Другие журналы на сайте ИНТЕЛРОС

Журнальный клуб Интелрос » НЛО » №126, 2014

Станислав Савицкий
Формирование парка культуры и отдыха в Петергофе
Просмотров: 1065

В 1930-е годы петергофский парк преобразился в советский парк культуры и отдыха. Такова была судьба большинства общественных садов и резиден­ций, принадлежавших до революции знати. Им были даны новые имена: Цар­ское Село, Павловск и Гатчина были переименованы соответственно в Дет­ское Село (позднее Пушкин), Слуцк и Троцк (позднее Красногвардейск). Посещавшая их публика имела слабое представление о садово-парковой культуре, если не считала ее пережитком буржуазного строя.

Петергоф наряду с московским ЦПКиО им. М. Горького и ленинградским ЦПКиО стал одним из главных советских парков культуры и отдыха, созда­вавшихся по инициативе правительства в конце 1920-х и в 1930-е годы. В них проводили досуг, развлекались, проходили идеологическую подготовку. Те же, кто недавно приехал из деревень в город (а таких было немало), приобрета­ли начальные навыки городской жизни. Один из инициаторов и пропаганди­стов советского садово-паркового строительства Л. Каганович заявлял: «...Мы должны сделать так, чтобы дать в эти парки такие же удобства, какие даются в европейских городах, с той "маленькой" разницей, что там этими удобствами пользуются капиталисты, а у нас будут пользоваться пролетарии...»[1]

До конца 1920-х годов Петергоф избегал значительных изменений. «Со­циалистическая реконструкция» парка началась после выхода постановления ЦК и СНК от 2 декабря 1931 года о его преобразовании в парк культуры и отдыха и реализовывалась в период культурной революции. Развитие Петер­гофа было частью плана Нового Ленинграда, согласно которому парк должен был стать новым «культурно-просветительским центром всесоюзного значения»[2] и «грандиозным культурным комбинатом», где предполагалось по­строить «Зеленый театр» на 25 000 человек и «Водный стадион» на 5000 че­ловек[3]. Не все эти проекты были осуществлены.

Важным эпизодом в советизации Петергофа стал визит Сталина. Во время поездки с Ворошиловым и Кировым на Беломорско-Балтийский канал 18— 26 июля 1933 года, предшествовавшей запуску этого грандиозного построен­ного заключенными сооружения[4], вождь компартии посетил Петергоф и одобрил сохранение его исторической части[5]. Директор музейного комплекса Николай Ильич Архипов рассказывает об этом так: «В 1933-м я сопровождал И.В. Сталина и задал вопрос: "Правильно ли было сохранить Петергоф и правильно ли делать это впредь?" На что получил лаконичный, совершенно точ­ный ответ: "Правильно"»[6].

Впоследствии сотрудники музея неоднократно ссылались на мнение Ста­лина, пытаясь предотвратить разрушение музейного ансамбля. Петергоф был сохранен главным образом усилиями Н.И. Архипова, поплатившегося за свою принципиальность пятью годами лагерей. Свою позицию в дискуссии о социалистической реконструкции музеев он формулировал так: «Я не был музейным консерватором, но я решительно возражал против искажения ис­торически сложившегося художественного облика Петергофа...»[7] Советские новшества дополняли исторический ансамбль парка, но не вели к его разру­шению, несмотря на требования Управления дворцов и парков Ленсовета превратить его в один из популярных в 1920—1930-е годы луна-парков.

Об атмосфере, царившей здесь в середине 1930-х годов, свидетельствуют путеводители, литературные источники и газеты этого времени. В офици­альных изданиях знаменитый парк представлен как зона досуга. В путево­дителе по Петергофу 1935 года среди развлечений упомянуты «стрелковые тиры», «площадки для волейбола и баскетбола, гимнастический городок, сектор прыжков, беговая дорожка на 10 метров», «концерты из радиостудии парка (электро-радио-граммофон)». К услугам посетителей предлагались «затейничество, массовые игры и танцы», а также «эстрада для самодея­тельных выступлений» и «зеленая площадка для лежания» у Золотого кас­када. Дежуривший на «спорт-поле» инструктор принимал «нормы на зна­чок ГТО и Ворошиловского Стрелка»[8]. Работавший в эти годы во дворце Семен Гейченко в неопубликованной брошюре «Павильон ПВО в Петер­гофе» пишет, что здесь же можно было пройти инструктаж по противовоз­душной обороне у специалистов Артиллерийского исторического музея РККА»[9]. Параллельно были организованы экскурсии и игры на историче­ские сюжеты.

 

План Петергофа (из путеводителя: Петергоф и Ораниенбаум: Справочник по дворцам-музеям парка. Л., 1935)

 

Атмосфера непринужденного веселья, которая, по канону советского оп­тимизма, должна была царить в парках культуры и отдыха, запечатлена в кинооперетте украинского режиссера Якова Уринова «Интриган, или Сладчайший полет» (1935). В фильме рассказывается история об «учлете», учащемся летной школы Васе Ярочкине, пристрастившемся во время учебных полетов гонять лошадей из соседнего совхоза. За это ему пригрозили не выдать дип­лом об окончании школы. Все уладилось после того, как Ярочкин сумел найти жеребца по кличке Интриган, убежавшего из табуна. Ярочкин вылетел на поиски Интригана с подругой и соученицей по школе Олей Громовой и, зная его слабость к сладкому, приманил его сахаром. Один из наиболее ярких эпизодов этой абсурдной советской кинооперетты — выпускной бал летной школы в Нижнем парке, на котором «учлеты» танцуют вальс и мазурку.

 

«Интриган, или Сладчайший полет» (режиссер Яков Уринов. 1935)

 

То, что бал устроен на аллеях петергофского парка, — дань традиции петергофских народных гуляний, восходящей к эпохе Николая I. В Петергофе с начала XIX века проводились массовые празднества. В советское время эта традиция сохранилась. Как и в дореволюционное время, в 1930-е в народных гуляньях принимали участие десятки тысяч человек. По свидетельству ре­портера «Вечерней Красной газеты», на последней странице которой с мая по сентябрь регулярно публиковались анонсы мероприятий в петергофском парке, праздник 6 июля 1935 года, посвященный 12-летию Конституции СССР, был грандиозным; по разным свидетельствам, в нем участвовало от 40 000 до 100 000 посетителей. Эти цифры не кажутся преувеличением, если принять во внимание предварительную оценку посещаемости в День совет­ской авиации 18 августа 1936 года. В «Записке от дирекции Петергофского музея Петергофскому пищекомбинату № 2» речь идет о необходимости обес­печить питанием 75 000 гостей[10]. В дни праздников в парк приезжало гораздо больше посетителей, чем бывало в музейном комплексе даже в разгар ту­ристического сезона. По статистическим данным, максимум посещаемости 1935 года был зафиксирован в июле — 49 339 человек за месяц[11]. Годовой мак­симум посещаемости был почти 518 000 человек. При этом количество посе­тителей массовых праздников за год достигало 800 000 человек[12].

6 июля 1935 года, к 12-летию Конституции СССР, Советская площадь была украшена двумя панно: «СССР — братство трудовых народов» и «Цар­ская Россия — тюрьма народов». На главной аллее Верхнего парка были уста­новлены большие портреты Ленина, Сталина и семи председателей ЦИКов союзных республик. Летавшие над парком самолеты и дирижабли, согласно анонсу, должны были разбрасывать листовки[13]. Посетителей ожидали «две грузовые машины с бутербродами, пирожками и сладостями, 32 лотошницы, мороженое на тележках, индивидуальные пакеты с обедами»[14]. Вот как опи­сывает этот праздник побывавший на нем журналист:

Веселые флажки, лозунги и пестрые ленты раскрасили парк. Семь оркестров наполняли аллеи музыкой. Но главным аттракционом оставались, конечно, водометы и фонтаны. <...> По аллеям нижнего парка с музыкой и пением прошел карнавал 600 детей, одетых в национальные костюмы. Правда, было странно видеть белобрысого «таджика» в переливающемся всеми цветами радуги халате или черного, как смоль, и смуглого «карела», но все же карна­вал пользовался большим успехом. На море к концу гулянья появилось не­сколько яхт. К сожалению, из-за бурной погоды не удалось провести обе­щанного катанья посетителей. Вечером все 40000 человек, приехавшие вчера в Петергоф, были вознаграждены великолепным зрелищем водяных струй, освещенных цветными прожекторами. Весь «большой грот» <...> был осве­щен разноцветным сиянием. Затем у Большого дворца, в потоках брилли­антов дождя фейерверка, возникли пылающие буквы: «Да здравствует две­надцать лет Конституции СССР!» Этим закончилось гулянье[15].

 

Между тем, несмотря на пользовавшиеся несомненной популярностью регу­лярные культмассовые мероприятия, советский Петергоф нравился далеко не всем посетителям. Писатель А.И. Пантелеев, останавливавшийся в сере­дине десятилетия в гостинице «Интернационал», рассказывал о народных гуляньях в бывшей императорской резиденции не без сарказма:

Восемнадцатого мая в Петергофе традиционный праздник, открытие фонтанов.

С утра за окном гвалт духовой музыки. Днем я работал, вышел в парк под вечер. Шумно, многолюдно, празднично, но — не весело. Много пьяных. И целые тучи продавцов «эскимо». Много моряков, военных. Девочки в долгополых шелковых платьях. Самсон, раздирающий пасть свейскому льву, только что вызолочен. Львиная пасть изрыгает водяной столб.

Небо над заливом — старинное, акварельно-гравюрное. Дымит пароход, открывающий навигацию.

В глубине парка повизгивает гармоника.

Картинно красивый матрос в компании товарищей шагает с гармонью на ремне, наигрывает и поет:

Три-четыре взгляда — 
И будешь ты моя.

За ним идут рядами, как на демонстрации. Песня, даже такая, облагоражи­вает толпу. Здесь меньше похабщины, ругани и просто — тише[16].

 

Можно было бы отнести эту зарисовку к свидетельствам критически на­строенной по отношению к советской власти интеллигенции. Однако еще бо­лее красноречиво об обстановке в Петергофе рассказывают советские люди, которым не были свойственны протестные настроения, — например, рабкоры, проводившие отпуск в местных домах отдыха. В рабкоровской газете «За но­вый быт» (1932. № 5), издававшейся в Петергофе в середине 1930-х, была опубликована следующая жалоба:

Как придешь обедать в столовую ДО 4-5 (дома отдыха. — С.С.), то там не хватает тарелок. Нас 14 человек, а тарелок — 3. И вот приходится стоять в очереди и ждать освобождающейся тарелки. Заведующий столовой тов. Усанов тарелок не дает и, кроме того, кричит на нас на чем свет стоит. За хлебом приходится идти в другую столовую и, главное, каждой работнице отдельно вместо того, чтобы одной сходить и принести на всех хлеба. <...> Имеет место и такой факт, когда тов. Усанов берет руками из общего протвеня <sic!> с плиты макароны и тут же их ест, а потом из этого же протвеня отпускаются макароны служащим, а руки Усанов моет, очевидно, не каж­дый день, т.к. когда ни посмотришь, они у него всегда грязные.

 

Парки культуры и отдыха были совсем не похожи на садовые ансамбли до­революционного времени ни новым люмпенизированным бытом, ни новыми формами досуга. Эту колоритную жизнь в 1920—1930-е годы охотно описы­вали поэты и прозаики. В стихотворении Николая Заболоцкого «Народный дом» речь идет об Александровском парке у Кронверкского проспекта[17]. В «Бамбочаде» Константин Вагинов гротескно живописует, как крестьяне и рабочие обживали царскосельские сады на свой лад[18]. Английский пейзаж­ный парк с появлением новых посетителей утратил связь с психологическим языком, который с конца XVIII века был неотъемлемой частью его восприя­тия. Как атавизм, сады могли изображаться в меланхолическом духе, напри­мер в поздних картинах Аполлинария Васнецова[19]. Тем не менее царскосельская лирика — от Державина и Пушкина до Георгия Иванова и Ахматовой — звучала бы неуместно в присутствии красноармейцев, гулявших с барыш­нями или друг с другом по аллеям парка.

Тем более неожиданным представляется ключевой эпизод повествования Лидии Гинзбург «Мысль, описавшая круг»[20], в котором описывается про­гулка главного героя по паркам Петергофа. В этом тексте, работа над которым началась в 1936 году, странным образом воспроизводятся элементы психо­логии пейзажного парка, несмотря на ее неуместность в эпоху социалисти­ческого строительства. Это тем более странно, поскольку Петергоф известен в первую очередь своими садами с регулярной планировкой. Понять, как это стало возможным, поможет экскурс в интеллектуальную историю создания этого текста.

В 1936 году Гинзбург, занимавшаяся в те годы историей позднего роман­тизма, проводила отпуск в одной из гостиниц, открывшихся в бывшей импе­раторской резиденции. Скорее всего, она жила в гостинице «Интернацио­нал», где Литфонд снимал для писателей несколько номеров. В разное время там останавливались писатели Юрий Герман, упомянутый выше Алексей Пантелеев, Николай Тихонов, Даниил Хармс, а также режиссеры Александр Зархи и Иосиф Хейфиц, художник Лев Канторович и др.

Гинзбург в «Мысли, описавшей круг» игнорировала жизнь оздоровитель­ных заведений, бытописательство интересовало ее в последнюю очередь. В Петергофе она видела не новый советский курорт и не руины прежней Рос­сии, к которой она не испытывала симпатий, придерживаясь социалистиче­ских взглядов. В своем повествовании она описывает поиск ценностных ос­нований причастности к советской жизни, а также принципов изображения советской реальности.

Парадоксальным образом в середине 1930-х годов петергофский парк для нее представляется пейзажным пространством для прогулок-размышлений в духе романтиков конца XVIII — начала XIX века. Здесь нет ни актуальной политической, ни колоритной провинциальной жизни. Здесь нет даже парка в регулярном стиле, поскольку действие происходит зимой и весной, когда эти места легко принять за пейзажный сад в английском вкусе или за лесо­парк. Это идеальное место для того, чтобы выйти из привычного течения дел и попытаться увидеть реальность вне логики повседневности, «остраненно», в пограничном пространстве между обыденными представлениями и исто­рической рефлексией.

Пограничность в данном случае — не только метафора. Петергоф в эти годы был приграничным городом. Если постановление «О порядке въезда в пограничную полосу СССР» выполнялось, то он был едва ли не послед­ним на западном ленинградском направлении городом, который можно было посещать без оформления разрешения НКВД[21]. В располагавшийся ближе к границе Ораниенбаум, рядом с которым дислоцировалась база военно-мор­ского флота, без пропуска въезд был запрещен. В путеводителе по Петергофу и Ораниенбауму туристов предупреждали:

Для проезда в Ораниенбаум необходим пропуск. Пропуска выдаются в бюро пропусков НКВД (Ленинград). Учреждение или предприятие, организую­щие экскурсию, представляют за три дня до экскурсии заявление с прило­жением списка участников (в трех экземплярах). Форма списка: поряд­ковый номер, год рождения, партийность, социальное положение, место рождения, адрес. <...> Одиночный посетитель должен получить пропуск в НКВД <...>, предварительно заполнив анкету и представив две фотогра­фические карточки[22].

 

Петергофский парк, оказавшийся в непосредственной близости от границы изолированного от западного мира государства, предстает в повествовании пространством вне исторических событий, идеальным местом для размыш­лений о современной социально-психологической реальности.

«Мысль, описавшая круг» — размышление не о злободневных, но о ключе­вых проблемах эпохи. Эссе посвящено поиску новых этических ценностей и нового литературного героя. Герой Гинзбург — интеллигент, надеющийся со­гласовать народнические социалистические убеждения и эстетические взгля­ды, сформировавшиеся под влиянием символизма и футуризма. Гинзбург не считает действенными в разгар социалистического строительства символист­ский мистицизм, авангардистское формотворчество, христианскую этику или этику Канта. Советская идеология и атеизм делают эти учения и экзистен­циальные позиции не актуальными. В поисках нового реализма, претендую­щего на описание частной жизни в коллективистском обществе, она пони­мает вопрос о ценности как проблему экзистенциального предела человека, проблему отношения к смерти. Она проводит опрос о личном отношении к смерти среди мещан, коллег, знакомых, обнаруживая у многих нежелание думать об этических основаниях судьбы. Она даже чересчур серьезна в своем стремлении определить смысл смерти для советских атеистов 1930-х годов, воспитанных и получивших образование в разное время и в разных культур­ных контекстах.

Это социально-антропологическое исследование легло в основу ее пове­ствования. «Научная» проза Гинзбург характерна для раннесоветского вре­мени. Писатели и художники 1920—1930-х годов интересовались откры­тиями ученых и часто предавались фантазиям о невероятных научных утопиях. В «Мысли, описавшей круг» автор среди прочего анализирует раз­говоры обывателей об экспериментах профессора Лондона по удвоению про­должительности человеческой жизни, описанных в газетной заметке[23].

В те годы ученые работали над препаратами, стимулирующими нервно- мозговую деятельность. В эпоху непрерывок и соцсоревнований по досроч­ному выполнению и перевыполнению плана усталость была одной из глав­ных помех при строительстве светлого будущего. Один из способов бороться с ней был предложен супругом скульптора Веры Мухиной, Андреем Замко­вым. На основе мочи беременных женщин он изобрел средство улучшения выносливости «Гравидан», которое помогло в том числе и его жене, когда она завершала скульптуру «Рабочий и колхозница»[24]. Проблему снятия устало­сти пытался решить Институт переливания крови, во главе которого стоял один из влиятельных идеологов раннего большевизма Александр Богданов. С середины 1920-х годов туда постоянно поступали пациенты с жалобами на переутомление[25].

Усталость и способы ее преодоления занимали в годы первой пятилетки не только ученых, но и писателей. Гинзбург знала об этом не понаслышке: «...Утомляться мало — надо переутомляться; недостаточно работать, надо пе­рерабатываться <...>. Значение работы расширилось до крайности»[26]. О том, как остаться деятельным членом переживающего радикальные перемены об­щества, о том, как «сохранить молодость», писал Михаил Зощенко в повести «Возвращенная молодость». Об этой же проблеме говорил Юрий Олеша в своей речи на Первом съезде писателей в 1934 году[27].

Помимо помощи труженикам первой пятилетки в их воодушевленной и непосильной работе ученые 1930-х годов были увлечены футурологическим проектом создания нового советского человека. Опыты по омоложению про­фессора Волосатова, описанные в «Возвращенной молодости», развитие евгеники[28], деятельность Института мозга[29] тоже были частью этой неверо­ятной антропологической утопии. Еще в середине 1920-х о новой советской науке, выращивавшей счастливого гомункулуса, язвительно писал Михаил Булгаков в «Собачьем сердце» (1925) и «Роковых яйцах» (1925).

Профессор Ефим Семенович Лондон (1869—1939), упомянутый в тексте Гинзбург, размышлял о возможностях омоложения и преодоления старости в книгах «Борьба за долговечность» (1924) и «Жизнь и смерть» (1926), на­писанных совместно с И.И. Крыжановским[30]. Обоих ученых интересовали опыты по удалению и пересадке половых желез. Это считалось одним из наи­более перспективных направлений евгеники 1920—1930-х годов. Фиксируя реакции обывателей на газетную заметку о продлении жизни, Гинзбург вклю­чает свои размышления о смерти и экзистенциальных основаниях, помогаю­щих атеисту преодолеть страх перед конечностью существования, в шизоид­ный контекст советских научных экспериментов.

Еще более значимо для размышлений Гинзбург то, как в советском атеис­тическом обществе мифологизировалась смерть. Помимо прочего, в «Мысли, описавшей круг» говорится о посещении героем «образцового парка-некрополя»[31], создававшегося на месте Лазаревского кладбища бывшего Александро-Невского монастыря[32]. В результате перепланировки в 1935—1937 годах были уничтожены старые захоронения, некоторые из надгробий перемещены на но­вые места. Также в некрополь были перенесены останки революционеров и деятелей культуры с Волковского, Митрофаньевского и других кладбищ. Та­ким образом, в Ленинграде появился знаменитый мемориальный парк — но­вый советский пантеон. Гинзбург описывает формирование ритуального про­странства некрополя, однако главный ее интерес — размышления о смерти как об экзистенциальном парадоксе. Новое советское кладбище у собора, так называемая «коммунистическая площадка», поражает ее тем, как явно совет­ский атеизм связан с традиционными суевериями. На могилах атеистов, строивших новое общество, она обнаруживает неуместные в годы соцстрои- тельства иконки. Эпитафия на надгробии лингвиста-академика Н.Я. Марра, похороненного на атеистическом кладбище в декабре 1934 года, неожиданным образом подсказывает автору «формулу преодоления смерти»:

На черном мраморе высечены слова: «Человек, умирая индивидуально, со­матической смертью, не умирает общественно. Переливаясь своим поведе­нием, делами и творчеством в живое окружение общества, он продолжает жить в тех, кто остается в живых, если жил при жизни и не был мертв. И коллектив живой воскрешает мертвых»[33].

 

Социальное бессмертие, память, остающаяся о человеке у современников и потомков, — неожиданное преломление идей Николая Федорова о воскре­шении мертвых в пафосе нового общего дела, жизни и «труда со всеми со­обща», о котором мечтал в начале 1930-х Борис Пастернак. Социальное бес­смертие снимает страх перед конечностью существования.

Принципы метода наблюдений над советской реальностью открываются автору во время прогулок по парку Петергофа. Пейзаж бывшей император­ской резиденции пустынен: заснеженная безжизненная природа, превратив­шийся в санаторий дворец, солдаты, которые кажутся «получившими пред­упреждение» о готовности в любой момент отдать свою жизнь:

Снежный пейзаж не только освобождает мысль от всяческой суеты, — он освобождает ее от самого себя. Не поглощая и не задерживая мысль, он сквозь себя пропускает ее дальше.

От высоко стоящего дворца открываются радиусами аллеи нижнего парка. Они двуцветны — белый тон снега и темный тон хвои и дерева. <...> Удивительно просто мне предстают — высота, глубина, светотень, протя­женность, движение[34].

 

Сквозь этот «прозрачный» ландшафт Гинзбург наблюдает реальность осо­знаваемого, формулируя творческий метод рефлексии: мысль, возвращаю­щуюся к самой себе, или, как значится в названии эссе, «мысль, описавшую круг»: «Единство сознания — <...> это связь материалов творческой памяти в ее непрестанной борьбе со смертью.»[35] Рефлексия предстает в этом эссе и способом рассуждения, и литературной формой, и этической ценностью. Та­кова альтернатива символизму, футуризму и марксистской социологии в годы первых пятилеток.

 

[1] Коммунальное хозяйство. 1932. № 1. С. 30.

[2] Планировка Ленинграда и значение Петергофа в этой пла­нировке [1935] // Дело, скомпонованное из россыпи раз­личных дел. 1930—1940. Т. 2 // Архив Государственного музея-заповедника «Петергоф». Д-777. Л. 52.

[3] Протокол встречи научных работников Петергофских му­зеев со стахановцами-транспортниками, отдыхающими в Пе­тергофском доме отдыха ЛОСПС [ 1935] // Дело, скомпоно­ванное из россыпи различных дел. 1930—1940. Т. 1 // Архив Государственного музея-заповедника «Петергоф». Д-776.

[4] См.: Известия. 1933. 26 июля; Ленинградская правда. 1933. 26 июля.

[5] Докладная записка о состоянии Петергофа в 1936 г. // Дело о состоянии петергофских парков. 1936 // Архив Госу­дарственного музея-заповедника «Петергоф». Д-369. Л. 10.

[6] Выписки из дел архива ФСБ и Государственной библио­теки РФ (бывшей им. В.И. Ленина) о Архипове // Архив Государственного музея-заповедника «Петергоф». Л.ф. 1. Д-17. Л. 6.

[7] Там же. Л. 16.

[8] Петергоф и Ораниенбаум: Справочник по дворцам-му­зеям парка. Л., 1935. С. 44—45.

[9] Гейченко С. Павильон ПВО в Петергофе: Машинопись [1933] // Архив Государственного музея-заповедника «Петергоф». Р-284а.

[10] Переписка с Трестом ресторанов [1936] // Архив Госу­дарственного музея-заповедника «Петергоф». Д-370. Л. 12.

[11] Экскурсионно-массовая работа в 1933—1936 гг. // Архив Государственного музея-заповедника «Петергоф». Д-2362. Л. 9.

[12] Статистика посещаемости петергофских дворцов-музеев с 1918 по 1935 // Дело о состоянии петергофских парков. 1936 // Архив Государственного музея-заповедника «Пе­тергоф». Д-369. Л. 51, 53.

[13] Вечерняя Красная газета. 1935. 4 июля.

[14] Там же.

[15] Там же. 7 июля.

[16] Пантелеев А.И. Из старых записных книжек // Панте­леев А.И. Собрание сочинений: В 4 т. Л., 1984. Т. 4.

[17] Заболоцкий Н. Собрание сочинений: В 3 т. М., 1983. Т. 1. С. 370.

[18] Вагинов К. Козлиная песнь: Романы. М., 1991. С. 352—364.

[19] См., например, его картину «Шум старого парка» (1926).

[20] Гинзбург Л. Мысль, описавшая круг // Гинзбург Л. Запис­ные книжки. Повествования. Эссе. СПб., 2002. С. 542—582.

[21] О порядке въезда в пограничную полосу СССР // Бюлле­тень Ленинградского городского совета. 1933. № 2. С. 6—7.

[22] Петергоф и Ораниенбаум: Справочник по дворцам-му­зеям и паркам. Л., 1937. С. 25—27.

[23] Гинзбург Л. Указ. соч. С. 547—549, 552.

[24] Найман Э. Дискурс, обращенный в плоть: А. Замков и во­площение советской субъективности // Соцреалистиче- ский канон. СПб., 2000. С. 625—638.

[25] Богданов А. Год работы института переливания крови: 1926—27. М., 1927.

[26] Тетрадь V: 10.06.1929 — 17.12.1930 // Архив Л.Я. Гинз­бург. РНБ. Ф. 1377. Л. 166а—166.

[27] Олеша Ю. Речь на 1 Всесоюзном съезде советских писате­лей // Олеша Ю. Избранное. М., 1935. С. 3—8.

[28] Маликова М. НЭП как опыт социально-биологической гибридизации // Отечественные записки. 2006. № 1. С. 175—192.

[29] Спивак М. Посмертная диагностика гениальности. М., 2001.

[30] Лондон Е. С., Крыжановский И.И. Борьба за долговечность. Пг., 1924; Они же. Жизнь и смерть. Л., 1926.

[31] Парки-некрополи // Вечерняя Красная газета. 1935. 14 июня.

[32] О нем см.: Кобак А.В., Пирютко ЮМ. Исторические клад­бища Санкт-Петербурга. М.; СПб., 2009. С. 228—234.

[33] Гинзбург Л. Указ. соч. С. 560.

[34] Там же. С. 568.

[35] Там же. С. 581.



Другие статьи автора: Савицкий Станислав

Архив журнала
№156, 2019№157, 2019№155, 2019№154, 2018№153, 2018№152. 2018№151, 2018№150, 2018№149, 2018№148, 2017№147, 2017№146, 2017№145, 2017№144, 2017№143, 2017№142, 2017№141, 2016№140, 2016№139, 2016№138, 2016№137, 2016№136, 2015№135, 2015№134, 2015№133, 2015№132, 2015№131, 2015№130, 2014№129, 2014№128, 2014№127, 2014№126, 2014№125, 2014№124, 2013№123, 2013№122, 2013№121, 2013№120, 2013№119, 2013№118, 2012№117, 2012№116, 2012
Поддержите нас
Журналы клуба