Другие журналы на сайте ИНТЕЛРОС

Журнальный клуб Интелрос » Неприкосновенный запас » №6, 2011

Александр Кустарев
Реорганизация советского пространства
Просмотров: 1023

На рубеже 1990-х годов российство совершило крутой исторический вираж, оказавшийся совершенно неожиданным. Наблюдатели либо не ожидали вообще ничего, либо ожидали чего-то другого, и во всяком случае не ожидали того, что в действительности произошло.

Наименее вероятным представлялся распад СССР. Наблюдатели не могли представить такой возможности, потому что не видели в советском обществе агентуры предстоящего демонтажа. Привычно считалось, что главная угроза целостности государств исходит от сепаратистски настроенных и территориально обособленных этносов, во всяком случае, их элит.

В СССР таких сепаратизмов не было. Теперь, конечно, во всех новых республиках создается нарратив, в центре которого оказывается героическая борьба с имперством Москвы, но это типичное мифотворчество всех без исключения новых суверенитетов, независимо от реальных обстоятельств их возникновения.

Только Украина имела свою сепаратистскую традицию, но и то почти исключительно представленную «западенцами». Ну, и в странах Балтии сохранялось ностальгическое воспоминание о двадцатилетнем независимом существовании в межвоенный период. Но и эти традиции были маргинальны, к ним не были чувствительны ни широкие массы, ни партийный истеблишмент. И не потому, что не хотели независимости. А просто потому, что были совершенно безразличны к этой теме. В остальных же республиках эта проблема не существовала даже на периферии общественной жизни.

Объясняется это тем, что для движений за независимость в советских республиках в самом деле не было никаких серьезных оснований. В основе так называемой «ленинской национальной политики» Москвы лежало полное отсутствие этнической дискриминации при занятии должностей, настойчивое поощрение культурной автономии и этнической самоидентификации. И, хотя у всех народов СССР сохранялись собственные этнические очаги, на базе которых и были сконструированы «национальные республики», национальное смешение в границах СССР было весьма значительным, и любое этническое размежевание казалось из-за этого технически трудно осуществимой или даже вовсе неразрешимой задачей.

А неэтнический, чисто территориальный сепаратизм в Российской империи вообще не был прежде зафиксирован ни как движение, ни как нарратив, если не считать более или менее праздных разговоров о своеобразии «сибирского характера», особых «сибирских интересах» или чисто оппортунистических попыток создать независимые государства в ходе гражданской войны, вроде Дальневосточной республики.

На первый взгляд Советский Союз в этом отношении резко отличается от буржуазных империй (Британской, Французской), но тут имеет место серьезная аберрация. Роль движений за независимость в «буржуазных» колониальных империях тоже была сильно преувеличена задним числом. На самом деле буржуазные империи ликвидировались скорее по инициативе самих метрополий, чем в результате неодолимого стремления «порабощенных народов» к независимости.

СССР тоже демонтировался по инициативе своего «центра» – считать ли Россию метрополией колониальной империи (как теперь модно) или гегемоном федерации (псевдофедерации). Это было неизбежно, поскольку поддержание геополитической (государственной) целостности таких огромных субглобальных образований с некоторого момента становится убыточно, и не было еще в истории случая, когда эту тенденцию удавалось обратить вспять. Вместе с тем, крупный капитал, чьи интересы совпадали с интересами старых метрополий, обеспечивал их доминирование на мировой периферии более эффективным способом, что уже продемонстрировал с конца XIX века американский империализм.

Кроме того, метрополии (гегемоны), сами неуклонно социализируясь, столкнулись с проблемой включения зависимой периферии в свой «социализм» с его гражданским равноправием и welfare. Неразрешимость этой проблемы обнаружилась даже до того, как она была адекватно артикулирована, причем такое впечатление, что на самом деле в обыденном политическом дискурсе она не артикулирована до сих пор. Политические партии социалистической ориентации, находясь у власти в метрополиях и руководя (по ситуации) демонтажем империй, как правило, пользовались антиколониальной риторикой в целях самоидентификации и в ходе политической конкуренции с «буржуазно-националистическими» партиями (легко, впрочем, примкнувшими к «ликвидаторскому» консенсусу). Отказ от социальной ответственности за благосостояние народов периферии был оформлен как признание их права на суверенитет. За этой риторикой нетрудно разглядеть простое признание того факта, что распространение социализма из метрополий на периферию попросту казалось абсурдом[1].

Но именно до такого абсурда дело было доведено в 1920–1950-х годах в СССР. Здесь это означало не только юридическое гражданское равноправие всех индивидов независимо от их этнической принадлежности (заявленной или расово очевидной), но и титаническую попытку выровнять уровень экономического развития всех территорий страны.

Эта вполне искренняя и даже маниакальная, хотя и легкомысленно-авантюристическая попытка была одной из причин неуклонного движения советского народного хозяйства к банкротству.

Банкротство социалистической экономики предсказывалось уже тогда, когда строительство государственного социализма в России (СССР) даже еще не началось. То, что социалистическому народному хозяйству свойственна нерентабельность, предсказывали уже Макс Вебер и Людвиг фон Мизес.

Опыт советской экономики сразу же подтвердил их умозрительные соображения. Быстро обнаружилось, что для поддержания рентабельности предприятий и всего народного хозяйства в целом социалистическое государство не меньше, чем капиталистический предприниматель, нуждается в консервации весьма скудного уровня потребления трудящихся. Но это подрывало легитимность новой власти, чья харизматическая «благая весть» состояла именно в обещании «обеспечить всех». Увидев, в какую ловушку оно попало, «ленинское руководство» попробовало выскользнуть из нее, переложив ответственность за экономическое развитие на буржуазию, для чего легализовало свободное использование частной собственности (нэп). По ряду причин (не будем их сейчас обсуждать) этот опыт оказался почти мертворожденным. Власть вернулась к национализированной экономике и, как предвидели Вебер с Мизесом, «национализировала» и «законсервировала» всю массу «совокупного убытка», которую рынок устранял бы в ходе конкуренции, ликвидируя убыточные производства и недоплачивая трудящимся.

Угроза банкротства после отмены нэпа вернулась почти сразу же. Публикации Бориса Бруцкуса на эту тему уже были больше похожи на диагноз, чем на прогноз. Но на его предупреждения (как и на предупреждения Вебера и Мизеса) никто тогда не обратил особого внимания, потому что циклические кризисы и бедственное положение рабочего класса при капитализме были более актуальны. А когда начался общий кризис буржуазной демократии, появился фашизм и запахло войной, до внутренних проблем СССР вообще уже никому не было никакого дела. Только левая антисталинская оппозиция продолжала разоблачать фиктивный советский социализм, но это был глас вопиющего в пустыне.

К концу 1930-х годов несостоятельность советской экономики фиксировала уже сама советская статистика. Жестокая ирония состоит в том, что от надвигавшегося экономического паралича СССР спасла война. Она легитимизировала режим жесткой экономии («военная экономика») и власть, стабилизировавшую организационную структуру общества, адекватную этому режиму. Но уже к концу 1960-х стало ясно, что советская экономика – фактический банкрот. И если бы СССР был «фирмой» (как субъект частного права), а не суверенным государством, то управление им было бы передано «внешней администрации» и (или) он был бы ликвидирован как юридическое лицо.

Таким образом, к середине 1970-х предсказывать экономический крах Советского Союза было просто незачем. Странно предсказывать то, что уже произошло, и более того – произошло давно. Проблема была не в том, начнется ли общий кризис социализма, а в том, когда и как этот факт будет признан властью. Неожиданным был не сам крах, а его официальное признание. Почему это было так неожиданно?

Советская власть за несколько десятилетий существования сумела создать себе репутацию неустранимой ни при каких обстоятельствах. В основе этой репутации лежала ее маниакальная убежденность в собственной непогрешимости и способности исправить ошибки, допущенные теми или иными своими агентами – снизу доверху. На самом деле, если обратиться к истории КПСС, можно заметить, что она только и делала, что признавала свои ошибки, списывая их на конкретных фигурантов. Все первые лица в советском руководстве от Троцкого до Хрущева в свой час были осуждены и устранены, но партия оставалась вне подозрений. Харизма партии была первозданной «магической» харизмой, как сказал бы Вебер, и эта харизма оставалась неприкосновенной, потому что ведала «научную истину». Эта формула была модерной трансфигурацией того, что в былые времена называлось «заклятием» (в магии) и «откровением» (в религии).

Такая самолегитимизация власти нашла свое зеркальное отражение в образе тоталитаризма – тоталитарной системы, тоталитарного государства, тоталитарного общества.

У наблюдателей, порабощенных образом тоталитарного общества, не было никакого образа альтернативной действительности. Молчаливо предполагалось, что тоталитарное общество может только аннигилироваться (или перейти в состояние хаоса). Будущим тоталитарного общества могло быть только его вечное и неизменное существование или «конец света». Но и наблюдатели, не промывшие себе мозги мрачным образом тоталитаризма (их было мало, но они были), не видели реальной морфологической структуры советского общества и ее эволюции. Она развивалась своим чередом, но оставалась незамечаемой из-за того, что у наблюдателей не было адекватной оптики, или эффективных семиотических ресурсов для артикуляции своих наблюдений. Фактура осмыслялась с помощью неадекватного лексикона, и варианты этого осмысления были разными.

Во-первых, эта эволюция осмыслялась как нарастание социального конфликта между господствующим слоем (партией) и массами. Интерпретация партии как коллективного эксплуататора масс была, разумеется, наивным переносом крайне упрощенной марксистской социологии (политической экономии) на советское общество. Занятно, что адепты этой теории не только не считали себя марксистами, но всячески поносили марксизм и, конечно, марксистскую (ленинскую) теорию революции, посадившую, как они считали, на шею обществу эту самую партию. Между тем, из такого обыденно-марксистского представления о советском обществе вытекала необходимость восстания трудящихся масс против партии, то есть та самая революция, которую разоблачители «коммунизма», по их словам, так ненавидели. Опыт Польши, где на какое-то время главным оппонентом правящей партии оказались профсоюзы, казалось бы, подтверждал эту теорию. В одном футурологическом очерке кризис советской системы описан именно по «польскому образцу» (сейчас не вполне ясно, насколько правильно был понят сам польский эпизод)[2].

Во-вторых, эволюция советского общества осмыслялась в моралистических терминах как дегенерация истеблишмента, все более увязающего в болоте лихоимства, гедонизма, самодурства и невежества. Этот вариант был опять-таки воспроизведением средневековой критики «обмирщения» церкви или базировался на восприятии советской власти «слева», то есть с позиций аскетически-комиссарской агентуры «чистой революции». Он имел бы смысл, если бы породил нечто подобное церковной реформации в Западной Европе в раннем модерне. К сожалению, он только укреплял моральное и интеллектуальное самодовольство подполья, не имевшего на то никаких оснований, – как оказалась потом.

В-третьих, реальную эволюцию советского общества не удавалось заметить из-за того, что обыденное сознание не могло себе вообразить никаких социальных и культурных изменений в обществе, помимо тех, что декретировались властью и осуществлялись в рамках административной процедуры.

Наконец, в-четвертых, – и это самое интересное – с некоторых пор позитивистские попытки усмотреть в «царстве общественности» закономерности, аналогичные закономерностям в «царстве природы», были отвергнуты как некорректные, наивно-сциентистские и, в сущности, глубоко антинаучные. Это представление было особенно авторитетным, потому что выглядело как немарксистское, что было (в тогдашней атмосфере) достаточным для того, чтобы счесть его убедительным.

Между тем, на самом деле советское общество эволюционировало весьма предсказуемым образом согласно вполне определенной закономерности, которая, в терминах Вебера, называется «рутинизацией харизмы».

Рутинизация харизмы – закономерность. Этот процесс можно остановить на время, как можно перегородить плотиной реку или поймать падающий мяч, не дав ему упасть на землю, но его невозможно отменить так же, как невозможно отменить гравитацию. Всякая новая власть возникает как харизматическая и затем рутинизирует свою харизму. А если этого не происходит, то на ее месте появляется другая, а если не выживает и та, то все повторяется сначала. Эта закономерность действовала в СССР так же, как везде и всегда: рывками того или иного размаха, преодолевая разные ментальные и материальные препятствия, задерживаясь, делая зигзаги, поворачивая вспять, видоизменяясь, но пробивая себе дорогу. История советской власти – это история рутинизации ее харизмы.

Рутинизация харизмы разворачивается в двух пространствах: в сфере социальной стратификации общества и в сфере территориальной организации.

В первой сфере партия, задумавшая себя как аскетическая секта, боролась с собственным обмирщением и ради этого регулярно себя «чистила». Но, в конце концов, капитулировала и самораспустилась, выделив из себя важную агентуру так называемой «перестройки» и ядро верхнего сословия, конвертировавшего свой социально-административный капитал в денежный, что и было завершающей фазой рутинизации харизмы в этой сфере. До появления низовой предпринимательской деятельности («современный капитализм» Вебера) только так и складывалась вертикальная структура обществ: от власти – к имуществу, от господства – к богатству.

Рутинизация харизмы во второй сфере как будто бы так и не удалась. Свидетельство этому – распад СССР.

Кажется, первым, кто почувствовал, что крах СССР скорее всего обнаружится в геополитическом плане, был Рэндалл Коллинз[3]. Трактуя СССР как империю, он объясняет империализм Кремля необходимостью экспансии, осуществляющейся как средство обеспечения легитимности власти: «внутренние политические клики одерживают верх и опускаются вниз в результате успешной или неуспешной внешней политики»[4]. Такая трактовка автоматически вытекает из представлений Вебера о способах «подтверждения харизмы»: завоевания – один из таких способов. Эта констатация выглядит тривиально и, вообще говоря, полностью совпадает с обыденным и чисто эмпирическим представлением о причинах подъема и упадка (революционных) держав. Гораздо интереснее другая формула Коллинза: «Само государство можно концептуализировать как форму “внутренней геополитики”»[5]. К сожалению, эту формулу Коллинз как раз не развивает, сводя всю внутренне-геополитическую проблематику СССР к себестоимости сохранения целостности его пространства.

Она разворачивается как реализация (доводившаяся до конца или нет) разных схем соподчиненности территориальных блоков разной природы. В случае СССР таких схем было несколько: республики и области (наместничества «обкомов»), экономические районы (территориально-производственные комплексы), совнархозы, территориальные сегменты разных ведомств по типу ГУЛАГа. Все они находились в определенных отношениях с центром, смешивая элементы разных идеальных типов этих отношений. Как говорил Вебер, «из харизматического господства может – как в случае Наполеона – возникнуть напрямик строго бюрократическая, или же разного рода пребендариальная, или феодальная организация[6]. Признаки всех этих вариантов можно обнаружить в запутанной (как у Эшера, например) архитектуре СССР.

Задача была в том, чтобы расчленить и связать в единое целое огромное, этнически и культурно разнородное, слабо заселенное и неравномерно экономически развитое пространство. То есть найти этому пространству такую геоструктуру, которая была бы устойчива.

Именно этого, несмотря на все усилия, сделать не удалось, и целостность СССР оказалась первой и самой живописной жертвой банкротства советского народного хозяйства и, если угодно, жертвой той агентуры, которой суждено было выйти из этого банкротства с прибылью. Никто этого не планировал. В конкретной ситуации сработал инстинкт, адекватный логичной тенденции. Расчленение – самое обычное следствие банкротства любой фирмы и вместе с тем один из самых «естественных» способов преодолеть последствия банкротства и начать восстановление бизнеса.

Этот демонтаж можно считать окончательным срывом рутинизации революционной харизмы Кремля. На этом же, кстати, сломала себе зубы и харизма французской революции. Бонапартизм оформил новый господствующий слой, но не справился с пространственной организацией своего домена, хотя, в отличие от России, он не успел как следует приступить к поискам конструктивных решений, надорвавшись еще на самой фазе завоеваний (анализ Коллинза больше соответствует этому случаю, чем случаю СССР).

На этом можно было бы и закончить. Но тут есть одна неопределенность, волнующая воображение. Расформирование СССР можно считать и дальнейшим шагом в рутинизации харизмы, то есть в реорганизации пространства, которое все чаще именуется многозначительно «евразийским». Все зависит от того, с каким масштабом времени мы подходим к интерпретации «советского» (ныне «постсоветского») пространства. Коллинз, предсказывая распад СССР в 1986 году, считал, что процесс начнется лет через 30 и займет несколько столетий. Это трезвая оценка – геополитические процессы (даже «горячие» – как войны) имеют свою естественную длительность, и она намного больше, чем длительность жизни одного поколения. Но если так, то содержательное наполнение предстоящих «нескольких столетий» остается пока писанным вилами по воде. Новая территориальная структура постсоветского пространства не окончательна и еще очень плохо видна, как сказал бы Вебер, в «густом тумане будущего».

 

1) См. об этом подробнее: Кустарев А. После понижения в должности – Британия, Франция, Россия // Наследие империй и будущее России / Под ред. А. Миллера. М.: НЛО, 2008. С. 186–240.

2) Downing D. Russian Revolution. London: New English Library, 1983.

3) Collins R. Weberian Sociological Theory. Cambridge, 1986.
4) Ibid. P. 163.
5) Ibid. P. 166.
6) Weber M. Wirtschaft und Gesellschaft. Tuebingen, 1978. S. 154.


Другие статьи автора: Кустарёв Александр

Архив журнала
№123, 2019№6, 2017№121, 2018№119, 2018№120, 2018№117, 2018№2, 2018№4, 2017№4, 2017№5, 2017№3, 2017№2, 2017№1, 2017№6, 2016№5, 2016№4, 2016№3, 2016№2, 2016№1, 2016№6, 2015№5, 2015№4, 2015№3, 2015№2, 2015№1, 2015№6, 2014№5, 2014№4, 2014№3, 2014№2, 2014№1, 2014№6, 2013№5, 2013№4, 2013№3, 2013№2, 2013№1, 2013№6, 2012№5, 2012№4, 2012№3, 2012№2, 2012№1, 2012№6, 2011№5, 2011№4, 2011№3, 2011№2, 2011№1, 2011№6, 2010№5, 2010№4, 2010№3, 2010№2, 2010№1, 2010№6, 2009№5, 2009№4, 2009№3, 2009№2, 2009№1, 2009№6, 2008№5, 2008№4, 2008№3, 2008№2, 2008№1, 2008№6, 2007№5, 2007№3, 2007№2, 2007№1, 2007№6, 2006
Поддержите нас
Журналы клуба