Другие журналы на сайте ИНТЕЛРОС

Журнальный клуб Интелрос » НЛО » №123, 2013

Клод Симон
Тексты на случай

ВОЛОСЫ ВЕРОНИКИ

  •  

    грузная во всем черном с черной косынкой на голове она пересекла пу­стынный пляж опустилась к берегу подойдя на песок усадила рядом с собой ребенка и осталась там опершись на отставленные назад руки так что бюст слегка запрокинулся глядя на море вытянув ноги скрестив

     

    сквозь тканье чулок можно было узреть очень белую кожу на ней черные холщовые туфли с веревочными подошвами в бороде отрепков чуть повыше лодыжки перекрещивались завязанные сзади шнурки

     

    дюна вычертила два мягких бугорка дно впадины между ними срезано го­ризонтальной линией серого моря над ним тоже серое небо но все ж посвет­лее: неподвижный потолок облаков с бледно вздувшимися животами На гладком боку дюны ветер провел в песке параллельные борозды извилистые как прожилки на спиле

     

    сняла по очереди чулки скатывая неспешно по чуть оплывшим молочным бедрам вложила каждый в его туфлю поднялась и вошла в воду приподняв юбку но не хватило волна чуть повыше добралась омочив кайму неровно- волнистую черного черней

     

    наполовину занесенные песком проржавленные бочарные обручи и темно- серый обрубок бревна в более светлых на сломе но серых все же прожилках несомненно куда более прочной древесины нежели та что меж ними так что они слегка выступали то сплошь тонкими сжатыми то расширяясь разбегаясь делясь огибая сучок в чьем центре проглядывали крохотные звездчатые тре­щинки бороздки тут же смыкаясь потом опять параллельные слегка волни­стые словно волосы когда по ним прошлись гребнем

     

    длинные серо-зеленые травы не плоские а цилиндрические похожие на редкие пряди волос подчас клонил ветер потом они распрямлялись возвра­щались к неподвижности гнутые все в одну сторону

     

    трое уходящих уже далеки вдоль по прибережью одна иногда нагибалась спутницы продолжали шагать останавливались оборачивались дожидаясь пока она распрямится и присоединится к ним опустив голову вглядываясь ка­залось во что-то у себя на ладони двое других тоже нагнувшись чтобы видеть все трое на какой-то момент неподвижны соприкасаясь головами ветер пере­путывает их волосы и снова пускались в путь крошечные на песчаном берегу В какой-то момент ее рука отделилась от торса быстрым движением достигнув горизонтали потом вновь упала вдоль тела собака бросалась вприпрыжку ме­чась взад-вперед медно-красная с вислыми ушами с иззубренным хвостом на­конец они исчезли сначала за крошевом трав потом за самой дюной

     

    тоже наполовину засыпанная песком дырявая голубая эмалированная ка­стрюля контур дыры вокруг которой облупилась эмаль был ржаво-коричнев истертая эмаль сошла на нет и на внешних сторонах ее ручки обведенной по­этому черной чертой и пронзенной на конце наискось проторенной дырой

     

    вновь показались справа от дюны сначала собака все так же безумно прыж­ками потом сделав крутой поворот замерев повернувшись к ним еще неви­димым обе передние лапы и морда прижаты к земле задние лапы приподняты хвост хлещет по воздуху глядя как они приближаются голова той что шла справа первой пересекла пологий склон дюны потом ее бюст одновременно показалась голова второй потом тело той что справа все целиком голова и пунцовый как герань лиф второй голова третьей первая исчезнув в этот мо­мент скрытая обрубком бревна тогда как тело третьей обнаружилось все це­ликом первая вновь показалась справа от обрубка средняя в свою очередь скрылась и так далее и наконец все трое на виду зримы медленны с грузными крупами черное платье и два светлых лифа шагая

     

    теперь они почти добрались до первых вытащенных на песок лодок между которыми покоились мужчины под кровом натянутым с борта до борта за­мыкая в себе запах рыбы мазута лежали на сваленных в кучу сетях усыпан­ных блестками чешуи спящие будто сраженные молнией головы запроки­нуты шеи доступны ножу щеки и подбородок покрыты черной щетиной голова в овале приподнятой руки одна нога вытянута как отвердела другая подогнута штанина задралась до середины икры мухи разгуливают по рукам по лицам медлят в уголке раскрытого рта

     

    герань или скорее роза цикламен второй лиф яблочно зелен

     

    самые молодые играли в мяч в майках порванных тяжеловесно мяч серо­ватый взлетал и долго слышался приглушенный шум голых ног пинающих кожу принесенный бризом и отголоски их криков недоумок с большой голо­вой колченогий на бегу припадая мяч зажимал коленом об землю своей бе­зобразно раздутой ногой слоновая болезнь или что влажный ветер колыхал травы на лысых дюнах волосы мертвых

     

    кошка с лохматыми подмышками

     

    там и сям бочарные клепки кривые коричневые словно разбросаны ребра обглоданного животного

     

    что ни вечер надсадно кряхтя каштановой ночью в каштановом море кряхтя звездам вольготно под ними натужно подталкивая спиной вспышки маяка на плечах поблескивают от пота выступая из ночи густой при каждом толчке слышно как хрустят шпангоуты огромная лодка чудовищна в профиль черна на фоне созвездий Волопас Гончие Псы Гидра их ноги шлепают по сшибшимся звездам темная масса поскрипывает покачивается но все так же безнадежно инертна что ни вечер волны каштановые проступают одна за дру­гою из глубин ночи разбиваясь медленно надвигаясь по параллелям обруши­ваясь разворачивая ковер отражений Голова змеи Орел Возничий зажигаясь и погасая наконец он двинулся заскользил они закричали громче заводя триумфальную песнь но почти сразу он замер песнь оборвалась

     

    так жарко что само море казалось потеет мне ли не чувствовать как оно липким стекает по моим членам липкое вкрадчивое

     

    переводя дыхание бессловесные вытянувшись цепочкой неподвижные от него не отрываясь прижавшись спиной с каждой волной быстрые звезды ме­тались вокруг их ног забрызгивали и отступали Волосы Вероники Пегас на виду оставляя лодыжки утонувшие наполовину в песке каштановом что ни вечер день изо дня

     

    слипшиеся влажные волоски в темных складках ее тела черные спутан­ные вроде детских каракулей нажимая грифелем протыкая бумагу щель себе надрывая

     

    роза цикламен

     

    мешковина служила дверью она отодвинув ее предстала облаченная в чер­ное с криком будто ночная птица хриплый голос сумерки разрывал созывая детей зажженный маслянистый свет сквозь ткань можно узреть пламя лампы то есть вернее размытое шафрановое пятно впитанное как промокашкой тканьем из суровых ниток что-то жарилось шкворча сладковатые пары рас­каленного горклого масла

     

    вынужденный прищурить глаза я увидел ее силуэт снедаемый светом све­денный к нити в землистом пространстве где тут и там вспыхивали

     

    цикламен или скорее блеклая сирень fructis ventris tui[†]

     

    U повторенное UI в форме птичьего крика медный клюв разверст полу­месяцем язык как дрот бледная киноварь

     

    говорят чтобы они лучше пели им выкалывают глаза потакая испускать в свою ночь пронзительные ноты индиго перванш канареечный малиновка разрывать темноту

     

    женщина-сова

    мешковина опала загородив дверь она осталась там брезжа китайской тенью кошка у ее ног я не мог отделаться от тошнотного запаха горячего масла

     

    котел черного чугуна пузат в корке сажи угрей в нем готовить

     

    кошка в штанах в горизонтальную полоску перечеркивающую лапы пара светящихся глаз на мгновение стекленеет бледно-зеленые таблетки без души на мгновение потом ничего зрячи во тьме

     

    оголодавшие животины с жесткой зубцами слипшейся шерстью с поблес­кивающими зубами собаки привязанные бечевой под колымагами ползу­щими среди теней платанов что окаймляют дорогу подчас погонщик дремал в гамаке устроенном из старых мешков подвешенных между колесами под которым было видно как копыта мула поочередно поднимаются и опус­каются не продвигаясь нужно было притормозить и долго сигналить прежде чем он просыпался спрыгивал полусонный между колес бежал к голове упряжки брал под уздцы и отводил повозку на обочину справа

     

    сваленные на пристанях мешки откуда доносился резкий перечный запах цареградских стручков серы щекочущий ноздри бесконечные доки или длин­ные стены заводов желтого кое-как обожженного кирпича по краям ухабис­тых улиц пыльных предместий к ним их ставили в ряд для расстрела

     

    вытянувшись словно во сне но слишком уж неподвижные мухи по ним не разгуливают но черными гроздьями слиплись грязные ноги тоже в тряпич­ных туфлях

     

    докеры или кто там еще из невнятных портовых ремесел кочегары чис­тильщики обуви четверо или пятеро безмолвных опершись спинами на пе­регородку из глазурованного кирпича как в туалете угрюмо подымливая кур­гузыми коричневыми огрызками картузы надвинуты на глаза комната шесть на семь метров совершенно голая не считая свисающей с потолка загаженной мухами лампочки толкаешь дверь что ведет прямо на улицу и оказываешься под напором так сказать тишины и резкого света Время от времени какой-нибудь сплевывал не опуская головы и не отводя глаз: в углу напротив их шесть или семь одетых в выцветшие от стирки комбинации не розовые уже не голубые не миндаль но одной все расцветки кажется приданной жавелем что ли едва различимых блеклых оттенков обшитые тем что некогда не иначе как было кружевом теперь же какими-то пожелтевшими фестонами ажур­ными обвислыми или быть может просто потертой шелковой бахромой не­которые подняв одну ногу то есть всю свою тяжесть перенеся на другую на­пряженную под углом стопа чуть вперед от стены задом прильнув к плитке стены подошва другой ноги плашмя к ней прижата пяткой касаясь зада так что ляжка почти горизонтальна и низ комбинации задравшись на выпуклость оной описывает лежащее S раскрывая

     

    залежь меж ее ляжек

     

    всклокоченную

     

    их взгляды можно представить пунктирными линиями которые на плане комнаты (сиречь примерно квадрате) сплели бы частую сеть пересекаясь схо­дясь к одутловатым формам похожим при взгляде сверху на некоторых бес­позвоночных в виде неправильных звезд с пухлыми выпуклостями с когти­стыми ветвями расходящимися из двух волосяных центров (голова и низ живота) смешанных или сближенных друг с другом

     

    тонкие пунктирные линии могут еще заменяться черными стрелками (или векторами) на желтом фоне плитки

     

    дрот плотнотелый чернильно-черный венчан как шляпкой грибной под­ковой почти что равносторонней багровой

     

    беленные жавелем фестоны подобраны вся их плоть плечи грудь ляжки обесцвечена тоже словно пройдя жавелеву воду серовата за вычетом лиц раз­малеванных цикламеновым черным птичьи глаза подведены синим или зеле­ным гирлянда роз нарисована вокруг арки над дверью в стене прямо напротив входа за нею виднелись первые ступени лестницы та заворачивая вела вверх их колючие переплетенные стебли окружали восьмерку в сопровождении букв Pts. Из гавани доносился пресный запах тины мешаясь с запахом царе- градских стручков длинных и шишковатых темно-сиреневых для лошадей

     

    челюсть какой животины на песке невдалеке от кастрюли верхняя челюст­ная кость в форме креста с вытянутым плоским мослом с шеренгой длинных желтушных зубов среди серо-зеленых трав слегка колеблемых ветром дюны в мохнатых подмышках на гладком песке какая-то птица оставила следы дели­катных шагов едва оттиснутые трезубцы друг за другом описывая кривые пет­ли и букли взбалмошно и небрежно пересекаясь и крышка вскрытой консерв­ной банки оранжевая луна с зубчатыми краями крапленная пятнами ржавчины

     

    под серым небом они теперь всего-навсего три крохотные точки герань яблочно-зеленая черная

     

    тоже черные чулки хотя и молода

     

    траур быть может

     

    подруги

     

    следуя кайме слюнявой волн

     

    коричневатая фестончатая линия сложенная из мусора водорослей щепок плавучего дерева вторила пенистой бахроме дальше еще одна не столь отчет­ливая след зимних бурь подчас целое дерево судорожно когтистое корнями

     

    босых ног отпечатки в виде мягкой гитары продолговатой сдавленной по­середине увенчанной отметинами пяти пальцев жемчуга в ложбинах чуть впалых подчас едва заметных все же более глубоких у той что шла ближе к воде по ровному влажному песку очертания отпечатков там очень четкие обрываясь крохотными откосами осыпаясь подчас крошечными обвалами потом следы исчезают на несколько метров тут набежала волна повыше стерла их напрочь в других же местах они заметны но как бы размыты не­четки полузаполненные лоханки с закругленными мягко краями немного стойкой подчас покуда она не исчезнет впитавшись воды

     

    почти добравшись до первых домов деревни та что в черном отделилась забирая направо исчезла за чахлой порослью гребенщика

     

    с орошенных садов доносился запах влажной земли

     

    одни пахнут морем ракушками другие как будто зарываешься лицом в мох находя под ним терпко-черную отдушку их гумуса

     

    Консепсьон Инкарнасьон Консуэла Кончита

     

    не иначе как птица песков светло-бежевая со спины с белым в полоску жи­вотом с кратким криком проворно шагающая меж трав ровно крыса крича не иначе вибрируя язычком

     

    старуха резала цыплят отчекрыживая им язык теми же ржавыми ножни­цами которыми потрошила рыб с хрустом взрезая их мертвенно-бледное будто атласное брюшко те долго агонизировали судорожно подпрыгивали дрыгались в моменты успокоения кровь падала капля за каплей в миску по­том внезапные подскоки отчаянные взмахи крыльев хлещущих воздух в ко­тором порхают медно-красные перья

     

    фартук на ней разлинован на клетки тонкими аспидными полосками меж колен зажата миска на дне которой росла луна крови силясь ее обуздать она шевелилась расслабляла конечно на мгновенье колени но чтобы миска не пролила скользкий красный диск окаймленный с одной стороны белым фар­форовым полумесяцем пусть и придерживая голову птицы рукой подчас она не могла помешать ей так сильно встряхнуться что кровь хлестала дождем рассыпалась пылью капелек с булавочную головку по фарфоровой стенке

     

    рядом с лодками сардины без головы тухлые или высохшие затвердевшие по дуге покрытые серым песком налипшим голова большой рыбины с шеренга­ми острых зубов остекленевший глаз круглый черный окруженный оранжевым

     

    паштеты из язычков соловьиных или других каких птах красногрудок за­рянок колибри рабы их подносили на блюдах с резаными украшениями дет­скому моему разумению представлялось что благодаря искусно сокрытому механизму оттуда должно было разноситься мелодичное хрустальное щебе­танье изысканный концерт сих мертвых птах представляя их (эти паштеты) в виде пирамиды или купола (по аналогии наверняка с колпаками покры­вающими миниатюрные деревца населенные набитыми соломой разноцвет­ными птицами) с торчащими острыми треугольными темно-пурпурными язычками как те диковинные презервативы которые мне довелось позднее увидеть в витрине у аптекаря в Барселоне наряду с каучуковыми чехлами для языка тоже с розовыми язычками или цвета сырого мяса

     

    орошенные зеленым соусом рабы кулинары которых их господин велел предать смерти чтобы убить вместе с ними секрет

     

    поросль бамбука откуда раздавался оглушительный щебет сотен птах что собирались там вечером прежде чем заснуть мало-помалу упокоиваясь по мере того как темнота опускалась на сад еще оглашаемый трепетом крыльев нестройные крики все реже и реже все слабей и слабей а потом ничего

     

    она вновь показалась из-за зарослей гребенщика двигаясь по дороге быст­рым шагом прядь камышей скрыла ее потом я увидел как она проходит перед руиной в ложно-мавританском стиле цвета печеного хлеба

     

    влажный и теплый сумеречный бриз еще пошевеливал изредка листья

     

    пот черный лакая проводя иссушенным языком по губам своим молча сле­дили за ней глазами кто сидя кто растянувшись у подножия обвалившейся стены кто-то разулся страдая от жажды лежа тут и там словно после боя в форме своей цвета пыли окруженные кислым плавающим запахом пота их ружья составлены в козлы ногами в цветах как говорят пехотинцы пальцы ног веером кактус густая поросль индейских фиг продолжала стену возле ко­торой держались их офицеры стоя немного поодаль кое-кто скрестив руки выставив вперед полусогнутую ногу их квадратные плотные спины в обрам­лении пары черных блестящих ремней надетых через плечо пристегнутых металлическими кольцами к портупее черные кожаные гетры блестящие как луковицы стягивали икры у одного были черные словно лакированные усы концы воротников их кителей украшали малиновые нашивки можно было б сказать что они целиком из картона из вываренной кожи

     

    из орошенных садов постоянно доносился сей едкий и свежий запах в бо­роздах между шеренгами помидоров проглядывала застоявшаяся вода пуч­ками росшие камыши прочерчивали параллельные полосы где-то слышалось как скрипит колесо нории

     

    серые оливковые деревья сиреневая гора шафранное небо

     

    не переставая шагать она вновь закрепила свой гребень черная в сумерках в какой-то миг подняла руки я смог разглядеть темные лохмы в подмышках руки подняты словно два рога гребень на мгновение прорезался на небе чер­ными зубцами исчез пройдясь раз-другой по волосам потом снова его во­ткнула и опустила руки

     

    облизывая иссушенные губы волосатым своим языком

     

    крохотная сернисто-желтая трещинка отделяла серое небо от гор дальше за лодками еще можно было их различить крошечные пятнышки герань и нефрит море столь же серо как небо серый пляж тоже отделен от воды темной лентой влажного песка где следы их шагов удалялись в одном месте один раз­ветвлялся внезапно отстраняясь от других несколько метров можно было его проследить на мокром песке далее он исчезал за бахромою ошметков выбро­шенных зимними бурями тут ноги оставляли в сухом песке разве что бесфор­менные размытые лунки среди хаотичной череды миниатюрных дюн и вмя­тин оставленных всеми ногами что его попирали

     

    дитя-король креветочно-розов толстощек на почтовых марках в окружении сановников и епископов в пышное облачение офицеров входит шарф небесно- голубого шелка носимый на перевязи кое-кто худ иссушен похож на древесный обрубок в какой-то момент все чуть расступились и посреди их почтительного круга я увидел как он восседает на крохотном пригорке с металлической голо­вой скарабея и жвалами с черным как смоль зазубренным клювом жирный бес­форменный пузан со свисающими короткими ножками гора в россыпи блестя­щих звезд муаровых лент пленительных красок цветков крови лимон лазурь вишня гранат цвета травы цвета сумерек зари перванш рубин индиго перели­ваясь на суровом фоне огромном и пустом его мундира

     

    язык вновь и вновь проходящий по растрескавшимся губам и сей дрот чернильно-маковый

     

    в почти воцарившейся тьме я различал млечное ляжек пятно потом она вновь натянула чулки и черным все стало кроме платья дитяти та как и прежде сидела рядом на песке да еще бахромы волнуемой бесшумно теплой пены А поодаль в мяч играть перестали захлопотали вокруг лодок С той сто­роны на закате небо сливалось вконец с морем через дыру в облаках я раз­глядел первую звезду ее углы будто по очереди вытягивались и сокращались втяжные щупальца

     

    та что в черном исчезла теперь не видны даже лифы герань и зеленый

    1965

     

     

    АРХИПЕЛАГ[‡]

     

    сначала словно выдраны клочья местами будто под тканью лугов лесов полей параллельных расстилалось другое небо симметрично тому где летит самолет все же более темное голубое слегка лиловатое

     

    или серое

     

    посверкивая в контражуре словно металлические зеркала с тусклым блес­ком оправленные в траву

     

    лимонный отсвет временами пробежит по поверхности когда солнце

     

    оптический эффект оправляет их светом будто это не дыры а лужицы ртути лежащие чуть выступая на притененной земле

     

    одна немного теснит дорогу что ее слегка задевает потом другая побольше (дорогу идущую вверх наискосок изгибаясь возвращаясь налево вдоль берега изгибаясь в другую сторону а потом снова принимая прямую траекторию) и более ничего: одни поля леса крохотные мерцающие прямоугольники крыш, потом еще одна, целый пруд на сей раз, потом четвертая потом пять десять земля теперь усыпана звездами искромсана так сказать разодрана

     

    отрепье в прорехах тысячи дыр

     

    словно самолет пролетает над одной из тех картин из тех графических игр где справа налево один из цветов мало-помалу занимает место другого охва­тывая разбухающими частицами каждый чуждый элемент в равном количе­стве посреди полотна потом

     

    теперь наоборот: лоскутья растянуты долгими параллельными вереницами (какой громадный ледник тонны лет скользил медленно оставлял в отступ­лении...) темными на мерцающей насколько хватает глаз протяженности

     

    колонны процессии бредущих паломников фантастическая армада курсом на

     

    миллионы лет синеватыми толщами наползая шлифуя в безмерной тиши населенной безмерным хрустом гранит полированный мириады островов за­ливов мириады бухт бухточек где округляется море цвета устриц

     

    кувшинки окаймленные светлым вразброс на аспидном фоне дрейфуя

     

    архипелаг АРХI-ПЕЛАГО: первоначально не эти рассеянные зерна земли без числа а напротив просторное море

     

    словно смысл перевернулся Содержащее для содержимого Греция наобо­рот (и то же для флагов один с белым крестом на голубом другой с голубым на белом) Как позитив и негатив песочные часы верх внизу где пустота полна язык вывернутый как перчатка швы тут становятся выступами

     

    внезапный гром средь местной тишины расцветший цветок огня с желтым сердечком и алыми лепестками бои за эти проливы они же проходы для швед­ского железа для русских на закованных в железо кораблях бороздящих сии белые моря холодные под стать железу

     

    фин-ляндия суо-ми: земля болот

     

    воображая будто они населены сказочными созданиями полулюдьми-по­лурыбами как на тех изображениях где на известковом фоне розоватыми ли­ниями очерчены существа с торсами пронизанными хребтом от которого рас­ходятся ребра изогнутые словно зубцы остроги

     

    фанатичные францисканцы босоногими явившиеся откуда-то возвести здесь святилище из глыб розовых лиловых бистровых цикламеновых с чере­пичной чешуйчатой крышей изобразить бичуемого изобразить как судия в сливовом платье умывает руки изваять эти гроздья запекшейся крови

     

    лозы на боках на ладонях прободенных гвоздями ступнях где висят виноградины

     

    море весь архипелаг поднимается к нам Один за другим начиная с дальних острова исчезали погружаясь один из них низкий чуть всхолмленный возвы­сился вырос прикрывая последние стремительно промелькнул на мели и вода брызнула под поплавками Его огромные моряцкие руки с толстыми плос­кими пальцами с квадратными ногтями в черной кайме отработанной смазки перестали суетиться над рычагами и колесами приборного щитка с уймой черных циферблатов с уймой черных же рукояток среди которых они пробе­гали деликатно касаясь их как замысловатой женской анатомии стук мотора прервался прикинув что достаточно близко он ловко спрыгнул на скалу об­мотал трос вокруг сваи причала

     

    тишина заросли ольхи чуть подрагивают рябины высокие травы как ро­зовые перья слагаются вдали в расплывчатые облачка пастели

     

    в железных шлемах доспехах они несомненно тоже ступили на скалы вы­садились из челнов в клепках гвоздей оплетенные портупеями поверх корич­невых ряс прежде чем изобразить на известковых стенах на белых сводах между расцвеченными пальмами в аркадах странных тварей амфибий

     

    двое из них вырываясь из зубастой пасти какого-то болотного чудища двое ни рыбы ни мужчины ни женщины со ступнями огромными плоскими все еще ластами одна наделена нет не грудью сосцами как те самки китовых чья вульва говорят похожа на женскую схожая сласть

     

    тишина вода пеленой расстилается не разбиваясь по полированным гра­ням гранита отступая оставляя его влажным бок лиловой китихи

     

    виноградины крови

     

    или потрескавшимся: уже не скала грубая шкура старого толстокожего в че­респолосице бороздок складок трещин засечек учиненных щербатым ножом

     

    причал из шатких досок посеревших от воды мороза солнца вкривь и вкось опершись на первую же выступающую скалу пересекая еще один водный ру­кав тишина колышет бледные камыши потом камень под ногой тишина

     

    только негромкий поскрип каната что натягивается и расслабляется мел­кие волны ластятся к поплавкам небольшой гидроплан красный с белым за­стыл на воде насекомым с длинными лапами

     

    канонады однако по одной из сих скал что за крепость сложенная из теса­ных обломков этих же скал хранительница всех тут безмолвий лабиринтов лоскутьев

     

    одни довольно большие с тропами дорогами домами с зелеными крышами красными стенами белыми рамами Под крылом самолета только что сжатые или распаханные поля где траектории тракторов прорезали параллельные полосы словно гигантский гребень прошелся их прочертил округляя углы обрамляя подчас валун или нефритовую купу вроде тех священных японских садов где песок ритуально разглажен граблями застывшее рыжеватое море с параллельными и неподвижными волнами вокруг камней оброненных тут и там каким-то изысканным богом

     

    на других едва помещается несколько деревьев три сосны береза

     

    плеск тишины

     

    а на третьих ни пряди травы только гладь чуть касаясь воды окаменелая рыбина и не такие высокие чтобы не дать одинокой волне захлестывать без конца их омытые и лощеные мириады безмолвий

     

    гремучие цветы огня окованные железом форштевни могучих парусников стремящих перед собою сквозь проливы фигуры на носах в изогнутых теса­ных складках юбок хлопающих на ветру раскрашенные деревянные лица не­возмутимо воздетые к небу скрывающая одну из размалеванных грудей рука их белые как мел маски в розовых румянах фаянсовой голубизны глаза раз­вевающиеся под бушпритом густые смоляные шевелюры вода расчесанная форштевнем на пробор шевелюра пены

     

    как святотатства удары грома отдающиеся в тишине отражаемые ледни­ками скалами пустым небом

     

    англичане французы и еще рыжие варвары с густыми бакенбардами бре­тонцы в широких шляпах украшенных лентами в коротких куртках с корот­кими руками толстыми пальцами с поломанными такелажем ногтями

     

    дикие цветы всевозможные зонтики колокольчики карликовые ромашки овсюг серо-зеленые лишайники или желтые как монеты накладываются друг на друга светло-желтые кляксы расползаются на промокашке усыпают звез­дами лиловую кожу скал и утесов

     

    на гравюре они деловито снуют вокруг черных приземистых пушек на де­ревянных обитых железом лафетах приноровленных канатами что выги­баются при отдаче коренастый адмирал коротышка бакенбарды паклею на голове треуголка раздвижная подзорная труба медью сверкает в правой руке большой палец другой между пуговицами мундира на груди

     

    гром и огонь

     

    затем вновь тишина и ничего только треск пламени изредка балка осядет разбросав искры плоскости стен огромные камни цветом как мальва павшие оплоты разбросанные среди умолкших покойников

     

    замки, смена времен

     

    адмиральский корабль тихо скользит меж островов опутанный лесами та­келажа и рей на носу вырезана какая-то ледяная королева императрицы с сине-белыми сине-красными именами Александра Кристина Катерина их платья из снега и золота развеваются вокруг бедер чуть дородные лица из снега жестокие горделивые государыни степей лесов

     

    принцессы с приданым из архипелагов из уложенных слоями островов

     

    леса огромные как континенты

     

    оспаривая друг у друга у явившихся с юга захватчиков

     

    проливы

     

    перешейки

     

    острова как

     

    кувшинки

     

    озера ртути

     

    острова-рыбы

     

    процессии островов

     

    трясины

     

    караваны островов по оловянному морю

     

    бухты

     

    блеклые камыши

     

    люди-рыбы с телами из снега и розовыми костями их самки с сосцами на­рисованы лососево-розовым по белизне тишины

     

     

    СЕВЕР

     

    один раз когда я прибыл закатное солнце зависло как апельсин над белым замерзшим морем раскаленный без жара диск неподвижный будто зажатый в перекрестье голых ветвей в атласном лососево-сером небе фасады с фрон­тонами и колоннадами у гавани в нежных пастельных тонах голубые охрис­тые в белизне водоемов буксиры уже проложили протоки черной воды

     

    но еще никогда…

     

    столица Севера стужи

     

    ГЕЛЬСИНГФОРС синий красный желтый с флагом на конце F колеб­лется на ветру развевается S ХЕЛЬСИНКИ обрываясь на K как треуголь­ники расколотого форштевнями льда которые наверняка спаяла заново ноч­ная стужа или возможно холод так силен что сразу после прохода корабля подскакивая в водоворотах кильватерной струи сталкиваясь друг с другом так и застыли хаос сероватых пластин как звезды как зубья пилы налезающих друг на друга вздымая свои острия рябь черной воды облизывает их косые плоскости

     

    крикливые чайки с черными капюшонами чьи черные лапки на мгнове­ние касаются матовой глади яростно спорят друг с другом потом все разом взлетают

     

    спираль апельсиновой кожуры плывет то поднимаясь то опускаясь сре­ди мусора куски дерева пробки щепки склеившаяся в колеблющиеся комья бурая всячина

     

    но еще никогда не проникал я в…

     

    в другой раз оранжевое солнце бледнело еще мало-помалу розовея в по­луночном розовом небе где протянулись длинные рыжие брыжи дорожки словно оставленные щетинками кисти туманы или дымы из высоких труб па­раллельные коричнево-красные на подрумяненном небе вперемежку чернели портовые краны

     

    который час? вполне может статься час ночи белый конь в молочной июньской ночи туман растягивался расползался серыми лентами по лугам между сумрачными лесами подчас они сгущались и машина казалось входила в неощутимую стену где растворялся свет фар конь привиделся на мгновение неподвижный словно подвешенный в воздухе как в замедленной съемке скачущий вдоль дороги за оградой ирреального луга и он тоже без цвета жи­вотное из северной легенды в предрассветном сумраке участник той же ир­реальности что и сама ночь потом он исчез Далее все так же в открытом поле мужчина и женщина в городских костюмах она в каком-то вечернем платье такие же ирреальные направляясь или возвращаясь откуда с каких таких тан­цев когда вокруг не видно ни машины ни дома только все те же ленты разры­ваются срастаются снова оживляемые неуловимыми движениями волоча свои животы по серой от росы траве

     

    мириады жемчужин

     

    но я еще не...

     

    скверы где на бронзовых стульях торжественно восседали церемонные и суровые господа облаченные в бронзовые пиджачные пары с бронзовыми гал­стуками при черных бронзовых усах уставившись перед собою пустыми бронзовыми глазами

     

    ...не проникал в эту юность эту старость я верил

     

    где-то беспрерывно мерцая тысячи блесток зажигаясь и угасая между стволами озеро

     

    но это не был еще настоящий Север только что-то что Эта меланхолия

     

    возвышаясь среди диких цветов среди буйной и патетичной поросли эфе­мерного лета в ожидании что я увижу как мало-помалу он приходит в упадок разваливается на куски рушится просторный дом словно изъеденный неви­димыми термитами тайной меланхолией с рокайльными щипцами своей крыши с галереями балконами в пожелтевших от времени деревянных кру­жевах между бледной листвой как престарелые дамы с иссохшей кожей му­мий в выцветшей мишуре

     

    воздушное бальное платье только светлое пятно его и виднелось плывущим на фоне черных лесов и белых словно фосфоресцирующих стволов берез

     

    но это всего-навсего его кромка его благопристойная опушка которая оде­лась в бронзу оборок кружев словно для

     

    потом я туда добрался: мало-помалу леса утратили строгую геометрию очертаний их опушки уже не обрезались прямыми линиями полями оградами теперь они волновались их верхушки напоминали языки пламени вскоре между ними не осталось зеленоватых пористых пятен с невнятными берегами где извивались черные потоки холмы начали облупляться стала видна сире­невая кожура земли потом это было там я шагал туда углублялся в старость мира тысячи десятки сотни тысяч поверженных бурями вырванных с корнем деревьев покоящихся среди вертикальных стволов новый напор раститель­ных соков некоторые склонились цепляясь за молодых и больше нет скал нет трав нет цветов нет дорог только песчаная тропинка рыжеющая между рых­лыми волнами дюн покрытых мхами и серым лишайником

     

    и так до Севеттиярви и Кандалакши а за Кандалакшей Архангельск за Ар­хангельском Воркута за Воркутою Игарка за Игаркою Салехард равнины плато Верхоянский хребет хребет Черского и далее до Анадыря Чукотское море далеко дальше некуда человеку туда не дойти прошагав целую жизнь по лесу все время по лесу прерываемому разве что болотными топями пру­дами с бирюзовой аметистовой сапфирной водой длинными недвижными по­токами огромными эстуариями быстрыми и неистовыми реками перекаты­вающими золотые песчинки

     

    еще никогда

     

    углублялся я в детство мира Отделенная от лесной верхотуры лентой красноватого света вздымалась гора облаков окаймленная поверху серебром

     

    ослепительная

     

    кладбище где не ступала нога лесоруба

     

    вперемешку среди живых лежали скелеты с фантастическими корнями словно коронами кинжалами конвульсивно скрючив серебристо-серые члены я шагал по тишине лишайников в тишине песка (говорят что существуют и кладбища китов усеянные костями просторы) те что свалены последними бу­рями еще нетронуты и тверды другие же рассыпались когда я на них наступал крошились третьи являли собой разве что неясные вздутия почвы покрытые теми же лишайниками их стволы уже на три четверти впитаны гумусом воз­вращаясь в землю из которой некогда появились убеленные сединами пова­ленные великаны мало-помалу они размягчились осели вторя рельефу дюн погружаясь проглоченные поглощенные

     

    веками

     

    еще никогда не проникал я в седую старость на кладбищах мира: рождаясь взрастая неудержимо пересекая сталь зим безночные лета осени потом снова горностаевы зимы другие лета другие осени потом полегая растрескиваясь разлагаясь пища для корней тех кто на их место

     

    матка деревьев

     

    под горой облаков окровавленная бахрома окрашивалась в бистр их под­свеченная верхняя кромка мало-помалу вздымалась стеной теперь иссиня- черной

     

    лесов колыбель

     

    постепенно воды порога потемнели и к концу стали совсем черными тоже чернила где галопирующие султаны скакуны пены казались теперь как из снега березы на другом берегу все бледней и бледней под черным небом как будто весь свет собрался в этом противотоке в этом кипении обесцвеченная листва внезапно начался дождь неистовый дикий вперемешку с молниями припустил по пустынным берегам по тысячам и тысячам мертвых сосен су­дорожных и распростертых

     

    в баре тоже красно-оранжевый свет впитан темными деревянными пане­лями цепляется за граненые бока рюмок обнаженные руки женщин словно светлые светозарные сами собой потеки

     

    понимая почему было что-то как бы от южан в немного чопорной немного жесткой благопристойности к которой они себя принуждали словно прекрас­ный и дикий Крайний Север защищался силился воздвигнуть барьер фасад за которым

     

    в ожидании что я увижу как оттуда выходит этакий чеховский персонаж спокойный и грустный меланхоличный мужчина с бородкой с лорнетом оде­тый в сюртук появляется на галерее под деревянными кружевами спускается по изъеденным древоточцем ступеням подходит и усаживается в плетеное кресло на разровненном гравии делая вид что открывает книгу тогда как че­рез окна под искусной резьбой козырьков с облупившейся краской видно как расхаживают туда-сюда в летних платьях с жесткими воротниками и рука­вами буфами женщины с причесанными на прямой пробор волосами с мин­далевидными глазами слегка выступающими скулами на лицах отпечаток по­давляемых страстей беззвучно колеблются посеребренные листья берез их тонкие серебристые с розовым торсы усеяны черными пятнами вроде гори­зонтальных ртов морщин или ран

     

    я углублялся в детство и старость мира шаги мои не порождали шума

     

    он смотрел как я приближаюсь тело в профиль голова повернута в мою сторону увенчана тяжелыми ветвистыми рогами покрытыми тем же серым растушеванным серым мехом что и тело я остановился мы замерли на какое- то мгновение он с головой задумчивого коня с чуть влажным ртом и крот­кими глазами потом отвернулся безразлично высокомерный отошел небреж­ным шагом потом легкой рысью удалился средь редких деревьев бесшумно огибая груды валежника элегантный и одинокий в безбрежности лесов его серая масть показывалась и исчезала между стволами вскоре я потерял его из виду

     

    или кладбище северных оленей возможно огромных животных что по­коятся тут целыми стадами перепутавшись кривыми серыми рогами растрес­кавшимися мало-помалу в зимнюю стужу

     

    видел я и пару огромных зайцев с белым на заду мехом с длинными ушами один проскочил чуть ли не между ног когда я нагнулся подобрать корень по­хожий на канделябр

     

    (а эта странная колючая поросль гвозди беспорядочно перекрещиваю­щиеся собираясь местами в параллельные пучки органы которые я обнару­жил на земле — какой кузнец какой плотник приходил сюда. — ежи из ржа­вых игл толпы склеенные комковатым потеком расплавленного металла творение огня воздуха и воды из чего-то почерпнутого в земной утробе.)

     

    я приласкал рыжую собаку с острой как у лисы мордой с заостренными ушами с ласковыми глазами картинки показывали как ловили медведей зама­нив их под нагруженный тяжелыми гладкими валунами ствол волков безжа­лостно оставляя их висеть на лапе зажатой в развилке дерева или лисиц зажи­мая их сзади скользящим узлом а противовесом вниз головой втаскивая на кол

     

    мне сказали что чуть дальше по берегу большой реки что течет меж песча­ными берегами на север живет очень старый человек (я спросил сколько ему лет мне назвали мой возраст) который никогда не уезжал оттуда кроме как на войну а потом вернулся в эти края где родился где всегда обитал где жил когда там не было ни асфальтовых дорог (как и дорог вообще) ни самолетов ни электричества ни аэросаней ни мотоциклов Хонда как у его внука ни за­валивающего назад длинные пироги подвесного мотора ни мазута ни мазут­ных печей ни сборных бараков как в Миннесоте и Висконсине ни магазинов в этих бараках где можно купить рыболовные крючки зубную пасту аэрозоль от комаров карабины с оптическим прицелом цветные журналы с голыми девицами на обложке антибиотики шоколад плечики для одежды моющие средства когда не было к тому же ни аптекаря ни доктора перемещающегося на гидросамолете или вертолете ни телевизоров ни почтовых отделений ни овощных консервов ни...

     

    река мирно текла выписывая широкие изгибы небо было серым вода была серой дул холодный ветер на внуке легкая футболка с английской надписью он копался в моторе вытащенной на берег пироги Сказал что недоволен ры­балкой что уже десять дней проводит все ночи на реке а наловил всего-то ло­сосей килограмм по пятнадцать

     

    собака-лисичка подбежала виляя хвостом потерлась о мои ноги и опроки­нулась на спину поджав передние лапы чтобы я почесал ей живот

     

    белые словно млечные потеки рук один из ее спутников встав поклонился она направилась впереди него к танцплощадке руки ее как из снега

     

    мне сказали что старик мог бы рассказать как в начале зимы в ледяную пургу сгоняли оленей запирали в загонах из сбитых крест-накрест серых жер­дей как владельцы ставили им на уши метки как не лечились когда болели как умирали без единого слова как хоронили умерших на единственном ост­рове с песчаной почвой ведь кроме деревянных лопат ничего не было как од­нажды паводок поднял наружу скелеты и пришлось зарывать их снова как оставляли куски оленьего мяса и сушеную рыбу на другом острове для богов и как соседний род пересек замерзшее озеро и украл мясо и рыбу как при­шлось принести в жертву других оленей чьи полые кости все еще видны в расщелинах скал как лоси сбрасывающие рога каждый год подобно оленям так хорошо их прячут что никто никогда не находит как.

     

    затем дождь прекратился леса вновь потемнели вода порогов столь же свет­ла как и пена поток протыкали только черные камни показалось рыжее пламя дрожащее горизонтальное вровень с землей замерло у подножья сосны и тут же снова пустилось в путь пышный хвост раскачивается позади белка добра­лась до подножья другого дерева снова остановилась будто задумалась присев на задние лапки покрутив головой налево направо в пару скачков исчезла Те­перь над деревьями тянулась желтая лента пока я писал она медленно дрей­фовала вправо на северо-восток гроза поразила одну из опор и электричество отключилось но я мог писать и при этом свете пусть уже миновала полночь

     

    белый в белой ночи он казался сошедшим с картины Учелло могучим бое­вым конем с бугрящейся мышцами грудью неуловимый надолго зависший в воздухе между двумя касаниями земли быть может он нес невидимую прин­цессу из северной сказки с руками из снега в платье тумана

     

    я не пошел знакомиться с древним старцем с реки

     

    все снова стало нормальным благопристойным По мере того как удалялся север опушки лесов вновь обретали прямолинейность словно отгороженные обузданные исчезли болотные топи

     

    млечная ночь наполняла и улицу свет приходил отовсюду и ниоткуда мая­чили темные силуэты людей там и сям прислонившихся к стенам к стволам деревьев молча ждущих чего-то словно сон здесь заказан пролетали большие белые птицы приземлялись на пустынном шоссе делали пару шагов и взле­тали все вместе бесшумно сова Минервы вылетает с наступлением ночи

     

    мне подумалось что старик имеет право на тишину на мир там на берегу древней великой реки что тихо течет к ледяным океанам

     

    когда я перестал чесать ей живот собака-лисичка вопросительно взгля­нула на меня кроткими глазками встала и отряхнувшись направилась в сто­рону леса

     

    податливы потеки молока один на плече мужчины с которым она танцевала

     

    на лужайке мужчина в бронзовой паре оставался все так же спаян с брон­зовым стулом с бронзовым галстуком веско разглядывая перед собой покоя­щиеся на бедрах руки

     

    белый почти иссиня

     

    громады древесных трупов все в одном направлении в днях без конца в но­чах без конца иные казались гигантскими допотопными насекомыми семе­нящими на кривоватых лапках скелетами-многоножками

     

    семеро а может восьмеро сидели на набережной свесив через парапет ноги перед вереницей пастельно-голубых фасадов перед краснеющими куполами русской церкви столь же милые и на одно лицо как в Амстердаме на берегу Сены или в Ист-Виллидже девушек не отличить от юношей у всех светлые длинные волосы те же линялые джинсы лениво болтая босыми ногами пятки ударяют по камню кое-кто повернул голову посмотрел на меня не увидев у двоих были гитары

     

    теплоход на Ленинград уже отбыл разворачивался посреди гавани с пре­дельно величественной неспешностью труба изрыгала кольцами дым Незри­мый закат полынное небо над куполом храма отбрасывало на белую корму чуть золотистый отсвет

     

    один из парней принялся теребить струны и напевать Их гортанный язык одновременно резкий и нежный наводит на мысль о японском с гласными со­гласными удвоенными растянутыми подвешенными словно к стойкам к вертикальной черте твердых букв вроде T или K похожих на подпорки изломы Их манера издавать Ahhrha... тоже как японцы выражая интерес удивление

     

    миндалевидные слегка раскосые глаза

     

    на конверте диска можно прочесть слова Одна из песен начинается так:

     

    Miten mielellani miten mielellani

    puhuisinkaan suuresta ilosta

    Maan ja taivaan mehuista

    ja rakkaudesta[§]

     

    подозреваю что как и всегда в песнях смысл слов не важен Только их звуки их музыка

     

    когда я обернулся теплоход на Ленинград уже исчез (с молниеносной бы­стротой медленного: тут и уже не тут через какое-то мгновение не успеть по­вернуть кажется голову) Словно его стерли словно его и не было гавань пуста порыв свежего ветра морщил воду та вдруг заплескалась по босым ногам лодки закачались на привязи сталкиваясь друг с другом

     

    ветер стих снова поднялся еще раз стих потом мало-помалу окреп перебирая их длинные волосы будто травы кто-то из девушек-юношей решил натянуть свитер Ветер был с севера и по мере того как крепчал становилось все холоднее

     

     

    ПРОДВИЖЕНИЕ ПО ЗАСНЕЖЕННОМУ ПЕЙЗАЖУ[**]

     

    I

    Легкой рысью он углубляется в лес. Ему нет нужды направлять лошадь, та сама пробирается между черных стволов деревьев. Правда, время от времени приходится пригибаться к ее шее, чтобы уклониться от низко нависшей ветки. Из ноздрей кобылы выбиваются два крохотных облачка пара. Бес­шумно погружаются в снег копыта. Единственные звуки, которые слышны, звуки дыхания животного, подчас перебиваемые истовым выдохом, словно чохом, бряцанием стали (закушенные мундштук и уздечка, ножны сабли о стремя) или приглушенным треском раздавленной на ходу копытами сухой ветки. Подчас перемещение воздуха или, возможно, неуловимые колебания земли под ударами копыт сбрасывают с ветки ком снега, и тот падает столь же беззвучно. Он ощущает лишь легкий толчок по шляпе или в плечо, словно нежное прикосновение ладони. В такт рыси рывками скользят сияющие бле­стки, припорашивая клапан дорожной сумки, сукно его рейтуз на коленях. Они даже не тают от соприкосновения с тканью и мало-помалу осыпаются. Все-таки несколько узких полосок скапливаются вдоль швов, в сборках кожи и складках просторной накидки, пола которой заброшена на плечо. Небо се­рое, низкое, стального цвета. Когда на выходе из подлеска он пускает кобылу галопом, ее дыхание убыстряется. Раз за разом выталкиваемый легкими воз­дух заставляет шлепнуть друг по другу влажные губы.

     

     

    Вполне естественно, ему приходится слегка двигать рукой, чтобы отклонять бег кобылы, которая легкой рысью, пробираясь между стволами, направ­ляется к опушке леса. На белизне снега стволы кажутся одинаково черными. Вблизи кора берез предстает, однако же, серебристо-серой, местами розова­той, усеянной, словно края раны, горизонтальными угольно-черными трещи­нами. На соснах толстые красновато-коричневые чешуйки, верхушки кото­рых удерживают крохотные кровли скопившегося снега. Из ноздрей лошади размеренно вырываются два веретена голубоватого пара. Вытолкнутые сначала вниз, они медленно поднимаются в ледяном воздухе и растворяются в нем. Несмотря на защиту перчатки, кончики пальцев руки, что держит по­водья, сдавливают мучительные тиски. Вокруг, то ближе, то дальше, пробе­гают вертикальные стволы, словно прутья решетки, с разной в зависимости от расстояния скоростью. Бесшумно погружаются в снег копыта, оставляя на нем отпечатки подков. Иногда скопище снега вынуждает кобылу замед­литься, и она движется шагом, высоко вздергивает передние ноги, словно приплясывая на месте, высвобождает задние, поджимая их в прыжке под брюхо, и оставляет в снегу глубокую борозду, прерываемую осыпями. Ее ды­хание тогда убыстряется. Ноги, кажется, составляют единое целое с задубев­шими от стужи сапогами. Цвет низкого неба металлический, чуть медный. Чтобы выбраться из сугроба, кобыле приходится рывками напрягать мус­кулы. Он помогает ей опереться на мундштук, поднимая руку с поводьями, и сжимает бедра, чтобы удержаться в седле. Сотрясаемые энергичными уси­лиями животного, ножны и стремя сталкиваются со звонким бряцанием в тут же поглощающей его тишине. Никакой ветерок не шевелит верхушки де­ревьев. Иногда без видимой причины, без малейшего движения в подлеске, без того чтобы он увидел, как взлетает птица, отделяются, скользят с ветки на ветку комья снега, вовлекая все новые и новые в небольшую лавину, ко­торая рассыпается об одну из нижних ветвей, и на скорости ему на лицо на­липает пыльца мерцающих блесток, те даже не тают от тепла его кожи, цепля­ются за бахрому сукна и мало-помалу скапливаются в ритме рыси в складках накидки. Он высоко держит поводья, готовый приподнять голову лошади, если та наткнется вдруг на препятствие, одну из невидимых под снегом сухих ветвей, чей приглушенный хруст слышится время от времени.

     

    III

    Холод стискивает его ноги железными сапогами. Он ощущает, как тот под­бирается все ближе и ближе, поднимается по ногам. Из-за удерживаемых ше­роховатостями коры маленьких скоплений снега темнее кажутся серебри­стые стволы берез, кора которых, местами нежно-розовая, растрескалась горизонтальными порезами, словно черными ртами с лопнувшими губами. Замерзший снег лежит и на чешуйчатых колоннах сосен, сиренево-серых, до­статочно шероховатых, чтобы он мог зацепиться за выпуклости, подчас це­ликом покрывая с одной стороны крупитчатым слоем стволы деревьев, между которыми легкой рысью пробирается лошадь, едва управляемая ни­чтожным движением руки. Вскоре вокруг груди и плеч лошади поднимается легкий пар, она иногда медлит, подбирает ногу и тужится, чтобы выбраться из сугроба, вырывая из него одну за другой ноги, раскачивая шеей и помогая себе нервными рывками, жертва легкого смятения, которое всадник успокаи­вает голосом, вынужденный все же сжать колени и отклониться назад, чтобы смягчить скачки огромного мускулистого тела. Небо сумрачно, бесцветно, вытянутые массы облаков, замерших чередой чуть вздувшихся лент, обра­зуют сплошной, без единой трещинки, потолок, проработанный в том же цвете графитом в смягчении металлически серого, почти черного, на чьем фоне пересекаются раздвоенные на конце ветки. Ему кажется, что ледяной гвоздь загнан под каждый ноготь руки, которую он теперь поднимает к груди, натягивая поводья, чтобы позволить лошади опереться на мундштук, помочь ей выбраться из сугроба и не дать оступиться, если она зацепится ногой за невидимую под снегом сухую ветку. Тишина, кажется, немедленно поглощает любые звуки. Словно исполосованный купол низких облаков, тесно спа­янный на горизонте с заснеженной равниной, накрывает лес, весь пейзаж стальной крышкой, из-под которой не дано выбраться ни одному звуку. В лесу не слышно ни единой птицы. Ни даже беглого шуршанья застигнутого врасплох зверька, спешащего скрыться в зарослях. Ни песни, ни зова. И од­нако, только что, когда лошадь тужилась, погрузившись по грудь, он заметил легкие отпечатки, оставленные на снегу лапками в виде трезубца: вереница крошечных вееров, набрасывающая вялые арабески, без видимой цели воз­вращающаяся подчас вспять, себя пересекая, набрасывая петли. Местами ду­новение ветра, его завихрения между деревьев придали снегу форму волн, под толстыми гребнями затвердевшей пены видны согбенные под их весом травы, тоже затвердевшие, замерзшие и пожелтевшие, омертвелые. Его ноги, кажется ему, зажаты в стременах холода. Едва выбравшись из сугроба, он пус­кает лошадь рысью. Тем не менее движение не согревает. Часто приходится нагибаться вперед или вбок, уклоняться, чтобы не закогтили нижние ветви, или нырять под них, а еще вынимать левую руку из-под накидки, чтобы ото­двинуть ветку. Бывает и так, что внезапно он ощущает на шляпе или плече легкий груз, о котором ничто не предупреждало, и ком снега соскальзывает, рассыпаясь, по складкам накидки. А то и в лицо попадает как бы пелена не­осязаемых блесток. Они проникают в нос, в глаза, в рот, где стремительно тают. У них металлический вкус, как у крошек железа, металлических опи­лок, не такой уж неприятный. Те, что остаются, зацепившись за брови, не тают, и, подняв взгляд, он видит белесую туманную бахрому. Несмотря на полу накидки, которую он забросил через плечо и в которую утыкается под­бородком, отдельные кристаллики пробираются под форменный галстук, за воротник рубашки. Ножны сабли бряцают при каждом шаге лошади о правое стремя, наряду с дыханием животного это единственный звук, необычный, поразительный, в мантии тишины. Случается, что, когда они проходят под тяжело нагруженной ветвью, неощутимые в остальном содрогания почвы или перемещение воздуха вызывают падение большого снежного кома, тот падает с легким шипением, словно водопад, белый занавес, сразу по их прохожде­нии, разлетаясь по земле, припорашивая круп лошади, на котором одно мгно­вение, перед тем как погаснуть, сверкают кристаллики. От влажной шерсти поднимается пар. Красновато-коричневая масть лошади подкрашена темным талым снегом и потом: сначала небольшие глазчатые пятна, потом целые чуть ли не черные полотнища. Покрывается темной влагой по бокам и шея. Вы­деляясь на абсолютной белизне снега, участки, где шерсть еще суха, кажут­ся почти красными. В черной гриве все еще остаются крохотные ледышки. На самом выходе из подлеска, на равнине сметаемый ветром снег не так глу­бок, видны даже кончики соломы, проткнувшие смерзшуюся корку. Не­сколько мгновений он продолжает идти рысью, и теперь слышно, как под ко­пытами хрустит тонкий слой льда. Наконец он сжимает слегка ноги и пускает лошадь галопом.

    Перевод с фр. В. Лапицкого

     

     

    МАТЕРИАЛЫ К КОММЕНТАРИЮ

     

    «ВОЛОСЫ ВЕРОНИКИ»

    В середине 1960-х годов Клод Симон получил от знаменитого издателя и галлериста Эме Мага (Aime Maeght) предложение написать сопроводительный текст к библиофильскому изданию, представляющему созданную в 1959— 1960 годах серию картин Хуана Миро «Женщины», состоящую из четырех циклов, озаглавленных «Женщина», «Сидящая женщина» (два цикла) и «Женщина и птица».

    Симон, большой поклонник творчества Миро, сам к тому же пытавшийся стать художником («Я пробовал живопись, революцию, потом письмо», — заявил он в 1984 году) и проведший часть детства во французской части ис­торической Каталонии, оказался в своей стихии, свободно смешивая личные воспоминания от прогулок по пустынным пляжам и от боен Гражданской войны с достаточно криптическими, допускающими различные интерпрета­ции образами художника. Его текст, не будучи как-то привязан к отдельным картинам, тем не менее постоянно от них отталкивается и на них ссылается, что, конечно же, остается не замеченным простым, не видящим, не вгляды­вающимся пристально в картины читателем.

    Так, например, характерные для всех полотен серии массивные черные силуэты в третьем и четвертом циклах постепенно дополняются яркими цве­тами, новыми образами — и параллельно живописному разворачиванию про­исходит словесное развитие: приумножение и расцвечивание женщин, посте­пенное появление птиц и т. д. Первый и последний циклы написаны на мешковине, причем последний — на уже использованной для упаковки, на которой сохранились почтово-торговые пометы: остатки адресов и т. п.; отсю­да тянутся ниточки к тексту: мешковина, заменяющая дверь в бедной хибар­ке, гамак из старых мешков, но не только: тут и прямиком товарные мешки с цератонией (она же цареградский стручок, в действительности продукт ис­панского экспорта), и внезапные отдельные заглавные буквы, приходящие с полотен Миро, где они сохранились с послуживших им основой мешков (заметим также, что в тексте вокруг гласных U и UI критики отслеживают аллюзии на сонет Рембо «Гласные»; отсылка к Рембо обнаруживается и в тексте «Архипелага»).

    Что касается живописи Миро, силуэты звезд, птиц и женщин — лейтмо­тивы ключевого для всего его творчества цикла работ в смешанной технике «Созвездия» (1939—1941), при этом надо учесть, что по-каталански птица (ocell) это также и прозвище пениса, мотив которого регулярно встречается на картинах Миро с середины 40-х годов (у Симона ему соответствует чер­ный с алым дрот). Птицы являются и одним из лейтмотивов Симона, по крайней мере в трех его романах (ближайших по времени написания к «Во­лосам» — в «Дворце», «Истории» и «Фарсальской битве») они появляются в первых же строках, а inapt, задавая тональность текста, играет чрезвычайно важную роль во всех текстах Симона.

    Число таких привязок можно множить долго, но суть, однако же, в том, что текст держится и при стертости всяких отсылок к живописному ряду.

    Идея переиздать текст «Женщин» в чисто текстовом формате принад­лежала знаменитому издателю Клода Симона Жерому Лендону (см. о нем в послесловии к книге «Полночь, ХХ! век» (СПб.: Амфора, 2008) — и в тексте Жана Эшноза «Жером Лендон» из той же книги): малотиражное издание Эме Мага было задумано как чисто библиофильский проект и оставалось не­доступным мало-мальски широкому читателю. Переиздание было осуществ­лено в 1984 году; сам текст не претерпел изменений, но из-за выхода чуть ра­нее снискавшего скандальную известность романа Соллерса «Женщины» было решено сменить его название. После некоторых колебаний Симон вы­брал встречающееся в тексте «Женщин» название созвездия Волосы Веро­ники. Действительно, миф, согласно которому принесенные в жертву богам ради военных успехов мужа царицей Береникой волосы были таинственным образом похищены и вознесены на небо, представляется идеальной матрицей для сюиты поэтических парафраз и описаний Симона, где женская чувствен­ность напрямую соотносится с природой через образы, связанные с волосами (тогда как проводниками хищности мужского начала выступают зубы, мно­гочисленные омонимы и аллитерации которых рассеяны по тексту; парал­лельно мир женщин/природы противопоставляется миру мужчин/труда).

    При всей своей сдержанности текст пропитан подспудной, завуалирован­ной эротикой: автор провидит, прозревает плоть сквозь чулки, не упускает задранность юбки, вылавливает векторы взглядов в борделе, отслеживает и взгляд военных, преследующий прохожую; да и само «я» впервые появляется в пассаже про жаркое море — тоже наделенном эротическими коннотациями. Сам мир текста четко делится на мужскую и женскую составляющие, сопри­касающиеся, но не смыкающиеся в борделе, на берегу, где отдыхают тру­женики-рыбаки, или на армейском роздыхе. Кроме того, через многочислен­ные взаимные уподобления и сравнения устанавливается непосредственная связь, единоначалие природы (форм рельефа, запахов, растительности) и женщины, в которой особая роль отведена связанному с волосами образному и смысловому ряду.

    Текст содержит множество перекличек с образами и сценами из романов Симона, в первую очередь — из двух соседствующих с ним по времени напи­сания: предшествующего романа «об Испании» «Дворец» и последующего «История»; это и смутные намеки на расстрелы, и имена испанских подруг, и все та же сцена в борделе, и увиденный в Барселоне диковинный презерватив.

    Начавшись с черного силуэта, чернотою текст и кончается: для женщины в начале и конце — ребенок (отметим, что в концовке ребенок неожиданно оказывается девочкой), ее альфа и омега; черный, траур — ее исходный и ко­нечный цвет.

     

    «АРХИПЕЛАГ» И «СЕВЕР»

    В 1973 году датский издатель Андерс Нюборг предложил Клоду Симону на­писать что-нибудь для бесплатно распространяемых журналов «Аланд» и «Финляндия», призванных привлекать туристов в соответствующие страны. Многократно посещавший Скандинавию писатель с готовностью отклик­нулся на эту просьбу; написанные им тексты вышли в этих журналах на рубе­же 1973—1974 годов параллельно на нескольких языках. При жизни писателя они не переиздавались и, с благословения вдовы Симона, были выпущены отдельной книгой издательством «Минюи» к началу 2009 года.

    «Архипелаг» посвящен Аландам, или Аландским островам, более чем ав­тономному архипелагу в составе Финляндии, некогда являвшемуся предме­том длительных споров между Швецией и Россией; исторические коллизии, равно как краеведческие реалии, вкраплены здесь в «архипелаг» дробного текста наряду с впечатлениями виртуального, ни разу не заявившего о себе путешественника от этого исполненного безмолвия и неподвижности края; о былом «шуме и ярости» напоминает образность «разрывов», насилия и ка­нонад былых времен.

    Существенно более личный характер носит «Север», где рассказчик от первого лица повествует о сугубо субъективном опыте одного из своих финских путешествий — в период белых ночей на Крайний Север. Мелан­холическое напластование сцен прошлого и настоящего вторит теме старо­сти/юности мира и вековечного круговорота жизни и смерти.

     

    «ПРОДВИЖЕНИЕ ПО ЗАСНЕЖЕННОМУ ПЕЙЗАЖУ»

    Последний из представленных текстов не входит в каноническое oeuvre пи­сателя. На протяжении своей долгой литературной карьеры Клод Симон не отказывал периодике в публикации отрывков из своих прозаических нара­боток; практически все журнальные тексты «зрелого» (начиная с 60-х годов) периода, подчас в переработанном виде, вошли в дальнейшем в его романы; такая же судьба была предуготована и опубликованному в 1976 году триптиху «Продвижение по заснеженному пейзажу», «заготовке» для писав­шихся в тот период «Георгик», однако по неизвестным причинам трем этим фрагментам так и не нашлось места во второй части романа, среди кавале­рийских сцен в снегах Фландрии. Тем не менее они как нельзя лучше демон­стрируют писательскую технику, сугубо индивидуальную манеру работы со сквозными темами и варьируемыми образами, микротехнику, используемую Симоном при свойственном ему спонтанном наращении крупных художест­венных форм.

    Виктор Лапицкий

     

     

  •  © Simon Claude. La Chevelure de Berenice. Les Editions de Minuit, 1984.

  • [†] благословен плод чрева твоего (лат.). — Здесь и далее при­меч. переводчика.

    [‡] © Simon Claude. Archipel et Nord. Les Editions de Minuit, 2009.

    [§] Букв.: С каким удовольствием с каким удовольствием гово­рил бы я о большой радости о соках и любви земли и неба.

    [**] © Simon Claude. Progression dans un paysage enneige // Etudes Litteraires. Avril 1976. Vol. 9. № 1. P. 217—221.



    Другие статьи автора: Симон Клод

    Архив журнала
    №164, 2020№165, 2020№166, 2020№167, 2021№168, 2021№169, 2021№170, 2021№163, 2020№162, 2020№161, 2020№159, 2019№160, 2019№158. 2019№156, 2019№157, 2019№155, 2019№154, 2018№153, 2018№152. 2018№151, 2018№150, 2018№149, 2018№148, 2017№147, 2017№146, 2017№145, 2017№144, 2017№143, 2017№142, 2017№141, 2016№140, 2016№139, 2016№138, 2016№137, 2016№136, 2015№135, 2015№134, 2015№133, 2015№132, 2015№131, 2015№130, 2014№129, 2014№128, 2014№127, 2014№126, 2014№125, 2014№124, 2013№123, 2013№122, 2013№121, 2013№120, 2013№119, 2013№118, 2012№117, 2012№116, 2012
    Поддержите нас
    Журналы клуба