Другие журналы на сайте ИНТЕЛРОС

Журнальный клуб Интелрос » Этажи » №4, 2020

Владимир Гуга
Девочка из старого чемодана

 

Иллюстрация Елены Кузьмищевой

Иллюстрация Елены Кузьмищевой

 

 

Девочка из старого чемодана

 

Полина своего папу ни разу не видела, потому что её нашли. Вернее, сначала нашли чемодан, а в нём обнаружили маленькую Полю. «Шла я себе, шла, — часто рассказывала ей мама Вера, — уже толком не помню, куда и когда… Может быть на работу, а может быть в магазин. И вдруг глядь — чемодан! Ну, думаю, возьму себе, в хозяйстве пригодится. Принесла домой. Открываю… Батюшки! А чемодане-то маленькая девочка лежит, Полюшка. То-то радости было!»

Время от времени Полина просила достать этот былинный клетчатый чемодан с молнией и подолгу его рассматривала. Иногда она залезала в него и опускала крышку. В темноте и тесноте лежать было очень интересно. Правда, с годами чемодан сильно уменьшился, и повзрослевшая Полина вместо себя стала укладывать в него куклу Наташу.

В детском саду историю происхождения Поли мальчики и девочки, в общем, принимали, хотя и с некоторым недоверием. А вот в школе над Полиной уже откровенно ржали.

«У неё папа — чемодан!» — заявил как-то на уроке один очень неприятный одноклассник, когда Поля, стоя у доски, никак не могла найти решение простой задачи. И весь второй «Бэ» взорвался диким гоготом.

После этого случая тайну своего рождения Поля больше никому не открывала. А потом и вовсе о ней позабыла. Насыщенная всякими событиями жизнь постепенно растворила её интерес к собственному происхождению.

 

Студенты универа не давали Полине прохода, считая её чуть ли не самой красивой на курсе. Тем не менее, близко к себе она никого не подпускала, но и не задавалась особо.

Однажды, возвращаясь посреди ночи с вечеринки, устроенной по поводу окончания сессии, Полина увидела стоящий прямо на тротуаре модный дорожный чемодан на колёсиках, с выдвижной ручкой. Оглянулась — никого, пустыня. «Эй, кто потерял чемодан?!» — громко крикнула она. В ответ — безмолвие. Неожиданно внутри этой пластиковой тумбочки кто-то пискнул и зашевелился. Полина прижалась щекой к стенке чемодана и получила несильный тычок в ухо, будто какой-то невидимый лилипут, находящийся под замком, решил продемонстрировать удар из арсенала карате.

«Ого! — опешила Поля, — должно быть там кто-то есть!»

Открыть найденный чемодан удалось не сразу, так как он был щедро замотан прозрачной аэропортовской плёнкой.

«Видимо, из-за границы прибыл, — предположила мама Вера, — кто же там пищит?»

В чемодане на колёсиках оказалась девочка-младенец. Её назвали Наташей.

«Вот, видишь, — сказала мама Поли, — как это всё происходит. А кто-то, ведь, сомневается».

Усмехнувшись, мама, вернее, теперь уже бабушка Вера, встала на табуретку и достала с антресолей старый чемодан. Только не тот, клетчатый с молнией, а какой-то картонный с металлическими углами, совсем древний, потёртый временем.

«Вот, — торжественно объявила Вера, — этот чемодан когда-то давно нашла моя мама, то есть твоя бабушка Оля. В нём была я. Хорошо, что меня нашла именно она, а не кто-то иной. Потому что, если бы не она, я и не знаю, чтобы со мной произошло. Даже страшно подумать. Наверно, это всё не случайно, как ты считаешь?»

Когда Наташа и бабушка Вера заснули, Полина решила заглянуть на антресоли, чего раньше никогда не делала. За обшарпанными дверками лежал новенький пластиковый чемодан на колесиках, за ним — клетчатый на молнии, далее — коричневый из картона с металлическими углами, следом — какой-то кожаный толстяк с двумя большими ремнями, за ним — деревянный ящик с ручкой, неуклюжая торба, большой старомодный рюкзак…

Тесный прямоугольный туннель, забитый чемоданами, баулами, огромными саквояжами, дорожными сумищами, сундуками, уходил в бесконечность…

 

Альтаир

 

Я встретил её через тридцать лет. Мы ехали в одном вагоне. Она сидела напротив и читала какую-то полуглянцевую хрень. Нога на ногу. Джинсы, блузка, русый хвост с редкими серебряными нитями седины. Да… Годы её не пощадили. Но и не изуродовали окончательно. Что-то от пионервожатой Марины осталось. Тогда она мне казалась высокой, лучистой, рельефной. На самом деле, она такой и была. А нынче Марина выглядела скомканно, слегка обвисло, но, тем не менее, глаза её сверкали всё также задиристо — пионербольно, эстафетно, кострово, аккордеоново.

— А дело было так, — начал я вспоминать, когда мы присели под зонтик первого попавшегося кафе, — я был крупным, не в меру развитым мальчиком. Ну и… немножко обижал ребят. А чё? Разве я виноват? Акселерация, так сказать.
Марина ухмыльнулась и отпила кофе.
— Ну и ты, видя это безобразие, решила меня, значит, проучить. Теперь-то я понимаю, что это был такой педагогический ход. Ты же в педе училась?
— Не доучилась, ­— ответила Марина. Её бархатный низкий голос вообще не изменился. — На третьем курсе замуж выскочила. Родила. Потом тут же развелась. Дальше уже не до учебы было. Так ты — тот самый бугай, который весь мой отряд замордовал?
— Что значит «замордовал»? — засмущался вдруг я, — что значит «бугай»? Я же не в полную силу…
— Ничего себе… Да от тебя, гада такого, весь наш «Альтаир» рыдал. Хотя старая история… Я её уже плохо помню. Ну-ка освежи, что мы там учудили?

И я напомнил Марине, как она вызвала меня на открытый поединок. Мы решили бороться на глазах у всего отряда, в высокой траве, неподалеку от нашего купального пруда. Она явилась в коротких шортах, то есть, в обрезанных до предела джинсах «Артек», и в широкой рубахе, завязанной узлом на животе. А я, как индеец, разделся до пояса, оставшись в одних трениках. Настроение у меня было боевое, хотя и немного тревожное — всё-таки не каждый день приходилось бороться со взрослым человеком, да еще с тётей…

Уже в двенадцать лет, благодаря урокам моего бывалого деда, я в совершенстве владел несколькими подсечками и бросками из арсенала самбо. Поэтому не удивительно, что через несколько секунд после начала схватки я положил Марину в траву. Правда, она тоже оказалась не промах — не дала своим лопаткам коснуться земли, очень ловко вывернулась и вскочила на ноги. Мишка, председатель совета отряда, судивший поединок, не засчитал, сволочь очкастая, её поражения. Потом я еще несколько раз кинул Марину, но она все время шустро, словно кошка, выскакивала.

В пылу схватки её русые локоны выбились из кос и упали на лицо, доставая до губ. Поэтому Марине приходилось поддувать их, чтобы волосы не закрывали глаза. Щеки Марины раскраснелись, синие глаза рассыпáли яростные искры, рубашка развязалась, выставив красный купальник. Я поплыл…

А наш отряд неистовствовал, аккомпанируя битве криками и свистом. Все, разумеется, болели за Марину. Особенно рьяно её поддерживали девочки. Видимо, я действительно доконал весь наш отряд.
Постепенно Марина изучила мои борцовские штучки и перестала падать. Зато все чаще стал валиться я. В итоге она прижала меня так крепко, сжав одновременно своими сильными руками и ногами, что я понял: песец.
— Сдавайся! — требовала она, горячо дыша в ухо. От неё пахло детским мылом «Незабудка», какими-то неведомыми моему чуткому обонянию духами и еще чем-то совсем непонятным. Я лежал, прижатым к земле сильным телом Марины и рыдал от обиды.

— Это было ужасно, — признался я, — просто детская психологическая травма на всю жизнь. Не знаю, как я это пережил. Не понимаю, как я с этим живу.
— Неужели? — Марина приподняла уголок рта. — Хочешь взять реванш? Пойдем.

Недопив кофе, мы направились к Марине домой.
Она жила в однокомнатной, но довольно просторной квартире, вполне пригодной для борцовской схватки. Там было, где размахнуться, так сказать.
— Сын уже несколько лет живет отдельно, — объяснила Марина.
Пока я готовился к поединку, снимая свой офисный костюм, Марина зачем-то улеглась в кровать, раздевшись, что называется, до «нижнего белья».
— Всё, ты — победил, — сообщила она, — когда я вошел в комнату. Видишь, я уже на лопатках.
— Погоди, — не согласился я, — так не честно. Какой же это реванш? Все должно быть по правилам. Что ты затеяла?

Марина села, опустив ноги с кровати.
— Ты мудак? — спросила она.
— Да, — угрюмо ответил я.
— Знаешь, что? Вали отсюда, победил хренов.

Я быстро собрался и направился к двери, перекатывая в голове необычное существительное мужского рода — победил. Кто такой победил? Где он обитает? Это, небось, исчезающий вид эндемического пресмыкающегося.
Когда я перешагивал через порог, Марина кинула мне в спину:
— Не было никакой борьбы. Ты всё выдумал. Обычные фантазии и сны мальчика. С годами сон и явь сливаются. Забудь об этом.

А потом еще тихо добавила, чуть ли не шепотом:
— И в пионерском лагере я никогда не работала. Я, вообще, в те годы жила в другой части света. Отсюда — неделя на поезде. И зовут меня не Марина, а Таня.

 

Лее

 

Я возвращался из школы с портфелем полным двоек. Передо мной плыла стройная женщина в обтягивающих джинсах. Она двигалась, едва касаясь высоченным каблуками асфальта. Завороженный ее формами, я семенил за этим чудом, словно мопс на поводке. Формы играли, я млел, чувствуя, что буду плестись за ней, покуда хватит времени и сил. Так и шел, не в состоянии оторвать глаз от фантастического явления.

Ко мне подскочили два обалдуя-одноклассника:
— Пойдем, — сказали они, — на тарзанке кататься.
— Нет, — ответил я, — Какая тарзанка? Не могу. Мне надо уроки делать. Отстаньте! Я домой спешу!
Пока я от них отбивался, моя тёлка в джинсах критически удалилась. Она фактически исчезла. Но я все же её не потерял из виду. Небольшая пробежка и, вот, затянутая дефицитными джинсами тайна снова заулыбалась мне.

— Алё! — услышал я строгий голос своего дедушки, — ты куда намылился? Уроки сделал? Что с тобой? Ты вроде как не в себе. Уж не принимаешь ли ты наркотики?
— Подожди, дед! — грубо ответил я, — тут такое дело… Я скоро приду домой. Хочу погулять чутка. Мне воздух нужен. Врач прописал побольше гулять».

Я догнал незнакомку в джинсах. Но вот незадача: меня опять попытались отвлечь от объекта наблюдений какой-то ерундой. Так, периодически сбиваясь с курса, я плелся за божеством в джинсах «Лее», невесть сколько времени. А может быть, она плыла вовсе не в «Лее», а в «Рифле». Или в «Монтане»… Да, скорее всего, в «Монтане».

Пока я ее преследовал, вокруг промелькнуло дикое количество событий — страшных и радостных, весёлых и грустных, счастливых и печальных. Картина сменялась картиной, одни лица уступали место другим, а я все брёл, брёл, брёл…

И вот сегодня я обнаружил, что начал слегка отставать от стройной тёлки в «Лее». И как только я это осознал, откуда ни возьмись, рядом появился незнакомый подросток — наглый, энергичный, рыжий перец с татуировкой на шее.
— Вам плохо, дедушка? — спросил он. — Давайте я помогу вам до лавочки дойти. Вы устали, наверно?
— Спасибо, дорогой, не надо, — ответил я. — Всё нормально.
— Да нет, я вижу, что вы очень устали… Садитесь, пожалуйста. Вам нужен покой.

И этот наглец силком вытолкнул меня с дорожки, вдавил в парковую лавочку и вставил в трясущуюся жмень рукоять моей клюки.
— Вот так, вот и хорошо, вот и супер. Вы тут сидите и не нервничайте…
Парень уставился на стремительно удаляющуюся женщину в джинсах.
— Вот это чикса! Охренеть! Ну вы тут, дедуля, отдыхайте, а мне пора. Дела, дела!

Он бросился преследовать мою путеводную звезду. Правда, догнать её пацан почему-то не мог. Или не хотел.
— Не смей называть её чиксой, подонок! — крикнул я ему вслед.

Но вместо слов из моего горла вырвался глухой кашель. Мечта в джинсах и молодой мерзавец скрылись за горизонтом, а рядом со мной на лавочку присела сдобная бабушка и добродетельно поднесла ко мне пухлую ладошку с таблеточкой валидола.

 

Какая-то ерунда получается…

  

Павел Сергеевич серьезно заболел… А если говорить начистоту, заболел тяжело, безнадежно, люто. Неприятное, конечно, событие, но для его почтенного возраста — вполне естественное. Как бы цинично это ни звучало. Внучка Катя, глядя на умирающего деда, подумала, что он и его недавно появившийся на свет правнук Павлик, почти ничем не отличаются. Оба — беспомощны, беззащитны, некоммуникабельны; оба требуют постоянного присмотра, ухода, заботы. Только если забота о Павлике вызывает у всех улыбчивое умиление, то хлопоты вокруг Павла Сергеевича сопровождаются суровыми мыслями о долге. И если рядом с Павликом домашние могли крутиться с утра до вечера, то около старика, лежащего, кстати, за стеной детской комнаты, находились исключительно по необходимости.

В больнице Павлу Сергеевичу вначале чуток полегчало, а потом стало гораздо, гораздо хуже. В итоге его перевели в реанимационное отделение и подключили к разным жизнеобеспечивающим аппаратам.

— Делаем все, что в наших силах, — привычно развел руками врач, беседуя с Катей и другими родственниками Павла Сергеевича. — Однако, готовьтесь. Сами понимаете — возраст. Восемьдесят один годик — это не шутка. Рано или поздно человеческий организм выходит из строя окончательно. Хотя, некоторые в эти годы еще работают и даже женятся…

Там, в реанимации, сознание Павла Сергеевича потускнело, и он как-то совсем потерялся в пространстве и времени. Непрекращающаяся боль стала единственной константой его бытия. В редкие минуты просветления Павел Сергеевич молился Богу, хотя верующим по большому счету себя не считал. Когда страдания стали совсем невыносимыми, он, что обычно и происходит в подобных ситуациях, принялся звать на помощь маму.

Павел Сергеевич рисовал в своем воображении встречу со своей родительницей. Вот, думал он, мама заходит в отделение и направляется к его многофункциональной кровати, чтобы утешить своего мальчика; молодая, очень красивая брюнетка, покинувшая сей мир, увы, очень рано — в двадцать восемь лет, склоняется над койкой и видит в ней какое-то жуткое безобразие, украшенное трубками, проводами, пигментными пятнами и клочками седых волос.

Молодая элегантная женщина в легчайшем послевоенном ситцевом платье смотрит на эту развалину и испуганно шепчет:

«Кто это? Что это? Ничего не пойму… Ерунда какая-то получается… Ну и что мне теперь делать? Разве что погладить этот череп, обтянутый пергаментом желтой кожи»

Эти мысли вызывали у Павла Сергеевича недоумение и чудовищный стыд: «Нелепость какая-то… Что за чушь?!»

Павел Сергеевич решительно, как партизан на допросе, сжал беззубые челюсти и перевернулся на другой бок: «Еще посмотрим!» Один из аппаратов пискнул о том, что работа организма Павла Сергеевича начала нормализовываться.

Когда поправившегося Павла Сергеевича выписывали из больницы, удивленный врач сказал Кате:

— Ну что вы хотите? Медицина — не всесильна. Всякое бывает. Впрочем, я ведь, говорил, что в его возрасте некоторые старики еще работают. У них, у военных детей, порода, знаете ли, такая, закаленная.

 

 

Владимир Гуга, родился в Москве в 1972 году. PR-менеджер Чеховского культурного центра Библиотеки им. А.П. Чехова. Журналист. Корреспондент. Книжный обозреватель «Читаем вместе. Навигатор в мире книг», «Книжная индустрия», «Год литературы», «Труд». Координатор проекта «Народная книга». Публиковался в тематических сборниках и толстых журналах.



Другие статьи автора: Гуга Владимир

Архив журнала
№3, 2020№4, 2020№1, 2021№2, 2021№3, 2021э№4, 2021№2, 2020№1, 2020№4, 2019№3, 2019№1, 2019№2, 2019№3, 2018№4, 2018
Поддержите нас
Журналы клуба