Во Франции восприятие идей русского формализма неотделимо от структурализма 1960-х годов. В разной степени основными переносчиками идей выступали Роман Якобсон, Цветан Тодоров и Жерар Женетт. После первых под­сту­пов наста­ло время исторических прочтений, зачастую осуществляемых в рамках французской русистики. Каково было и остается место Шкловского в этой последовательной рецепции русско­го формализ­ма? В представленной статье автор намерена дать обзор истории французских пере­водов, поочеред­но открывших публике Шкловско­го-писателя, теоретика литературы и кинове­да. Соответствуют ли эти стадии в целом рецепции формализма или здесь есть специфи­ка конкретного случая? Автор также рассматривает способы перевода текстов, в частности фран­цузские эквиваленты для передачи наиболее извест­ных понятий.

Главная апория формализма заключалась в том, что вытеснение из литературы ее смыс­ла теорией было чревато неразличением искусства и не-искусства. По мере созревания, накопления аргументов и иллюстраций теория ОПОЯЗа, считавшая дискретной всякую историю, не могла не достичь пункта самоотмены, не впасть в кризис, который и случился в середине 1920-х гг. Формалистам оставалось одно — отнестись к теории как к явлению истории. Радикальный отказ от содержания на раннем этапе привел к его компенсаторной экспансии при первых признаках собственной теоретической эволюции. В этом смысле формализм оказался включен в традиционную для русской культуры поляризацию отношения к литературе.

Почему понятие «остранение», вопреки его очевидной неопределенности, празднует мировой успех на протяжении уже более ста лет? Как утверждается в настоящей работе, причина состоит в его прочной связи с модернистской эпистемологической парадигмой, использующей идею исключительности в качестве первостепенного объяснительного принципа. Логика, определяющая понимание Виктором Шкловским искусства как обманутого ожидания, обнаруживает поразительные сходства с концепцией «децизионизма» Карла Шмитта (волюнтаризма, который при чрезвычайном положении оказывается эффективнее правовой нормативности), а также с идеей Карла Поппера об ограничении научных гипотез путем их непредсказуемой фальсификации с помощью эмпирических фактов.