, что у него имеется постоянное место жительство[26]. Таким образом, после долгого отсутствия бывшим заключенным первым делом надо было найти себе жилплощадь. Поскольку это обычно оказывалось невозможным, они были вынуждены записываться в местных жилотделах в очередь на получение жилья. В трудных социальных условиях 1950-х годов бывшие заключенные конкурировали с большим числом других советских граждан[27].

Если бывшие заключенные даже и получали жилплощадь или могли поселиться у родственников, все равно зачастую их жилищные условия были очень тяжелыми. Так, например, T.A. Языкова, вернувшаяся из лагеря, ходатайствовала о предоставлении дополнительной жилплощади, поскольку жила с матерью и тремя другими людьми в 15-метровой комнате:

 

«Я сплю на маленьком диваньчике, и ноги должна класть в любую погоду на подоконник – иного места нет. У нас дома настоящий ад! Личная жизнь дочери погибает, как погибла моя: я потеряла мужа, она же не может зарегистрироваться со своим мужем, т.к. им совершенно негде жить. В этой же комнатенке мы спим, стираем, учимся, а в целом – несказанно мучимся! Так дальше жить невозможно, мы превращаемся в каких-то первобытных, пещерных людей»[28].

 

Реабилитированные теоретически должны были пользоваться правом на внеочередное получение жилплощади, но часто этого не происходило[29]. Некоторые из них требовали возвращения своих прежних квартир, которые у них были отняты при вынесении приговора и теперь могли быть по решению суда возвращены. Так, Языкова описание своих жилищных условий завершила требованием: «Я не ПРОШУ жилье ЗАНОВО, в общем порядке: я хочу, чтобы мне ВЕРНУЛИ НЕЗАКОННО ОТОБРАННОЕ [sic]»[30].

Очень многие из реабилитированных просителей, требовавших вернуть им их прежние квартиры, до ареста жили как руководящие работники государственных и партийных органов в большом жилом комплексе недалеко от Кремля. В этом Доме правительства, более известном как Дом на набережной[31], было много прекрасно оборудованных квартир и разнообразных предприятий бытового обслуживания. Многие жители были арестованы и высланы в 1936–1938 годы, некоторым в 1950-х удалось туда вернуться – в том числе сыновьям Чубаря[32].

Естественно, возвращающиеся пытались получить обратно и свои прежние ценные вещи, например мебель, а в некоторых случаях даже рояли и автомобили, конфискованные при аресте. В особенности их возвращения требовали реабилитированные жители Дома на набережной[33]. В ряде случаев из документов можно заключить, что соответствующие предметы в самом деле были обнаружены и возвращены прежнему владельцу. Но часто подобные ходатайства отклонялись, в основном из-за отсутствия документальных доказательств. По этой причине, например, сестре расстрелянного командарма Ионы Якира было отказано в возврате ее прежней мебели[34].

 

Запросы о родственниках

После возвращения из лагеря многие бывшие заключенные не имели никаких контактов со своими семьями, трудовыми коллективами и друзьями. Зачастую освободившимся людям приходилось долго разыскивать своих близких, потому что семьи были разбросаны по всей территории Советского Союза: кто-то был в ссылке, кто-то в – лагерях, кто-то – в тюрьмах, кто-то – выслан. Так, П.И. Жиганова, вернувшись, не могла найти своего пятилетнего сына. Когда ее арестовывали, ей пришлось в спешке оставить мальчика у соседки, а потом, как сообщили, он попал в детский дом. Но и после расследования, которое провела местная прокуратура по ее ходатайству, ребенок так и не нашелся[35].

Некоторые заявители сообщали, что из-за ограничений по паспортному режиму, из-за недостатка жилплощади и отсутствия работы им не удавалось воссоединиться со своими родными, даже если было известно, где те проживают. Кроме того, несогласованность между действиями различных органов власти приводила к тому, что людей освобождали из лагерей, а некоторых даже реабилитировали, но при этом не принималось никаких решений о судьбе их родственников, которые по принципу коллективной ответственности были высланы как «члены семьи врага народа»[36].

Очень часто в рассматриваемых письмах содержатся вопросы о местонахождении отцов или мужей, о которых после ареста не было никаких известий. Так, А.И. Пучкова и ее дети сообщают о том, как Пучков, директор завода в Донбассе, в октябре 1937 года был вызван в Москву в наркомат, ведавший металлургией, и не вернулся. Все запросы были безрезультатны. Из неофициальных источников в какой-то момент они узнали о его аресте. Написав письмо бывшему знакомому мужа, заместителю председателя Совета министров Авраамию Завенягину, Пучкова и ее дети, наконец, через 19 лет после его исчезновения, узнали, что он уже давно умер, находясь в заключении[37].

С 1939 году все родственники лиц, расстрелянных в 1937–1938 годах, получали стандартный ответ, что человек, о котором они хотели получить справку, был приговорен к «десяти годам лишения свободы без права переписки». После смерти Сталина, и особенно после ХХ съезда партии, все больше и больше людей осмеливались снова обращаться в государственные органы с запросами о судьбе таких осужденных[38]. Полученная раньше информация ставилась под сомнение, а кроме того, вопросы получения наследства и пенсий невозможно было урегулировать без однозначного решения о судьбе родственника. Однако министры внутренних дел и юстиции, председатели КГБ и Верховного суда в совместном заявлении высказали мнение, что по-прежнему нецелесообразно рассказывать родным правду. С августа 1955 года ближайшим родственникам могли устно сообщить о том, что человек умер в заключении, но истинная причина и дата смерти по-прежнему не разглашались[39], чтобы нельзя было сделать вывод о массовых расстрелах. Эта практика была прекращена только в 1988 году по решению Политбюро[40]. Тем самым советская власть признала не только казни 1930-х годов, но и сознательный обман населения, который она осуществляла с тех самых пор.

 

Заключение

Большая группа бывших заключенных – обычных граждан, которые были осуждены за незначительные преступления и выпущены по амнистии 1953 года, – жила преимущественно в тяжелых условиях, борясь со своим неопределенным правовым статусом. Порочный круг «нет работы – нет жилплощади – нет работы» было трудно разорвать, и это лишало их возможности самим добывать себе средства к существованию, не говоря уже о том, что от этого страдал их социальный статус: они были париями советского общества. Даже для поддержки молодых людей, освободившихся из мест заключения, советская власть не принимала почти никаких мер. Их деклассирование она рассматривала как побочный эффект ликвидации лагерей и мирилась с ним.

Для другой группы репрессированных молодых людей самым важным шагом в попытке избежать социального отчуждения и тяжелых условий жизни было получение документа о реабилитации близкого родственника. Их материальное положение зависело в значительной степени от того, удавалось ли им восстановить прежние отношения с партийной элитой, использовать давние знакомства и таким способом вновь обрести доверие со стороны советской системы патронажа. Их стартовая позиция была лучше, чем у первой группы, но и они не имели возможности потребовать по суду от государства поддержки или возврата своей прежней собственности. Лишь очень небольшой части вернувшихся репрессированных удалось снова влиться в эту систему, основанную не на нормах, а на связях. С этой точки зрения можно сказать, что только они действительно «вернулись»: вселились в свои прежние квартиры в Доме на набережной, получили персональные пенсии, вновь обрели свои мебельные гарнитуры.

Однако в социальном плане они никогда не получали полного признания, ведь процесс реабилитации в значительной степени проходил скрыто. Он не был результатом стремления советского руководства загладить свою вину, а служил самоутверждению правящего класса. Нужны были знаки перемен, а перемены были необходимы ради сохранения власти. Хрущев в закрытом докладе на ХХ съезде КПСС впервые откровенно рассказал о преследованиях и убийствах членов советского руководства. Ссылки на биографии Чубаря, Якира, Рудзутака были призваны прежде всего подкрепить его нападки на культ личности, а улучшение положения репрессированных родственников было практической реализацией этой политики. Условия жизни массы бывших заключенных не играли никакой роли, и законность их ареста – как в случае прибалтийских политиков – не должна была ставиться под вопрос.

В силу всего вышесказанного «личный разговор» просителя с его патроном имел шансы на успех в тех случаях, если в политически выгодных обстоятельствах удавалось использовать личные отношения. На этом фоне ходатайства советских граждан можно рассматривать не только как выражение политической коммуникации: они также дают нам информацию о том, каким образом удавалось получить от высокого покровителя материальный и социальный статус, какую роль в этом играли связи, а какую – произвол и случай.

Авторизованный перевод с немецкого Кирилла Левинсона



[1] Точные цифры см.: ГУЛАГ: Главное управление лагерей. 1918–1960: [Документы] / Сост. А.И. Кокурин, Н.В. Петров, науч. ред. В.Н. Шостаковский. М., 2000. С. 443.

[2] В период десталинизации количество ходатайств снова возросло: только в президиум Верховного совета СССР после 1956 года поступало почти по 900 000 ходатайств в год. См.: Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. Р-7523. Оп. 75. Д. 1584. Л. 333–350.

[3] См.: Fitzpatrick S. Tear off the Masks! Identity and Imposture in Twentieth-Century Russia. Princeton, New Jersey, 2005. P. 172 f.

[4] ГАРФ. Ф. Р-7523. Оп. 75. Д. 1569. Л. 34. Здесь и далее стилистические, грамматические и орфографические особенности оригинальных текстов сохранены.

[5] ГАРФ. Ф. Р-7523. Оп. 75. Д. 1569. Л. 55.

[6] О правилах, действовавших после амнистии, см.: Реабилитация: как это было. Документы Президиума ЦК КПСС и другие материалы: В 3 т. / Сост. А.Н. Артизов, Ю.В. Сигачев, В.Г. Хлопов, И.Н. Шевчук. М., 2000–2004. Т. 1. С. 17, 26–27.

[7] ГАРФ. Ф. Р-7523. Оп. 75. Д. 1569. Л. 39.

[8] См.: Козлов В.А. Неизвестный СССР. Противостояние народа и власти. 1953–1985 гг. М., 2006. С. 96.

[9] См.: Российский государственный архив новейшей истории (РГАНИ). Ф. 5. Оп. 30. Д. 36. Л. 35. Отделения милиции получили право прописывать лиц, освобожденных из мест заключения, вопреки ограничениям паспортного режима. Однако на местах этим правом они пользовались редко, см.: Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 556. Оп. 23. Д. 55. Л. 91 (отчет МВД РСФСР).

[10] См.: ГАРФ. Ф. Р-7523. Оп. 58. Д. 430. Л. 211–212.

[11] См.: ГАРФ. Ф. Р-7523. Оп. 58. Д. 428. Л. 9. Галина Иванова сообщает о незаконных конфискациях зарплат заключенных в размере 126 миллионов рублей только за период до июня 1953 года. См.: Иванова Г.М. ГУЛАГ в системе тоталитарного государства. М., 1997. С. 146.

[12] О приговорах и освобождениях, касавшихся этой группы лиц, см.: Реабилитация: как это было... Т. 1. С. 153–154.

[13] ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 82. Д. 193. Л. 6–6б.

[14] Там же. Л. 7.

[15] За период с 1954-го по 1960 год были реабилитированы около 732 000 человек (включая посмертно), см.: Dobson M. POWs and Purge Victims: Attitudes Towards Party Rehabilitation, 1956–75 // The Slavonic and East European Review. 2008. Vol. 86. P. 330.

[16] ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 69. Д. 7. Л. 134.

[17] Там же. Л. 133.

[18] См.: Сборник законодательных и нормативных актов о репрессиях и реабилитации жертв политических репрессий / Ответ. за вып. Е.А. Зайцев. М., 1993. C. 168–171; а также комментарий в: Реабилитация: как это было... Т. 1. С. 405; Т. 2. С. 813.

[19] Краткую биографию Чубаря см. в: Реабилитация: как это было... Т. 1. С. 465 сл.; а о его смерти: Коршунов М., Терехова В. Тайна тайн московских. Собрано и рассказано. М., 1995. С. 329.

[20] См.: ГАРФ. Ф. Р-9542. Оп. 1. Д. 166. Л. 2.

[21] Хрущев Н.С. О культе личности и его последствиях // Известия ЦК КПСС. 1989. № 3. С. 143; см. также пояснения по «делу В.Я. Чубаря» в отчете Особой комиссии ЦК КПСС: Реабилитация: как это было... Т. 1. С. 329.

[22] См.: ГАРФ. Ф. Р-9542. Оп. 1. Д. 166. Л. 4–6, 9.

[23] См.: ГАРФ. Ф. Р-9542. Оп. 1. Д. 155. Л. 66. Краткую биографию ее супруга см. в: Реабилитация: как это было... Т. 1. С. 458.

[24] См.: ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 69. Д. 4. Л. 177–178; данные о расстреле А.И. Гуревича см. в: Реабилитация: как это было... Т. 2. С. 596.

[25] См.: ГАРФ. Ф. Р-9542. Оп. 1. Д. 175. Л. 1–11; краткую биографию Рудзутака см. в: Реабилитация: как это было... Т. 1. С. 452; о его реабилитации: Там же. С. 294–295. Осуждение и последующую реабилитацию Рудзутака Хрущев тоже упомянул в своем закрытом докладе: Хрущев Н.С. Указ. соч. С. 373.

[26] Это правило действовало с декабря 1955 года, см.: Кокурин А.И., Петров Н.В. ГУЛАГ: структура и кадры. Статья двадцать четвертая // Свободная мысль. 2001. № 11. С. 123.

[27] Более 8000 бывших заключенных в 1955-м и столько же в 1956 году обращались в президиум Верховного совета СССР с просьбами о прописке в том или ином городе (см.: ГАРФ. Ф. Р-7523. Оп. 75. Д. 1587. Л. 20 [1955], 146 [1956]).

[28] ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 59. Д. 115. Л. 120.

[29] При распределении жилплощади необходимо было учитывать множество привилегированных категорий лиц. См. отчет отдела писем президиума Верховного совета: ГАРФ. Ф. Р-7523. Оп. 75. Д. 1584. Л. 312.

[30] ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 59. Д. 115. Л. 119.

[31] В сохранившихся письмах 19 человек называют этот дом в качестве своего прежнего места жительства. Об истории Дома правительства см.: Schlögel K. Im Raume lesen wir die Zeit. Über Zivilisationsgeschichte und Geopolitik. Frankfurt a. M., 2006. S. 317; Трифонов Ю. Дом на набережной. M., 2000; а также воспоминания двух бывших жильцов дома: Коршунов М., Терехова В. Указ. соч. Сегодня в этом жилом комплексе есть небольшой музей, рассказывающий о репрессиях.

[32] См.: ГАРФ. Ф. Р-9542. Оп. 1. Д. 166. Л. 3–5.

[33] См.: ГАРФ. Ф. Р-9542. Оп. 1. Д. 155. Л. 37, 69–71, 87, 107, 119–124. О правовых основаниях возвращения имущества см. Реабилитация: как это было... Т. 2. С. 194–197.

[34] См.: ГАРФ. Ф. Р-9542. Оп. 1. Д. 163. Л. 1–4; о биографии Якира см. Реабилитация: как это было... Т. 2. С. 909.

[35] См.: ГАРФ. Ф. Р-7523. Оп. 75. Д. 1590. Л. 1–2.

[36] Сообщения о несогласованности действий органов внутренних дел, прокуратуры и ГУЛАГа: ГАРФ. Ф. Р-7523. Оп. 75. Д. 1570. Л. 24.

[37] См.: ГАРФ. Ф. Р-5446. Оп. 57. Д. 1. Л. 95–99.

[38] Отчет заведующего отделом писем президиума Верховного совета. ГАРФ. Ф. Р-7523. Оп. 75. Д. 1587. Л. 48.

[39] См.: Реабилитация: как это было... Т. 1. С. 179, 254–255.

[40] См. предложение КГБ на сей счет, поддержанное в сентябре 1988 года Политбюро: Реабилитация: как это было... Т. 3. М., 2004. С. 117.



Другие статьи автора: Шпрау Мирьям

Архив журнала
№130, 2020№131, 2020№132, 2020№134, 2020№133, 2020№135, 2021№129, 2020№127, 2019№128, 2020 №126, 2019№125, 2019№124, 2019№123, 2019№121, 2018№120, 2018№119, 2018№117, 2018№2, 2018№6, 2017№5, 2017№4, 2017№4, 2017№3, 2017№2, 2017№1, 2017№6, 2016№5, 2016№4, 2016№3, 2016№2, 2016№1, 2016№6, 2015№5, 2015№4, 2015№3, 2015№2, 2015№1, 2015№6, 2014№5, 2014№4, 2014№3, 2014№2, 2014№1, 2014№6, 2013№5, 2013№4, 2013№3, 2013№2, 2013№1, 2013№6, 2012№5, 2012№4, 2012№3, 2012№2, 2012№1, 2012№6, 2011№5, 2011№4, 2011№3, 2011№2, 2011№1, 2011№6, 2010№5, 2010№4, 2010№3, 2010№2, 2010№1, 2010№6, 2009№5, 2009№4, 2009№3, 2009№2, 2009№1, 2009№6, 2008№5, 2008№4, 2008№3, 2008№2, 2008№1, 2008№6, 2007№5, 2007№3, 2007№2, 2007№1, 2007№6, 2006
Поддержите нас
Журналы клуба