В данной статье хотелось бы привлечь внимание к фигуре М. М. Щербатова (1733–1790). Щербатов был недооценен современниками и не понят потомками. Роковую роль в его судьбе сыграли И. Н. Болтин, разрушивший его репутацию серьезного историка систематическими придирками и многотомными рецензиями и А. И. Герцен, взявший на себя право определить степень значимости и место в системе авторитетов отечественной мысли.

В литературных и культурологических штудиях современности термин «Другой» утратил в значительной степени свою коннотацию с межсубъектным взаимодействием в связи с переносом акцента на социальное конструирование Другого. Напротив, для Эммануэля Левинаса Другое есть именно то, что ускользает от конструирования и категоризации. В исследовании, построенном на материалах, начиная от древнего Китая, античной Греции и Израиля и до современного Египта, Италии, Западной Африки и Америки, Стивен Шенкман подвергает проверке идеи Левинаса путем изучения литературных источников, не принадлежащих орбите иудео-христианской цивилизации, в поисках констелляций, соответствующих идеям Левинаса о Другом.

По мысли Шенкмана, этика лежит в центре интеркультурального — или, по его выражению, транскультурального — сравнительного литературоведения. В трудах современных литературоведов и культурологов нередко утверждается, что за культурой остается последнее слово. Как бы то ни было, Левинас настаивает — а Шенкман подтверждает всем текстом своей новой книги «Другие Другие» — что этика представляет собой «предпосылку всей Культуры», что она помещается «до Культуры». Книга начинаются и заканчиваются медитацией над рембрандтовским «Жертвоприношением Исаака» — полотном, находящимся в рембрандтовской галерее Эрмитажа. С любезного согласия SUNY Press эта медитация и предлагается вниманию читателей. В «Других Других» профессор Шенкман открывается тем неожиданным эпизодам, которые подводят итог или оказывают воздействие на трансценденцию авторского и/или читательского Я по направлению к Другому — тем эпизодам, которые аналогичны отразившемуся на потрясенном лице Авраама, изображенном на картине Рембрандта.

В статье демонстрируется принципиальная несоизмеримость человека и его культуры, с одной стороны, с универсумом и Богом, с другой. Отсюда вытекает трагическая ирония человека по отношению к самому себе и к своей культуре. Однако, культура не может ограничиться иронией, которая сама по себе бессильна. Измерение любви снимает иронию и делает возможной жизнь как собственно человеческую. В статье показано, что любовь к произведениям культуры, также как и любовь к создающему их труду выступают фундаментальными основаниями человеческого бытия.