Другие журналы на сайте ИНТЕЛРОС

Журнальный клуб Интелрос » Неприкосновенный запас » №2, 2016

Леонид Фишман
Рентное общество и последний «дух капитализма»
Просмотров: 815

Леонид Гершевич Фишман – ведущий научный сотрудник Института философии и права Уральского отделения РАН.

 

Лишние люди

Проблема капитализма, вступившего в эпоху очередного кризиса, заключается в появлении множества лишних людей, о чем писали еще антиглобалисты, иронически замечая, что «излишки этих людей должны быть каким-то образом устранены»[1]. Безработица среди молодежи (и не только) в Европе достигла гигантских масштабов[2], равно как и в странах, не представляющих интереса для эксплуатации. Надвигается очередное технологическое замещение, которое будет более радикальным, чем все предыдущие, из-за массированной роботизации и компьютеризации. Постиндустриализм в наиболее развитых странах действительно может стать вполне самодостаточным и «настоящим». Кроме того, автоматизация технологических процессов, трехмерная печать и подобные им подвижки могут привести к радикальному удешевлению производства, опять же при исключении из него людей. В развитых странах, да и не только, большинство трудоспособного населения уже занято в сфере услуг. Но и тут занятость находится под угрозой ввиду того же технологического замещения. Все менее востребованной становится и большая часть коренного населения в странах, живущих за счет экспорта сырья, вроде ОАЭ[3] или России.

Вытекающий отсюда процесс роста прекариата[4] предсказывался теоретиками постиндустриализма. В свое время Владислав Иноземцев писал:

 

«В новых условиях оказывается, что классу технократов противостоят подавленный класс исполнителей и особо отчужденный класс, к которому относятся представители устаревающих профессий; сам же переход к новому социальному порядку становится переходом от общества эксплуатации к обществу отчуждения»[5].

 

Однако вместо постиндустриализма нас, вероятно, ожидает какое-то иное общество. Его преддверием стала ситуация, в которой, по словам Гейдара Джемаля, все делаются «люмпенами, но не в лохмотьях, как говорит первоначальное значение этого слова, а люмпенами, возможно, вполне неплохо живущими»[6]. Характер этого общества пока сложно определить и описать с точностью; оно вызывает ассоциации со средневековым обществом, но в то же время будет представлять собой «что-то невиданное в истории, причем для анализа его нужен классовый подход, хотя оно развивается сейчас по логике разложения классового социума»[7].

 

Базовый основной доход и «страх Спинхэмленда»

Исходя из всего вышесказанного весьма вероятным представляется переход к условно говоря «рентному обществу»[8], в котором требования «лишних людей» до известной степени будут удовлетворены. Механизм перехода к рентному обществу сейчас осмысляется сквозь призму идейной борьбы за или против введения базового основного дохода (БОД). Аргументы в пользу такого шага в основном сводятся к тому, что БОД освободит человека от «первичной работы» для «развития и реализации своей личности»[9]. Социолог Гай Стэндинг, как и большинство других сторонников БОД, считает, что, если человек не будет бояться отсутствия денег, это позволит ему стать более креативным и «заняться осуществлением собственной мечты о счастье»[10]. При этом сторонники БОД полагают, что опасения насчет того, что получатели базового основного дохода станут бездельниками и тунеядцами, беспочвенны. Подавляющее большинство из них, напротив, займется действительно общественно полезной деятельностью, ибо, как выразился один из энтузиастов этой идеи, «работы хватит на всех».

Аргументы против, помимо неудобных вопросов о финансировании этой инициативы, по большей части сводятся к опасениям вроде тех, что «низкооплачиваемые работы, к примеру уборщиков и кассиров, обесценятся», а «бедные люди, утратив мотивацию к поискам работы, будут тратить полученные деньги на алкоголь и наркотики»[11]. Не трудно заметить, что подобные возражения обусловлены, образно выражаясь, «страхом Спинхэмленда». Введенная в Англии в 1795 году и отмененная в 1834-м система[12]обеспечивала малоимущим слоям населения доплату к их доходам в размере, который позволял свести концы с концами. Вводившие эту систему руководствовались гуманными соображениями «права на жизнь». На деле же она привела к падению стоимости рабочей силы, пауперизации и моральному разложению значительной части бедняков, а также к разорению многих фермеров, отягощенных «налогом в пользу бедных». В итоге положение стало настолько невыносимым, что новшество упразднили. Нынешняя же критика БОД во многом повторяет критику Спинхэмленда, предрекая, что реализация нынешней идеи приведет к тем же последствиям.

«Страх Спинхэмленда» вытекает из отождествления ситуаций XVIII–XIX веков и сегодняшнего дня. Но это – принципиально разные ситуации. Система Спинхэмленда возникла тогда, когда требовалась поддержка определенной социальной группы в критический, но не угрожающей ей полным исчезновением период. А идея БОД актуализировалась в то время, когда обширная социальная группа наемных работников действительно находится под угрозой исчезновения и единственным способом задержать или остановить его является предоставление ей ренты. Иными словами, сходство между ситуацией Спинхэмленда и современным положением вещей лишь внешнее. Ситуация, в которой появилась система Спинхэмленда, не была ситуацией борьбы за ренту.

 

Временно и окончательно «лишние» социальные группы

С точки зрения ресурсной парадигмы большинство процессов, касающихся современной социальной стратификации, могут быть описаны как борьба за распределение ренты[13]. Рента обусловлена обладанием некоторым дефицитным ресурсом. Если социальная группа теряет этот ресурс, то она логичным образом будет стремиться компенсировать утрату приобретением другого ресурса, то есть другой ренты. Если же первоначальный ресурс по-прежнему остается в ее распоряжении, то о борьбе за новую ренту нет и речи.

При этом надо учитывать, что социальная группа в период радикальных трансформаций может оказаться только «временно лишней», поскольку развитие науки, техники, промышленности даст ей в недалеком будущем рабочие места. В подобном случае ее поддержка посредством чего-то, похожего на ренту, – временное явление. Показательно, что в Англии времен системы Спинхэмленда нарождающийся класс пролетариата не боролся за ренту. У него были другие пожелания; он хотел достойной платы за труд, приличных условий труда и так далее. Пролетариат не был такой социальной группой, для которой не находилось места в ближайшем будущем. Он был группой, терпящей временные трудности, но обладающей при этом востребованным ресурсом: рабочей силой. Поэтому даже сокращение спроса на труд взрослых рабочих, вытесняемый трудом детей и женщин, было временным явлением, поскольку затем усложнение техники исключило участие детей в производстве. Исследователь английской промышленной революции Поль Жозеф Манту отмечал в свое время:

 

«Эту опасность, вызванную успехами машинного производства, и устранило потом то же машинное производство: по мере того, как механическое оборудование развивалось, обращение с ним становилось более трудным. Вскоре пришлось отказаться от наполнения мастерских учениками»[14].

 

Система Спинхэмленда была введена как временная мера в период перехода, когда «на деньги для бедняков, вымогаемые наполовину у общества, наполовину у самих же бедняков, вырастали большие состояния промышленного капитализма»[15].

Система Спинхэмленда способствовала личной и культурной деградации трудящихся[16]. Ее внедрение исходило только из «права на жизнь», но не из соображений сохранения личного достоинства – и уж точно, не из резонов самореализации. Иначе говоря, в этом смысле она была противоположностью ренты, которая призвана поддержать привычный образ жизни группы наряду с сохранением личного достоинства ее членов.

«Временно лишними» периодически выступали и группы буржуазии, которые начинали жить на ренту, бросая занятия предпринимательством. Николай Бухарин, вслед за Вернером Зомбартом, описывает такие группы, как «деградировавшую», обленившуюся, выпавшую из производственного процесса буржуазию, паразитический класс. В «Политической экономии рантье» он утверждает:

 

«Общественный класс, о котором идет речь, является продуктом деградации буржуазии, деградации, стоящей в связи с утратой ею социально-полезных функций. Это своеобразное положение класса “в производственном процессе”, когда он стоит вне производственного процесса, влечет за собой создание особого социального типа, который характеризуется своей, так сказать, асоциальностью»[17].

 

Но это обстоятельство не свидетельствовало о том, что весь класс буржуазии сходит с исторической сцены.

Однако наряду с «временно лишними» социальными группами могут существовать и группы, «окончательно лишние». Таковы, к примеру, римские пролетарии, русские помещики после отмены крепостного права (да и любые аристократы, не вписавшиеся в капитализм) и, по всей вероятности, современный прекариат. Сходящий со сцены и отчасти трансформирующийся в буржуазию господствующий класс в лице русских помещиков, как известно, сгладил свое угасание путем сохранения за собой на некоторое время феодальной ренты:

 

«Выкупная операция давала возможность помещику сохранить в полном размере тот доход, который он получал до реформы. Именно вследствие этого перевод крестьян на выкуп соответствовал интересам основной массы помещиков, особенно той ее части, которая стремилась перейти к капиталистическим методам своего хозяйства»[18].

 

Римские пролетарии, лишившись своей земли, скапливались в городах, где для них не находилось практически никакой работы. Добавим к этому, что ремесленнический труд в Риме, как и в греческих городах, чуть ли не изначально считался уделом париев, заниматься им было унизительно для свободного человека. Исключением являлся труд на собственной земле. Показательна характеристика Цицерона:

 

«Ремесленники все занимаются грязным делом: в мастерской не может быть ничего от свободнорожденного. […] Но те ремесла, которые требуют значительного ума или приносят серьезную пользу, как медицина, архитектура, преподавание почтенных наук, считаются почтенными – для тех, конечно, кому они подходят по их социальному положению. Что касается торговли, то мелкую надо считать презренной; но если она крупная и богатая, когда привозится отовсюду много товаров и они продаются оптом многим без надувательства, то такую торговлю не следует порицать. […] Но из всех способов добывания благ нет ничего лучше, прибыльнее, достойнее свободного человека, чем земледелие»[19].

 

Но не таково ли и отношение представителей современного прекариата к некоторым видам занятости? Они бы и хотели трудиться, но прежняя стабильная занятость, а также предсказуемость жизненного пути, карьеры и идентичности исчезают. В итоге, став лишними, как римские крестьяне и отчасти русские помещики, они тоже требуют ренты. И, как в Риме, государство имеет возможность эту ренту им предоставить. Рим давал ренту пролетариям за счет имперской гегемонии, а современный Запад ее может дать в силу доминирования в капиталистической миросистеме.

В ситуации, когда социальная группа становится «окончательно лишней», рента выступает единственным или главным источником ее существования. Поэтому все остающиеся у нее возможности (а они в странах либеральной демократии преимущественно политические) она вынуждена употребить на борьбу за ренту. Следует заметить, что здесь имеет место борьба за разновидность так называемой «политической ренты». Она обычно понимается как доходы, которые увеличивают конкурентный уровень и извлекаются из политической деятельности; ее принято сводить к доходам от логроллинга[20] или победе в борьбе за административный ресурс. Чаще всего проблематика политической ренты поднимается в связи с процессами, касающимися социальных «верхов». Но сегодня она становится актуальной и для «низов».

Нынешняя борьба за ренту является и попыткой поддержать свой личностный статус, самоуважение, модус существования привычного типа личности. Однако такая цель никогда не достигается в полной мере. Живущая на ренту социальная группа никогда уже не вернется к прежнему состоянию, несмотря на все возможные усилия по восстановлению своего положения (по крайней мере так было с римским пролетариатом и русскими помещиками). Проблема, встающая в связи с переходом социальной группы к положению рантье, связана с сопутствующей трансформацией привычного типа личности. В нашем случае это наемный работник эпохи капитализма, личность которого мы далее называем «капиталистической».

 

«Капиталистическая личность» и власть над своей судьбой

Вопрос заключается в следующем: насколько возможно восстановление модуса существования привычного типа личности (габитуса) путем обретения ренты? Речь идет о «капиталистической личности», то есть о таком ее типе, который релевантен капитализму и способен воспринять его «дух». Но что такое капиталистическая личность по своей сути? Она, устами Гегеля, осмысливает себя как своего рода идеологический «синтез» господина и раба, а позже буржуа и рабочего, который в Новое время реализует себя через власть и труд. Творчество также осмысливается как разновидность труда. В гегелевских категориях буржуазия, понимаемая в широком смысле, как «третье сословие», первоначально выступала перед лицом аристократии-«господина» в качестве «раба». В ходе же революции раб добился от господина признания, основанного на равенстве: они стали «свободными и разумными равноправными сторонами»[21]. Это взаимное признание, основанное на формальном равенстве, и стало основой «буржуазной идеологии» как составной части «духа капитализма», несмотря на то, что реально к отношениям между буржуа и пролетариатом можно было с таким же успехом применить гегелевскую (а затем преобразованную Марксом) диалектику господина и раба[22].

«Буржуазная идеология» была ориентирована на то, чтобы подчеркивать для реципиентов из всех классов свой «господский» характер, упирая на ту часть «личностной основы», которая восходит к «господину». Однако «господская» составляющая идеологии была тесно связана с «трудовой». Их синтез предполагал, что через труд человек может стать господином природы и, что еще важней, собственной судьбы. Показательна поэтому связь личности, карьеры и господства, характерная для предыдущего и отчасти нынешнего этапа развития капитализма. Личность осмысливается в категориях рациональной организации усилий, направленных на достижение господства. И это касается всякой личности, без разделения на буржуазную, менеджерскую или рабочую, поскольку и тем и другим для искренней вовлеченности в процессы капиталистического производства нужна не только сугубо материальная мотивация. Но что есть эта тяга к господству на личном уровне? В самом общем смысле – это стремление к власти над собственной судьбой, которое проявляется как в сугубо бытовом и карьерном плане, так и в конечном счете в плане политическом, представляя собой то, что обычно подразумевается под демократией.

С развитием капитализма меняется его «дух»[23], его культурная надстройка, предназначение которой, по словам Люка Болтански и Эв Кьяпелло, таково:

 

«[Она нужна, чтобы] капитализм выглядел привлекательным, для того, чтобы не было никакого сомнения, что он стóит того, чтобы отдать ему себя, необходимо представить его в таких видах деятельности, которые в сравнении с альтернативными занятиями могут показаться “притягательными”, многообещающими, то есть в самом общем плане – хотя и с отличиями, характерными для каждой исторической эпохи, – заключающими в себе возможности самореализации и свободы действия»[24].

 

Тем не менее общим для всех типов духа капитализма является установка, согласно которой личность достигает господства над своею судьбой через труд (творчество). Каждый из духов капитализма по-своему мотивирует эту личность участвовать в капиталистических отношениях или терпеть их. Смена типов этого духа означает смену мотивации и оправдание участия.

Главной идеологической целью во всех трех типах капитализма, таким образом, выступает убеждение человека в том, что, участвуя в капиталистических отношениях, он становится личностью, развивается как личность. Капитализм предоставляет поле для самореализации, даже и в том случае, если он ограничен извне, как «второй дух» капитализма эпохи расцвета государства всеобщего благосостояния.

Однако в современной версии капитализма основные пути самореализации и овладения собственной судьбой через труд и власть для большинства постепенно закрываются. Само по себе отсутствие возможности приобрести постоянную работу нарушает баланс между нередко отчуждающим трудом и гарантированно свободным от него временем досуга и самореализации. Несмотря на это, неолиберальные правительства пытаются эксплуатировать прежнюю идею «капиталистической личности», которую побуждают заниматься «самопредпринимательством». Андре Горц писал по этому поводу:

 

«Тотальная мобилизация личности как “человека-работника” поощряется, таким образом, и на государственном уровне. Однако успехи этой политики в борьбе с безработицей, ненадежностью существования и прерывностью трудовой занятости остаются весьма скромными. И это неудивительно: ведь главная ее цель – усилить господство капитала над трудящимся населением и внушить людям, что они сами виноваты в том, что остались без работы, более того, что рабочее место нужно им самим для самоуважения, однако они просто не умеют его заслужить»[25].

 

Иными словами, политика неолиберальных правительств сводится к тому, чтобы культивировать односторонние установки «человека-работника», который уже не имеет власти над собственной судьбой. Поскольку результаты такой политики скромны, капитализм начинает ощущать объективную потребность в восстановлении связи между личностью, властью и трудом, в формировании нового типа подобной связи, нового духа капитализма. Не исключено, что и этот новый дух капитализма станет порождением ответа на критику извне – например, на исходящие от прекариата требования базового дохода ради саморазвития, последовательной демократизации, а также участия в деятельности, призванной вытеснить обязательный труд по экономическому и внеэкономическому принуждению.

Пока выработка капитализмом очередного «нового духа» продолжается, для его жертв та же потребность заключается просто в отстаивании своего личного достоинства, в обретении нового самоуважения и восстановлении ощущения власти над собственной судьбой. В нынешнем случае борьба за возвращение этой власти будет поневоле происходить в искаженном с точки зрения «чистого» капитализма виде – по крайней мере до тех пор, пока не выработается новая формула связи личного начала с капитализмом или пока капитализм не погибнет. Капиталистическая личность реализуется через власть и труд, посредством которых она осуществляет контроль над своей судьбой. Поскольку возможность отчужденного, но гарантирующего сравнительно неотчужденный досуг труда исчезает, не остается иного пути отстаивания своего личного достоинства, кроме как через акцентирование властной компоненты теперь уже «урезанной» личности, лишенной возможностей самореализации в труде и творчестве. Политическая, властная грань личности выступает вперед, становясь для капитализма проблематичной в той мере, в которой она мешает апеллировать исключительно к «человеку-работнику».

Возвращаясь еще раз к системе Спинхэмленда, призрак которой пугает критиков БОД, отметим, что она вводилась в стране, где подавляющее большинство населения не имело политических прав. Поэтому люди терпели патернализм государства довольно безропотно. Их можно было распределить по фермерам и заставить работать за еду. Но БОД будет вводиться в странах, в которых политические права есть практически у всех. И тут скорее напрашивается аналогия с римским пролетариатом, который тоже получал что-то вроде базового дохода, но при этом пользовался политическими правами. Общим у прекариата с римскими пролетариями будет то, что свой БОД он будет считать чем-то принадлежащим ему по праву, а не милостью, оказанной со стороны, как это было в системе Спинхэмленда. Римский пролетариат далеко не всегда вел себя пассивно, ожидая новых подачек. Он с энтузиазмом прислушивался к речам Гракхов, активно участвовал в обычных и гражданских войнах за обещания полководцев дать ему землю и военную добычу. Так же, не исключено, будет и в современной Европе. Иными словами, критики БОД боятся не того, чего следовало бы. Они ожидают второго Спинхэмленда, а будет скорее второй кризис Римской республики.

Что это означает? Проблема «лишних людей» и умирающих классов решается с течением времени по мере сокращения тех ресурсов, которыми они еще обладают и которыми могут воспользоваться, чтобы продлить свое существование за счет получения ренты. Если речь идет о старом господствующем классе вроде феодальной аристократии, то капиталистический рынок рано или поздно вымывает из-под нее экономическую основу в виде собственности на землю. Если это трудящийся класс вроде бывших римских крестьян, то их пролетарские потомки постепенно теряют политическое значение по мере того, как политический режим Римской республики становится все более олигархическим. Применительно к сегодняшним реалиям мы тоже можем констатировать постепенное снижение политической значимости трудящихся классов. О кризисе западных демократий говорят давно, их эволюция уже пересекла черту, за которой они фактически превратились в олигархии. За этой чертой желания народов, даже если они выражены в однозначной и ультимативной форме (как это было в ходе недавнего референдума в Греции), не влияют на принятие решений, напрямую этих народов касающихся. Если вслед за Меллером Ван дер Бруком рассматривать демократию как «власть народа над своей судьбой», то на греческом примере утрата такой власти становится очевидной. В то же время последние десятилетия были отмечены ростом всевозможных второстепенных и третьестепенных «прав» и «свобод», борьба за которые ведется в парадигме феминизма, мультикультурализма, защиты разнообразных меньшинств. Сходный процесс наблюдался и в имперском Риме, когда недовольство перебоями раздач хлеба компенсировалось аналогичным образом: «римский гражданин освобождался от обязанности вступать в брак; человек, имеющий “латинское право”, получал римское гражданство; женщины – “право четырех детей”, то есть освобождение от всякой опеки»[26].

Вытесняющая дискурс демократического участия риторика второстепенных прав и свобод сулит, как и в Древнем Риме, всякого рода «освобождение». Этот дискурс уже во многом задает идеологические рамки борьбы за БОД. Она осмысливается как борьба за расширение или восстановление демократии, понимаемой и как власть народа над собственной судьбой, и как «освобождение», которое выступает условием полноценного политического участия.

 

«Государство, отдающее предпочтение либеральной демократии, должно обеспечить всех безусловным основным доходом. Функция либерально-демократического государства заключается в обеспечении гражданских, политических свобод и основных социально-экономических условий, культурных и материальных инфраструктурных предпосылок свободы деятельности (дискуссии) для всех»[27].

 

Такая трактовка либеральной демократии неустранима с тех пор, как разного рода конституционные политические режимы переросли рамки откровенных парламентских олигархий. То, что называется либеральной демократией, после Второй мировой войны было построено на социальных гарантиях для широких групп населения, которые, собственно, и создавали «предпосылки свободы деятельности (дискуссии) для всех». Теперь, по мере их свертывания, у «всех» все еще остается политический и идеологический ресурс, совершенно необходимый для легитимации современных либеральных демократий. Этим ресурсом «лишние люди» попытаются воспользоваться, чтобы как минимум остановить свертывание социального государства и демократии или как максимум построить новую версию либеральной демократии на более прочном и эгалитарном основании БОД.

 

  •  

Итак, в странах центра капиталистической миросистемы, который задает образцы решения проблем для всего мира, есть возможность решения проблемы «лишних людей» за счет построения рентного общества. «Лишним людям» в таком случае будет предоставлена доля технологической и научной ренты, а в целом – ренты с политического и экономического доминирования центра капиталистической миросистемы над периферией. Можно предположить, что поворот к рентному обществу будет сопровождаться доминированием в идеологической сфере какой-то версии коммунитаризма[28], окрашенного в правые или левые тона, но в равной степени нацеленного на то, чтобы занять «лишних людей» «общественными делами» и привить им представление о самоценности «общества» как такового. Средним членом общества станет рантье, участвующий в «общественно полезной работе». Поэтому нас ожидает появление многочисленных идеологических стратегий, призванных обосновать ренту или, что еще вероятней, обновление старых идеологий, которые теперь будут осмысливаться в ключе рентной проблематики. Рантье, полностью отказавшийся от преобразующей мир деятельности (а таких, вероятно, будет немало), подобно гегелевскому господину, обладает ущербным самосознанием. Но гегелевский господин знал, почему он господин: он преодолел в борьбе страх смерти и победил того, кто стал рабом. У него имелось оправдание своей ограниченности и ущербности, своей «неполноты» и отчужденности. Господин-рантье изначально отчужден, и такого оправдания у него нет. Его отчужденность не уравновешивается отчужденностью раба. Поэтому одним из вариантов поддержания своего габитуса для рантье станет поиск обоснования своей новой отчужденности – придумывание для себя «раба». Что и проявится на идеологическом уровне, приведя к рецидивам «варварства», предсказанного еще Розой Люксембург. Подобные рецидивы будут объективно обусловлены тем, что переход к рентному обществу, как и к мифическому «постиндустриальному», невозможен без эксплуатации «третьих» стран, подобно тому, как в свое время был бы невозможен переход к индустриальному обществу в колониальных странах без поддержки со стороны колоний, находящихся на аграрной стадии развития. Рентные общества, как и сегодняшние «постиндустриальные», останутся вершиной экономической пирамиды. Поэтому появятся и идеологические обоснования сохранения положения, при котором одни страны финансируют рентное общество в других, равно как и социалистическая, и разного рода популистская реакция на такие обоснования. Национализм и социализм в очередной раз сойдутся в борьбе за понимание характера желаемой «общности», и исход этой борьбы определит то, что возникнет уже после рентного общества.

 

[1] См., например: Джордж С. Доклад Лугано. Екатеринбург: Ультра.Культура, 2005. С. 272.

[2] «По данным статистического ведомства Евростат, каждый четвертый житель Европы в возрасте до 25 лет – безработный. Если в Германии показатель самый низкий, то настоящий кризис трудоустройства отмечается в Греции и Испании, где уровень молодежной безработицы достигает 56%» (http://indeutschland.ru/nachrichten/2013/11/16/do-2015-goda-es-napravit-...).

[3] В ОАЭ «рынок труда по-прежнему в значительной мере полагается на иностранную рабочую силу, как квалифицированную, так и неквалифицированную. Мигранты составляют около 80% населения страны. Доля трудящихся, прибывших из-за рубежа, в частном секторе, включая домашний персонал, достигает 90%» (http://hr-portal.ru/article/upravlenie-personalom-v-oae).

[4] Термин «прекариат» (от лат. precarium – опасный, рискованный, ненадежный) используется для обозначения тех групп наемных работников, которые не имеют социальных, политических, экономических гарантий занятости. – Примеч. ред.

[5] Иноземцев В.Л. Современное постиндустриальное общество: природа, противоречия, перспективы. М.: Логос, 2000 (http://filosof.historic.ru/books/item/f00/s00/z0000946/st052.shtml).

[6] См.: Судьба левой идеи в постиндустриальном мире. Восьмое заседание интеллектуального клуба «Свободная мысль» (http://svom.info/entry/547-perspektivy-levoj-idei-v-postindustrialnom-mi...).

[7] Там же.

[8] Подробнее об этом см.: Давыдов Д.А., Фишман Л.Г. От капитализма к рентному обществу? // Полития. 2015. № 1. С. 39–54.

[9] Дрешер Й. Размышления по поводу основного дохода // Идея освобождающего безусловного основного дохода. [Б. м.]: BGE-Buch, 2007. C. 23. (Этот сборник статей, целиком посвященный проблематике БОД, существует только в электронном виде: http://docplayer.ru/91435-Ideya-osvobozhdayushchego-bezuslovnogo-osnovnogo-dohoda.html. – Примеч. ред.)

[10] Стэндинг Г. Прекариат: новый опасный класс. М.: Ад Маргинем Пресс, 2014. С. 306.

[11] Панфилов К. Что произойдет, если никому не нужно будет работать ради денег (http://siliconrus.com/2015/06/base-salary/).

[12] Спинхэмленд – местечко в английском графстве Беркшир, где в 1795 году на собрании мировых судей впервые было принято решение о доплатах тем местным жителям, чьи доходы оказывались ниже установленного минимума. –Примеч. ред.

[13] «Экономика (понимаемая в широком смысле слова как процесс общественного производства и воспроизводства) задает некую сетку социальных позиций. […] Затем эти позиции заполняются в зависимости от реального наличия в обществе соответствующих требованиям этих позиций людей, причем при нехватке людей с характеристиками, соответствующими требованиям определенных позиций, обладатели последних получают также “ренту за дефицитность” данного ресурса. Преодоление дефицитности и, соответственно, исчезновение этой ренты обуславливают динамику изменения положения отдельных социальных групп и позволяют прогнозировать развитие социальной структуры общества в целом в среднесрочной перспективе так же, как и появление новых рент за счет развития экономики и задаваемой ею системы позиций» (Тихонова Н.Е. Социальная структура России: теории и реальность. М.: Новый хронограф; Институт социологии РАН, 2014. С. 271–272).

[14] Манту П. Промышленная революция XVIII столетия в Англии. М.: Соцэкгиз, 1937. С. 368.

[15] Там же. С. 381.

[16] См.: Поланьи К. Великая трансформация: политические и экономические истоки нашего времени. СПб.: Алетейя, 2002.

[18] Зайончковский П.А. Отмена крепостного права в России. М.: Просвещение, 1968. С. 141.

[19] Цит. по: Ранович А.Б. Первоисточники по истории раннего христианства(http://jhistory.nfurman.com/lessons10/ranovich02_10.htm).

[20] В англосаксонских странах так называют практику взаимной поддержки депутатов законодательных органов, реализуемую посредством «торговли голосами». – Примеч. ред.

[21] Скирбекк Г., Гилье Н. История философии. М.: Владос, 2003 (www.gumer.info/bogoslov_Buks/Philos/Skirb/99.php).

[22] «Однако общая для двух типов личности основа имеет различные, даже противоположные, формы проявления объективного содержания и субъективного его осознания. Для рабочего – это деятельность, посредством которой он производит отчуждение, завершая его самоотчуждением. Для буржуа – это состояние отчуждения, при котором капиталист не страждущая, а удовлетворенная сторона». См.: Гавриленко И.Н. Отчуждение личности при капитализме средствами образования и воспитания. Одесса: Вища школа, 1986 (www.psyoffice.ru/9/gavri01/txt02.html).

[23] Подробнее о трех «духах капитализма» см.: Болтански Л., Кьяпелло Э.Новый дух капитализма. М: Новое литературное обозрение, 2011. С. 56–61.

[24] Там же. С. 55.

[25] Горц А. Нематериальное. Знание, стоимость и капитал. М.: ВШЭ, 2010. С. 37–38.

[26] Сергеенко М.Е. Жизнь Древнего Рима. Очерки быта. М.; Л.: Наука, 1964 (www.gumer.info/bibliotek_Buks/History/Serg/03.php).

[27] Блашке Р. Свобода – либеральная демократия – безусловный основной доход // Идея освобождающего безусловного основного дохода. С. 49–50.

[28] См.: Фишман Л.Г. Либеральный консенсус: дрейф от неолиберализма к коммунитаризму // Полис. 2014. № 4. С. 152–165.



Другие статьи автора: Фишман Леонид

Архив журнала
№124, 2019№123, 2019№121, 2018№120, 2018№119, 2018№117, 2018№2, 2018№6, 2017№5, 2017№4, 2017№4, 2017№3, 2017№2, 2017№1, 2017№6, 2016№5, 2016№4, 2016№3, 2016№2, 2016№1, 2016№6, 2015№5, 2015№4, 2015№3, 2015№2, 2015№1, 2015№6, 2014№5, 2014№4, 2014№3, 2014№2, 2014№1, 2014№6, 2013№5, 2013№4, 2013№3, 2013№2, 2013№1, 2013№6, 2012№5, 2012№4, 2012№3, 2012№2, 2012№1, 2012№6, 2011№5, 2011№4, 2011№3, 2011№2, 2011№1, 2011№6, 2010№5, 2010№4, 2010№3, 2010№2, 2010№1, 2010№6, 2009№5, 2009№4, 2009№3, 2009№2, 2009№1, 2009№6, 2008№5, 2008№4, 2008№3, 2008№2, 2008№1, 2008№6, 2007№5, 2007№3, 2007№2, 2007№1, 2007№6, 2006
Поддержите нас
Журналы клуба