Другие журналы на сайте ИНТЕЛРОС

Журнальный клуб Интелрос » Отечественные записки » №1, 2014

Андрей Ольховатов
Вступление союзников в париж в 1814 году глазами современников

Сегодня трудно себе такое представить, но два века тому назад русские войска, находившиеся в составе международной коалиции, созданной усилиями российского императора Александра I, вошли в покорившийся Париж.

Сохранились свидетельства очевидцев этого одного из важнейших событий XIX века, о котором мы хотели бы рассказать, сделав акцент не на ходе военных действий или дипломатической борьбе, а на том, как это воспринимали простые люди.

Даты некоторых описываемых событий в различных источниках иногда отличаются на один-два дня (по возможности они приведены к новому стилю). Кроме того, могут различаться в деталях цитаты изречений «высочайших особ». Это неудивительно, ведь они воспроизводились по памяти очевидцев и зачастую в переводе с французского. По этой же причине непростой процесс подписания капитуляции Парижа представлен в обобщенном и упрощенном виде. Так или иначе, общая картина событий у разных авторов примерно одинакова.

На париж!

С начала января 1814 года союзники гонялись по Франции за Наполеоном, который энергично маневрировал и наносил контрудары. В союзных войсках установился полный интернационал: пруссаки командовали русскими частями, а русские — пруссаками. Над всеми возвышалась фигура Александра I.

В конце февраля казаки, находившиеся в подчинении у прусского фельдмаршала Гебхарда фон Блюхера, перехватили наполеоновского курьера. Тот вез письмо Наполеона жене. По прихоти судьбы, хотя Наполеон обычно шифровал свои письма, именно это оказалось незашифрованным. Блюхер снял с него копию, а письмо отправил адресату со словами, что он и в будущем планирует передавать письма в ее адрес. Из перехваченного письма следовало, что Наполеон решил двинуться на восток и оттянуть силы союзников от Парижа.

Вскоре был перехвачен еще один французский курьер, который вез конфиденциальные сообщения ряда французских сановников. В этих письмах положение дел во Франции рисовалось в пессимистическом свете. Шла речь и о недовольстве парижан.

Кому первому пришла в голову блестящая идея марш-броска на Париж, точно не известно. Начальник Главного штаба князь Петр Михайлович Волконский утверждал, что это он подал идею Александру I. По мнению историка Василия Карловича Надлера, первоначально идея похода на Париж пришла в голову самому Александру.

Так или иначе, но, согласно другому известному историку Николаю Карловичу Шильдеру, Александр I приказал Волконскому пригласить к нему генералов Барклая-де-Толли, Ивана Ивановича Дибича и Карла Федоровича Толя. Он сказал им: «По соединении наших армий представляются нам два случая: первый — идти за Наполеоном в гораздо превосходнейших силах и атаковать его, а второй — скрывая от него наши движения, идти на Париж. Какое ваше мнение, господа?»

Мнения разделились. Барклай-де-Толли считал, что надо следовать за Наполеоном и напасть на него. Дибич предложил промежуточный вариант: большая часть войск идет за Наполеоном, а меньшая — к Парижу. Волконский предпочел промолчать. Толь высказался за то, чтобы отправить небольшие силы — главным образом кавалерию — и приказать им изображать дело так, как будто за Наполеоном идут главные силы союзников. А самим направиться на Париж. Александр I одобрил предложение Толя и распорядился двинуть ускоренными маршами к Парижу все находившиеся при нем войска. Шильдер заканчивает обсуждение вопроса, кто первый, следующими словами:

Но как бы то ни было, кто бы ни предлагал в Сомепюи двинуться к Парижу, во всяком случае заслуга этого подвига составляет неоспоримое достояние того, кто принял на себя ответственность и приведение в исполнение этой мысли: поэтому смелое решение идти на Париж, бросив свои сообщения, принадлежит всецело императору Александру.

При продвижении на Париж произошло несколько сражений. В одном из них, согласно Александру Ивановичу Михайловскому-Данилевскому, Александр I лично участвовал в атаке: «...Сам понесся с конницей на французские каре, осыпаемый пулями. Бог хранил Великого Монарха!», а другой российский историк Антон Антонович Керсновский написал про это: «...и где Император Всероссийский, как простой эскадронный командир, врубился в неприятельский строй».

Еще один историк Модест Иванович Богданович более подробно говорит о том, почему Александр действовал подобным образом:

...Кавалергарды, лейб-уланы и северские драгуны первыми ворвались в каре. Сам Александр со своим лейб-казачьим конвоем, въехав туда, остановил кавалергардов, в пылу боя кинувшихся на один из батальонов, только что положивший оружие. Напрасно напоминали Государю об угрожавшей ему опасности. «Хочу пощадить их», — отвечал он.

В ходе марша Александр объезжал войска и подбадривал их: «Ребята! До Парижа уже недалеко!». Время от времени он заезжал на ближайшие возвышенности и наблюдал за движением войсковых колонн, спешивших к Парижу. Спешить у них было веское основание: как только Наполеон узнал о продвижении союзных войск к Парижу, он немедленно приказал своим войскам как можно быстрее двинуться на помощь городу. Наполеон не ожидал таких действий от союзников и высоко оценил их: «Это превосходный шахматный ход. Вот никогда бы не поверил, что какой-нибудь генерал у союзников способен это сделать».

По Парижу тем временем поползли страшные слухи о приближении союзников, собирающихся сжечь город, как была сожжена Москва. На отдельные патриотические призывы строить баррикады и защищаться парижане в своей массе не откликнулись. Наполеоновское правление вместе с предшествовавшим ему революционным привили им привычку «не высовываться» и во всем полагаться на начальство. Кроме того, для многих из них мегаполис Париж сам по себе представлял не меньшую ценность, чем государство, и уж тем более власть Наполеона.

Уже 26 марта парижане могли слышать отдаленные раскаты артиллерийской стрельбы. Парижские власти объявили, что идут учения французских войск. Однако частая отправка войск из Парижа, прибытие большого количество раненых и пленных заставляли сомневаться в таком объяснении.

Тем временем союзники подходили к Парижу тремя колоннами: с севера, с юга и с востока, откуда к городу приближались главные силы под командованием Барклая-де-Толли.

Ранним утром 29 марта в Париж стали прибывать многочисленные беженцы со своим скарбом. В то же утро парижане прочитали военную сводку от 26 марта, в которой говорилось о победных боях их императора. Между тем столицу начали патрулировать части национальной гвардии.

Вечером того же дня передовые части союзников увидели вдали высоты Монмартра и парижские башни. Измотанные долгим маршем войска расположились на ночлег. На следующий день ожидался штурм французской столицы.

Тем временем Александр I вместе с князем Волконским и графом Карлом Васильевичем Нессельроде разрабатывали план действий на следующий день. Александр отдал распоряжение взять штурмом высоты Монмартра и ряд других, чтобы не дать возможности французам на них закрепиться. Вместе с тем он приказал, желая избежать кровопролития, использовать любую возможность для переговоров с парижанами о сдаче Парижа. В ту ночь было составлено обращение к жителям Парижа, которое начиналось следующими словами:

Жители Парижа! Союзные войска пред вратами Парижа. Они пришли к столице Франции с тою уверенностью, что могут теперь совершенно и навсегда примириться с сим государством. Двадцать лет Европа плавает в крови и слезах. Все старания положить конец толиким бедствиям были безполезны: непреодолимое препятствие к миру полагает тот, в чьих руках теперь верховная власть, под тиранством которой вы воздыхаете. И нет ни одного француза, кто бы не был в том внутренне удостоверен. Союзные государи искренно желают видеть во Франции такую верховную власть с которою могли бы все народы и все правительства вступить и пребывать в прочном и надежном согласии…

На подступах к парижу

Утром 30 марта начался штурм высот. Бои были тяжелыми. Французы прилагали все силы, чтобы отстоять подступы к своей столице.

Большая часть парижан, однако, не была проинформирована о приближении к их городу войск союзников. 30 марта никаких новых официальных военных сводок не было. В 10 часов утра парижские власти распространили сообщение о том, что император спешит им на помощь и что противник численностью в 25—30 тысяч войск не представляет большой угрозы огромному городу, а пока император идет на выручку, всем надо защищать город. Однако не успела полиция распространить это воззвание, как тут же неожиданно стала изымать и сжигать его...

Так или иначе, доносившиеся с утра звуки мощной канонады вряд ли могли кого-нибудь обмануть. Полиция стала реквизировать повозки для раненых. Военные настаивали на закрытии магазинов. Как вспоминал один из очевидцев, когда по улице провели нескольких пленных, в том числе раненого, кто-то предложил убить их, но большинство открыто выражало им свое сочувствие.

Популярное кафе «Тортони» с прилегающими местами на улице было переполнено модно одетыми посетителями, которые, сидя за столиками, лениво разглядывали прибывавших раненых солдат...

Постепенно союзники оттеснили французов к границе Парижа. Тогда французский маршал Огюст Фредерик Луи Виесс де Мармон (герцог Рагузский) решил пойти на переговоры. Приблизившись к Александру I и сняв свой головной убор, посланный Мармоном французский офицер произнес: «Маршал Мармон просит Ваше Величество прекратить военныя действия и условиться о перемирии». После нескольких минут раздумий Александр ответил французу:

Соглашаюсь на просьбу вашего маршала. Прикажу сейчас остановить сражение, но с условием немедленной сдачи Парижа. Иначе к вечеру не узнаете того места, где была ваша столица!

Французский офицер не имел полномочий принимать такие решения и попросил, чтобы кого-нибудь из российских офицеров отправили к маршалу для переговоров. Для этой цели был тотчас же отряжен флигель-адъютант Михаил Федорович Орлов. Около переднего края французской обороны он встретил маршала Мармона, который нетерпеливо расхаживал среди своих солдат с обнаженной шпагой. Последовал примерно следующий диалог:

— Кто вы?
— Я полковник Орлов, адъютант Его Величества Государя Российскаго! Император хочет спасти Париж для Франции и мира.
— Это также наше желание и единственная надежда; без того всем нам осталось бы только умереть здесь. Какие ваши условия?
— Прекратить военныя действия; французским войскам войти в заставы и тотчас назначить уполномоченных договариваться о сдаче Парижа.
— Согласен. Я и герцог Тревизский поедем к Пантенской заставе для переговоров. Итак, к делу; прекратим, не мешкая, огонь по всей линии. До свидания!

После возвращения Орлова Александр I велел статс-секретарю графу Карлу Васильевичу Нессельроде ехать к заставе для заключения перемирия. В то же время были разосланы адъютанты с приказанием остановить сражение. Однако это было не очень-то легко осуществить. М. Ф. Орлов вспоминал позднее:

...Барабаны ударили сбор; офицеры разъезжали по рядам, и только небольшое количество самых отчаянных солдат упорно продолжали стрелять в неприятеля. Никогда не забуду комического неудовольствия одного русского гренадера, которого я не допустил выстрелить, приказав ему воротиться к его роте. Он взглянул на меня с видом упрека и сказал умоляющим голосом, указывая рукой на французского стрелка, которого, вероятно, почитал личным врагом своим: «Ваше высокоблагородие, позвольте мне только этого подстрелить». Разумеется, что я не дал свободы его мщению или гневу, и он, возвратясь в ряды, ворчал против того, что называл моей непонятной несправедливостью.

В другом случае приказ о прекращении огня запоздал, одна из частей союзников открыла по французам огонь и пошла в атаку. Артиллерия уже открыла огонь по Парижу, но, так или иначе, постепенно стрельба стихла, и сражение прекратилось. Один из участников событий Николай Николаевич Муравьев-Карский писал:

Когда перемирие было заключено, Государь в сопровождении главной квартиры, поскакал на высоту Пельвиля, оттуда город открылся у наших ног. Торжество и радость, которую произвело на нас cие зрелище, невыразимы. Мы не верили глазам своим. Я думал, не сон ли вижу и опасался пробуждения. Государь тут же поздравил Барклая-де-Толли фельдмаршалом.

Стало ясно, что скоро войска окажутся в Париже, а это значит, что будут предъявлены повышенные требования к их внешнему виду. С этим связан любопытный эпизод, о котором вспоминал Иван Михайлович Казаков, служивший в то время в чине прапорщика:

Еще накануне вечером Государь после сражения объявил, что он утвердил новую форму — рейтузы с нашитыми красными лампасами и что сам нынче явится в ней; почему и приказал, чтобы полк был в новой форме. Тогда генерал Потемкин еще вечером послал в Париж полковаго казначея Лодомирскаго купить сукна, а ночью всем офицерам нашили лампасы. После приветствования полка генералом Потемкиным полковой адъютант Федор Сергеевич Панютин поскакал по батальонам, вызывая г.г. офицеров пожаловать к генералу; мы все тотчас вышли к нему; и генерал благодарил нас то, что мы все были уже с красными лампасами, а мы в свою очередь поблагодарили его за присылку нам алаго сукна, котораго сами мы не были в состоянии достать.

В 7 часов вечера 30 марта часть парижских учреждений начала эвакуацию. Другие ждали распоряжений префектуры. Вечером с прекращением канонады парижане вышли на улицы.

Уже прошел первый слух о перемирии. Жители верхних этажей могли наблюдать многочисленные бивуачные огни союзников на Монмартровских высотах. С наступлением темноты парижские улицы опустели. В отличие от предыдущей ночи теперь на улицах царила тишина. Город замер в ожидании...

Капитуляция парижа

Вышеупомянутая ошибочная атака союзников произошла в то время, когда проходили переговоры графа Нессельроде с двумя французскими маршалами. Выдвинутые союзниками (а фактически Россией) условия перемирия состояли в том, что союзники займут Париж, а французские войска сложат оружие. С первой частью маршалы соглашались, а вторую отвергали. Мармон говорил, что они лучше погибнут, чем примут такое условие.

Так как переговоры зашли в тупик, граф Нессельроде отправился к Александру I за инструкциями. В семь часов вечера Александр послал его с новыми условиями. Французам было позволено не сдаваться в плен, а выйти из города, но по тому пути, который затруднит их соединение с силами Наполеона. Узнав об изменении условий, Мармон спросил у графа Нессельроде:

— Куда же вы хотите нас отправить?
— По дороге в Бретань!

Мармон снова стал возражать, спор затянулся, темнело. Понимая, что в темноте французы смогут отойти по той дороге, по которой сами захотят, Нессельроде поспешил вернуться к Александру посоветоваться, как быть. Узнав о положении дел, Александр решил уступить французам в этом вопросе и разрешить им выйти по выбранной ими дороге. Он также приказал поспешить с составлением договора. В конце концов в 2 часа ночи 31 марта 1814 года капитуляция Парижа была подписана.

Рано утром 31 марта Орлов прибыл с делегацией парижских властей в главную штаб-квартиру союзников с подписанной капитуляцией. Вот как вспоминал о событиях вечера 30 марта Муравьев-Карский:

Я был с Великим князем около Государя. Государь сделал окружающим его знак, чтобы они остались, а сам спустился несколько вперед и говорил с одним французским генералом, который из Парижа вышел с Михайлом Орловым. Я мог заметить, что Государь на что-то не соглашался, после чего французский генерал
возвратился в город; но вскоре он опять пришел с Орловым и говорил с Государем, который остался доволен.

<...>

Войска занялись несколько грабежом и достали славных вин, которых и мне
довелось отведать; но сим более промышляли пруссаки. Pyccкиe не имели столько воли и занимались во всю ночь чисткою амуниции, дабы вступить на другой день в параде в город. К утру лагерь наш был наполнен парижанами, особливо парижанками, которые приходили продавать водку à boire la goutte, и промышляли... Наши солдаты скоро стали называть водку берлагутом, полагая, что это слово есть настоящий перевод сивухи на французском языке. Вино красное они называли вайном и говорили, что оно гораздо хуже нашего зелена вина. Любовныя хождения назывались у них триктрак, и с сим словом достигали они исполнения своих желаний.

О некотором расслаблении в войсках накануне входа в Париж вспоминал и Сергей Иванович Маевский:

Пруссаки, в грабеже верные последователи учителям своим — французам, успели уже ограбить форштадт, ворваться в погреба, отбить бочки и уже не пить, но по колено ходить в вине. Мы долго держались человеколюбивого правила Александра; но искушение сильнее страха: наши люди пошли за дровами, а притащили бочки. Мне достался в удел короб, конечно, в 1000 бутылок шампанского. Я раздал их в полку и, не без греха, повеселился и сам на канве жизни, считая, что этот узор завтра или послезавтра завянет. Поутру объявлено нам шествие в Париж. Мы были готовы; но солдаты наши были больше нежели полупьяны. Долго хлопотали мы прогнать их чад и устроить.

Совсем другое действие разыгралось поздно вечером 30 марта здесь же, в окрестностях Парижа, когда спешивший на почтовых каретах на выручку соотечественникам Наполеон встретился с передовыми частями своей армии, выходящими из Парижа. Время было упущено. Наполеон, правда, попытался отыграть его хитростью, втянув Александра I в переговоры, но у него ничего не вышло. Время эпохи Наполеона подошло к концу...

Александр I тем временем готовился ввести войска в Париж и посылал в город офицеров с разными поручениями.

Перед вводом основной массы войск отряд под командованием принца Евгения Вюртембергского осуществил вылазку в Париж, чтобы удостовериться в отсутствии опасности. В голове отряда шли музыканты Волынского полка. Парижане с удивлением взирали на эту процессию, а потом разразились криками восторга и одобрения. Приняв Евгения Вюртембергского, возглавлявшего отряд, за Александра I, они громко приветствовали его. Во избежание конфуза принц развернулся и поскакал назад. Стало ясно, что вход в город свободен.

Так как внешний вид у солдат, принимавших участие в последних боях, был не самым лучшим (некоторые были без сапог, кто-то носил трофейную форму), то для прохождения парадом через город соединения пришлось специально отбирать.

День 31 марта (19 марта по старому стилю) участникам входа войск запомнился на всю жизнь. Иван Михайлович Казаков вспоминает:

Рано утром меня разбудили, и я, одеваясь, был поражен необыкновенной картиной, которая, никогда не исчезнет из моей памяти. Было 19 марта. Яркое весеннее солнце освещало удивительную панораму. Париж был виден как на ладони. Бивуак представлял необыкновенное зрелище: из замка, близ котораго ночевал полк, было все вынесено — разставлено и разложено по всей горе: — повсюду видны были столы, стулья и диваны, на которых лежали наши гренадеры; другие на ломберных столах чистили и белили амуницию; иные одевались и охорашивались перед трюмо; ротные фельдшера брили солдат; другие сами брились перед огромными зеркалами и фабрили усы. Гудел говор несметнаго множества людей; смех и радость отражались на всех лицах. Шутки и остроты так и сыпались. Кто смотрел в зрительную трубу, говорил: славное местечко, братцы, — хорошо бы там пошершить; и зачем они сдались, мы бы там похозяйничали. А старые гренадеры отвечали на это: — что вы врете, болваны, разве забыли строжайший приказ — не жечь, не грабить и не разорять ничего.

Когда Александр I был еще ребенком, его бабушка, российская императрица Екатерина II, спросила его, что ему больше всего понравилось в истории Генриха IV. Юный внук ответил: «Поступок короля, когда он послал хлеб осажденному Парижу». И вот, много лет спустя, ровно в восемь часов утра к Александру I подвели светло-серую лошадь, подаренную ему когда-то Наполеоном. Александр сел на нее и отправился в Париж.

Вход в париж

Декабрист Николай Александрович Бестужев так описывает в своей хотя и художественной, но основанной на реальных событиях повести «Русский в Париже 1814 года» начало входа российских войск в Париж:

...Командные слова полетели из уст в уста по всей линии, барабан дал знак к маршу; войска тронулись, заколебались и потекли рекою. Колонны их, следуя в мерных промежутках, скрывались в предместьях одна за другою, как волны, которые бьют и подмывают оплот, противопоставленный их стремлению.
Там, где собрано много людей в одном месте, каждая новость пролетает подобно электрическому удару. Вчерашние известия о близости Наполеона, сегодняшние слова Коленкура были известны последнему флейтщику, и когда дружный солдатский шаг начал отзываться гулом между стенами пустых домов оставленных предместий, когда запертые двери и окна, инде выломленные силою, или разбитые сундуки посреди улиц показали, что тут нет жителей, то солдаты, почитая это уже самим Парижем, начали поговаривать между собою потихоньку, «что этот вход в Париж похож на Наполеоново вступление в Москву».
— Что бы и нам также не выступить отсюда, как французам, — говорил один.
— Чтобы нам не попасть в ловушку, — прибавлял другой.
<...> Такие разговоры как пчелиное жужжанье разносились от головы до хвоста каждой колонны и передавались другим по мере той, как они вступали в улицы предместий. Наконец появились ворота Сен-Мартен. Музыка гремела; колонны, проходя в тесные ворота отделениями, вдруг начали выстраивать взводы, выступая на широкий бульвар. Надобно себе представить изумление солдат, когда они увидели бесчисленные толпы народа, дома по обе стороны, унизанные людьми по стенам, окошкам и крышам! Обнаженные деревья бульвара вместо листьев ломились под тяжестью любопытных. Из каждого окна спущены были цветные ткани; тысячи женщин махали платками; восклицания заглушали военную музыку и самые барабаны. Здесь только начался настоящий Париж — и угрюмые лица солдат выяснились неожиданным удовольствием.

А вот что происходило в это время в самом Париже. Рано утром по городу стал быстро распространяться слух о капитуляции и о том, что российский император очень хорошо принял членов муниципалитета, обещал полную неприкосновенность личности и имущества, заявив, что берет Париж под свое покровительство. Когда сестра французского писателя Шатобриана вышла утром на улицу, она увидела огромные толпы народа. И везде были женщины, даже на крышах домов.

Открывали шествие союзников несколько эскадронов кавалерии, за которыми следовали Александр I с прусским королем и союзными военачальниками.

В различных источниках встречаются разные версии по поводу того, чьи войска возглавляли вступление в Париж. Один из наиболее авторитетных авторов по этой теме Модест Иванович Богданович дает такой порядок: прусская гвардейская кавалерия, легкая гвардейская кавалерийская дивизия, австрийская гренадерская бригада, гренадерский корпус, гвардейская пехота (2-я гвардейская дивизия, прусско-баденская бригада, 1-я гвардейская дивизия), кирасирские дивизии. Таким образом Александр вполне потрафил желанию своих союзников «быть первыми». Сам он вместе с союзными монархами и свитой двигался за прусской и легкой гвардейской кавалериями.

Интересно, что хотя в толпе парижан распространялись призывы к сопротивлению союзникам, они не находили отклика. Тем не менее в многотысячной толпе вполне могло бы найтись несколько горячих голов, так что Александр I пошел на определенный риск. Небольшое происшествие случилось, когда Михайловский-Данилевский, находившийся в свите Александра, вдруг увидел в толпе около императора человека, который поднял вверх ружье. Михайловский-Данилевский бросился к нему, вырвал ружье, схватил за ворот и закричал жандармам, чтобы те его взяли. В толпе парижан зашумели: «Да он пьян»! Александр несколько раз повторил: «Оставь его, Данилевский, оставь его», после чего человек скрылся в толпе. Этот риск совершенно окупился в дальнейшем симпатией к Александру I и его армии со стороны значительной части парижан.

Когда войска проходили через бедные предместья, отношение к ним было молчаливое и настороженно-любопытствующее. Но вскоре показались более зажиточные кварталы — и отношение сразу поменялось, как будто начался какой-то праздник, сопровождавшийся радостными криками и здравицами в адрес союзников, и в первую очередь Александра I. «Да здравствует мир, — отвечал им Александр. — Я вступаю не как враг, а для того чтобы возвратить вам спокойствие и свободу торговли!» Увидев, что толпа расступается перед ним, Александр произнес: «Не бойтесь приближаться ко мне!»

Один француз, протиснувшийся через толпу к Александру, заявил: «Мы уже давно ждали прибытия Вашего Величества!» На это император ответил: «Я пришел бы к вам ранее, но меня задержала храбрость ваших войск». Слова Александра передавались из уст в уста и быстро разнеслись среди парижан, вызвав бурю восторга. Союзникам стало казаться, что они видят какой-то удивительный фантастический сон. Восторгу парижан, казалось, не было конца. Сотни людей теснились вокруг Александра, целовали все, до чего могли дотянуться: его коня, одежду, сапоги. Женщины хватались за его шпоры, а некоторые цеплялись за хвост его лошади. Александр терпеливо сносил все эти действия. К нему протиснулся какой-то портной и успел передать ему свой адрес. Александр с улыбкой взял его. Но тут к нему со всех сторон потянулись десятки рук с адресами и прошениями, вскоре он просто был уже не в состоянии их принимать сам и поручил это одному из своих адъютантов.

Молодой француз Карл де Розоар набрался смелости и сказал российскому императору: «Удивляюсь Вам, Государь! Вы с ласкою дозволяете приближаться к Вам каждому гражданину». «Это обязанность государей», — ответил Александр I.

Казалось, весь Париж вышел на улицы приветствовать союзников, причем в первых рядах были представительницы лучшей половины человечества. Многие девушки просили офицеров подсадить их к себе на лошадь, чтобы «сверху было лучше видно». Разумеется, что офицеры не могли устоять перед такими просьбами симпатичных парижанок. Вскоре кавалерия стала представлять собой весьма живописное зрелище, что вызвало улыбку у Александра.

На аллее, ведущей к Елисейским полям, Александр вместе с прусским королем и свитой остановились, а мимо них более шести часов шли и шли церемониальным маршем союзные войска.

Часть французов бросилась к статуе Наполеона на Вандомской площади, чтобы разрушить ее, но Александр намекнул на то, что это нежелательно. Намек был понят, а приставленный караул и вовсе охладил горячие головы. Немного позже, 8 апреля, она была аккуратно демонтирована и увезена.

Тем временем появилось официальное обращение городских властей к жителям Парижа о капитуляции ввиду «превосходства сил противника».

Объехав город, Александр I отправился в дом Талейрана, где было приготовлено для него помещение (прошел слух, что Елисейский дворец заминирован). Весь день в Париже царило веселье. Все чувствовали, что многолетняя война подошла к концу. Бывшие враги мирились и хорошо проводили время. На улицах Парижа французы и русские так сблизились за этот день, что уже не считали друг друга иностранцами. Этому способствовало и еще одно решение Александра I. На бульваре Сен-Мадлен российские офицеры со словами: «Французы! Вы более уже не пленные, император Александр возвращает вам свободу! Вы можете идти по домам вашим», — в присутствии огромного скопления парижан освободили полторы тысячи французских военнопленных.

Большинство магазинов в тот день было закрыто, зато многие кафе работали. Они были заполнены офицерами союзников (в первую очередь российскими), членами национальной гвардии, горожанами, которые мирно общались друг с другом. Так, в одном из кафе можно было лицезреть дружескую беседу с участием офицеров российской армии, американцев и англичанина...

К вечеру на улицах появилось большое количество женщин очень древней профессии. Хотя, по мнению одного автора, многие из них выражали разочарование чинным поведением союзных офицеров, в кавалерах недостатка явно не было... Еще позже улицы Парижа стали пустеть. Наконец столица Франции, начавшая уже мирную жизнь, после бурного дня погрузилась в ночную тишину. На опустевших улицах слышны были только оклики российских часовых. Гвардия расположилась в парижских казармах, а остальные войска — вокруг Парижа. Как это обычно бывает, не обошлось и без трудностей. Николай Николаевич Муравьев-Карский замечает:

<...> но кажется, что мало заботились о войсках, которые провели первую ночь на Елисейских полях без пищи и без квартир. На другой день их развели кое-как по казармам, где их держали, как под арестом, также при весьма скудной пище.

Однако если вспомнить, сколько времени было у штабистов на планирование (а ведь приказы еще нужно было согласовать с парижскими властями, потом успеть довести до многочисленных войск в век отсутствия радио и телефона), то такая претензия Муравьева-Карского представляется неправомерной. Скорее наоборот, действиями штаба союзников можно только восхититься. Тем более что далеко не все были недовольны. Так, юный прапорщик Казаков вспоминал многие годы спустя:

Стоянка наша была сносная. Там было много ресторанов, где мы в первый раз по вступлении во Францию порядочно пообедали. <...> Как нам, так и солдатам хорошее житье было в Париже; нам и в голову не приходила мысль, что мы в неприятельском городе.

Один из современников писал про тот вечер, что бараки на набережной Наполеона были наполнены российскими кавалеристами и пехотинцами. Многие расположились под стенами набережной и на берегу реки. Одни спали около костров, другие занимались стиркой, кто-то готовил пищу. Таким образом, все было не так уж и плохо, особенно по меркам пока еще незаконченной войны.

В Париже

На следующий день после взятия Парижа открылись все правительственные учреждения, заработала почта, банки принимали вклады и выдавали деньги. Французам было разрешено выезжать по своему желанию из города и въезжать в него. Утром на улице было много российских офицеров и солдат, разглядывающих городские достопримечательности. Вот какой запомнилась парижская жизнь артиллерийскому офицеру Илье Тимофеевичу Радожицкому:

Если мы останавливались для каких-нибудь расспросов, то французы друг перед другом предупреждали нас своими ответами, обступали, с любопытством разсматривали и едва верили, чтобы русские могли говорить с ними их языком. Милые француженки, выглядывая из окон, кивали нам головками и улыбались. Парижане, воображая русских, по описанию своих патриотов, варварами, питающимися человеческим мясом, а казаков — бородатыми циклопами, чрезвычайно удивились, увидевши российскую гвардию, и в ней красавцев-офицеров, щеголей, не уступающих, как в ловкости, так в гибкости языка и степени образования, первейшим парижским франтам. <...> Тут же, в толпе мужчин, не стыдились тесниться разряженные щегольски француженки, которые глазками приманивали к себе нашу молодежь, а не понимающих этого больно щипали... <...> Но как у нас карманы были пусты, то мы не покушались зайти ни в одну ресторацию; зато гвардейские офицеры наши, вкусив всю сладость жизни в Пале-Рояле, оставили там знатную контрибуцию. В самом верхнем этаже живут жрицы сладострастия...

По воспоминаниям Михайловского-Данилевского, прославленный генерал Михаил Андреевич Милорадович так нуждался в деньгах, что, не зная, как их достать, испросил у Александра I повеление, чтобы ему выдали за три года вперед его жалованье и столовые деньги. Даже прусский фельдмаршал Гебхард Блюхер, находившийся в весьма солидном возрасте, будучи 1742 года рождения, — и тот увлекся азартными играми.

Российский генерал Фабиан Вильгельмович Остен-Сакен (Сакен) был назначен губернатором Парижа. Сакен строжайше запретил делать в городе кому-либо какие-нибудь притеснения, обиды или оскорбления за политические мнения и «за знаки наружные, какие кто хочет носить». Александр I осуществил в Париже то, чего ему не удалось сделать в России: эта столица стала одним из самых свободных городов в мире!

Французским военным, скрывавшимся в Париже по причине ранения или каким-то другим причинам, также была дарована свобода. Н. Н. Муравьев-Карский вспоминал:

Мальчишки бегали по улицам и пели куплеты, сочиненные в славу Александра и Бурбонов, а через несколько дней из куплетов сих сделали пародии на счет союзных государей. Вскоре появились и карикатуры, а там и брошюрки, которыя разносились на улицах и продавались с криком.

1 апреля Александр и прусский король изъявили желание посетить театр (хотя Александр I вовсе не был театралом). У входа в театр их поджидала огромная толпа парижан. Театральный зал блистал самыми разнообразными мундирами, наградами и нарядами. Когда Александр и прусский король вошли в ложу в амфитеатре, раздались крики со здравицами монархам, на которые те отвечали почтительными поклонами. Окончание театрального действия также совпало с выражением чувств взаимной симпатии французов и союзников, которое в публике продолжилось в театральных коридорах и на лестницах, так что «у всех голоса осипли; даже дамы потеряли сладкую приятность своего голоса»...

Не все было и безоблачно, отмечает Н. Н. Муравьев-Карский:

Простой народ полагал и желал, чтобы Государь назвался королем французским. Государь, занимая дом Талейрана, имел постоянно у себя в карауле целый полк гвардейский и два орудия. Во все время пребывания нашего в Париже часто делались парады, так что солдату в Париже было более трудов, чем в походе. Победителей морили голодом и держали как бы под арестом в казармах. Государь был пристрастен к французам и до такой степени, что приказал Парижской национальной гвардии брать наших солдат под арест, когда их на улицах встречали, от чего произошло много драк, в которых большею частью наши оставались победителями. Но такое обращение с солдатами отчасти склонило их к побегам, так что при выступлении нашем из Парижа множество из них осталось во Франции. Офицеры имели также своих притеснителей. Первый был генерал Сакен, который был назначен военным генерал-губернатором Парижа и всегда держал сторону Французов. В благодарность за cиe получил он от города, при выезде своем, разныя драгоценныя вещи и между прочим ружье и пару пистолетов, оправленных в золоте.
Комендантом Парижа сделали Рошешуара, флигель-адъютанта государева. Он был родом француз и в числе тех, которые во время революции оставили отечество свое под предлогом преданности к своему изгнанному и неспособному королю, но в сущности, как многие судили, с единственною целью миновать бедствия и труды, которые соотечественники их переносили для спасения Франции. Рошешуар делал всякие неприятности русским офицерам, почему и не терпели его. Он окружился французами, которых поддерживал и давал им всегда преимущество над нашими, так что цель Государя была вполне достигнута: он приобрел расположение к себе французов и вместе с тем вызвал на себя ропот победоноснаго своего войска.

Впрочем, Муравьев-Карский однажды сам выступил с французами против австрийских союзников (причем затребовав в помощь эту самую национальную гвардию):

На другой день поутру префект прислал просить меня к себе, чтобы унять драку, которая сделалась между поселянами и австрийцами в одном селении, лежащем верстах в 2-х от Версаля. Я потребовал небольшой отряд национальной гвардии, и мне дали 30 человек с поручиком, подпоручиком и барабанщиком и двух жандармов. Помещик того селения тоже поехал со мной.

Этот конфликт, сопровождавшийся тяжелыми огнестрельными ранениями австрийцев, а не просто дракой, к счастью, удалось разрешить миром.

Стоит отметить, что воспоминания Муравьева-Карского выделяются на фоне большинства других своим негативом по отношению к французам. Примечательно, что пока он пишет об отдельных французах, с которыми ему приходилось иметь дело, он вполне объективен и даже доброжелателен. Но как только речь заходит о Франции и французах вообще, его отношение меняется. На взгляд автора этих строк, это обусловлено рядом факторов — особенностями личности Муравьева-Карского и его биографии.

Во-первых, по отношению к Франции у него были завышенные ожидания. Вот что пишет Муравьев-Карский о первых днях пребывания там:

Я не встретил во Франции того, чего ожидал по впечатлениям, полученным о сей стране при изучении географии, в года первой молодости. Жители были бедны, необходительны, ленивы и в особенности неприятны. <...>
Я спрашивал, где та очаровательная Франция, о которой нам гувернеры говорили, и меня обнадеживали тем, что впереди будет, но мы подвигались вперед и везде видели то же самое.

Завышенные ожидания не оправдались и перешли вначале в разочарование, а потом и в негативное отношение.

Во-вторых, Муравьев-Карский обладал рядом личных особенностей — он был человеком даровитым, весьма образованным, властолюбивым и педантичным. Его сторонники добавляли к этому еще такие качества, как честность, справедливость, трудолюбие. Его критики указывали на придирчивость до мелочности, мнительность, недоверчивость, неумение оценивать людей, взгляд свысока на людей с недостаточным уровнем образования, неуживчивость, честолюбие и самолюбие (он сам признавал последние два вкупе с нелюдимостью). Вряд ли общество экспрессивных французов могло доставить такому человеку удовольствие. Немцы скорее придутся ему по вкусу. И действительно, во время его пребывания в Германии в 1813 году немцы ему приглянулись: их города, где все чисто и аккуратно, спокойные люди: «Чудесная страна, населенная честными и добрыми людьми!» Но и это еще не все:

Прусские солдаты имели более денег, чем наши и, называя наших своими избавителями, водили их в трактиры и потчивали. Они дивились, как наши выпивали водку стаканами, и слушали со вниманием разсказы наших, хотя и не понимали их. Пока напиток еще не начинал действовать, все происходило дружно и миролюбиво; когда же наши, употребляя без меры даровую водку, напивались до пьяна, то заводили ссору с пруссаками, драку и выгоняли их с побоями из трактира. Немки вообще оказывали много склонности к русским и часто поддавались соблазну. Женщины хороши собою в Германии, а особливо в Саксонии. К слабости присоединяют они любезность, ловкость и, что удивительно, хорошия правила, так что их нельзя называть развратными, и они не вызывают к себе презрения, а скорее внушают участие.

Надо отметить, что не у одного Муравьева-Карского аккуратная и чистая Германия вызвала симпатию. Но он был одним из немногих, у кого сложилось в единое целое действие многих факторов.

В-третьих, возможно влияние военной карьеры Муравьева-Карского — он в дальнейшем занимался присоединением Кавказа и Средней Азии к Российской империи, а там властолюбивый Муравьев-Карский был гораздо свободнее в своих действиях, чем в 1814 году во Франции.

И еще. Судя по примечаниям к своим старым записям, Муравьев-Карский просматривал их незадолго до своей смерти в 1866 году, а в то время у него могли возникнуть новые причины для недовольства французами. Дело не только в том, что они выступили главной ударной силой в Крымской войне. Во время этой вой-ны Муравьев-Карский воевал с турками и в конце войны одержал пускай и не блистательную, но победу — взятая им на измор крепость Карс сдалась после многомесячной осады.

После овладения Карсом Муравьев (кстати, тогда он и стал «Карским») планировал захват самого Царьграда, то есть фактически — покорение Оттоманской империи. Однако французы, бывшие основной военной силой союзников в Крымской войне, помешали этому — Россия потерпела поражение. Даже взятие Карса обесценилось в этот момент — к чему эта слава полководцу проигравшей стороны, тем более что и Карс пришлось вернуть туркам. Вышло так, что Франция некоторым образом нивелировала его военные успехи, славу и т. п.

По-видимому, все эти факторы в совокупности и способствовали «особому отношению» Муравьева-Карского к парижским событиям 1814 года.

Вернемся в Париж того времени. Ропот в войсках если и был, то главным образом в связи с конкретными случаями недополучения от парижских властей продовольствия. Полной воли войскам не дали, хотя, разумеется, мало кто отказался бы от принципа «что хочу, то и ворочу». Даже в условиях мирной жизни следование этому принципу не всегда возможно, а в условиях еще не законченной войны результаты подобной вольницы трудно предсказуемы — они могут быть самыми печальными. Так что большинство военных с пониманием относились к этому.

Знакомясь с мемуарами других участников событий, можно видеть, что подобные моменты не представляли для них большой проблемы. Многие даже не обратили на это внимания. Справедливости ради отметим, что Александр I сделал российским военным послабление: предписал им передвигаться во внеслужебное время по Парижу в гражданской одежде и не присутствовать на разводах. В тех случаях, когда ему становились известны нарушения со стороны французов, он старался исправить ситуацию. Вот что писал историк Василий Карлович Надлер:

Всячески стараясь угодить французам, Сакен и его помощник заботились очень мало даже о материальных потребностях наших войск. Городские власти Парижа, трепетавшие сначала при одной мысли о взятии города дикими татарами и людоедами, вскоре совершенно успокоились, убедившись воочию в крайнем добродушии и непритязательности своих победителей. Уже через день они забыли об их существовании и начали морить голодом союзных солдат. Дня через два, по занятии города, государь был вечером в театре, когда ему доложили, что войска, расположенные биваками на Елисейских полях, не получают вовсе рационов, и что в среде солдат начинается сильный ропот. Государь немедленно вышел из ложи, потребовал к себе муниципальных чиновников и объявил им, что он не берет на себя ответственности за могущие произойти беспорядки в том случае, если солдат его будут оставлять без пищи. Чиновники поняли намек государя; тотчас же взяли они массу извощиков и отправили на Елисейские поля огромное количество припасов всякаго рода.

В отличие от своего городского начальства простые парижане о россиянах не забывали. Вот что вспоминал об этом прапорщик Казаков:

Солдат наших тоже полюбили — народ видный, красивый. Около казармы всегда куча народа, и молодыя торговки с ящиками через плечо, с водкой, закуской и сластями толпились около солдат на набережной перед казармой; при чем, чтобы не случилось какого недоразумения, безотлучно находился тут дежурный офицер. <...> Походы по Польше, Германии и Франции внесли путаницу в филологическия познания наших солдат, так, например, научившись в Польше по-польски, когда вошли в Германию, стали требовать, что им нужно, по-польски и удивлялись, что немцы не понимали их... <...> Придя во Францию, они усвоили себе некоторыя немецкия слова и требуют от французов: Гиб брод, гиб шнапс. Опять та же история: является жалоба и объяснение: «Я ему учтиво сказал, гиб брод, — пора есть, а он замотал головой, как будто не понимает; я вижу, что хлеб-то лежит на лавке, я и отломил себе краюху». «Ты не прав, он тебя не понимал». — «Как не понять, я ведь не по-русски ему говорил, а гиб брод». — «Да ведь он француз и по-немецки не понимает». — «Виноват, ваше благородие, а я думал, что он не хочет меня накормить».

Примечательна одна любопытная деталь, на которую указывает очевидец событий. Хотя внешний вид казаков для Парижа был несколько диковатым и даже пугающим, тем не менее в общении они являли всяческое добродушие. Так, например, при торговых сделках спор о пересчете курса денежных единиц разных стран часто заканчивался добродушной улыбкой казака, чем часто пользовались недобросовестные торговцы. Кстати, казаки торговали платками, часами, изделиями из хлопка. Парижские торговцы вряд ли думали, что казаки привезли все это из России, но надо заметить, что в отношении мародерства и других военных преступлений были обещаны суровые меры. Преступления со стороны союзников в основном сводились к оприходованию того, что «плохо лежит», а сколько-нибудь массовых случаев грабежей, изнасилований и убийств практически не было.

Известны случаи, когда парижские уголовники пытались спровоцировать союзные войска на грабежи, рассчитывая потом перекупить у них награбленное и полагая, что власти не имеют права в это вмешиваться. Но, как уже говорилось выше, это было не так.

Сестра Шатобриана отметила в своем дневнике в записи от 3 апреля, что национальная гвардия поддерживает на улицах порядок, что цены на хлеб не возросли, а вот остальные продукты весьма дороги. В записи ее дневника от 4 апреля значится, что казаки все еще разоряют окрестности Парижа.

Парижане вначале считали казаками чуть ли не всех российских солдат. Потом начали понемногу в них разбираться, но интерес к казакам не упал. Особенно интересовались ими парижанки. В самом деле, когда казаки мыли своих лошадей в Сене, будучи в одном нижнем белье, а некоторые вообще безо всякого белья, — разве можно было пропустить такое зрелище?

Как уже говорилось выше, до ввода войск в Париж французы имели весьма специфическое представление о России и ее жителях. Прапорщик Казаков вспоминал, что «французы вообще не имели никакого понятия о России, они по невежеству считали ее страной дикой, варварской; ничто их так не удивляло, как то, что много русских говорили по-французски». Муравьев-Карский пишет об этом в своем еще более жестком ключе:

Некоторые, желая объяснить мне географию Европы (потому что они считали нас непросвещенными), говорили, что за Парижем течет Рейн, а там находится Австрия, потом река Эльба, после того море, а там есть песчаная земля, называющаяся Пруссиею, которая граничит с Россиею лесами. Вот обращик понятий многих парижан и их просвещения! Я ходил также смотреть Дом инвалидов, который находился близко отъ моей квартиры. В величественном здании сем инвалиды живут гораздо лучше нашего брата.

За недостатком средств Муравьев-Карский не смог посетить многие платные парижские заведения. У гвардейских же офицеров деньги на разные увеселения были. Поэтому первым же утром француз — директор госпиталя, у которого квартировался юный прапорщик Казаков, — разбудил его и повез показать свой госпиталь, и особенно то отделение, где находились больные сифилисом, которое произвело на юного прапорщика неизгладимое впечатление... Такая экскурсия была явно не лишней: выше уже упоминались «триктрак» и «жрицы сладострастия». А вот еще одно свидетельство от Сергея Ивановича Маевского: «Около 11 часов ночи парижские сирены вырываются из погребов своих и манят охотников до наслаждений. Зная, что русские очень падки и щедры, они почти насильно тащат в свои норы молодых наших офицеров».

Любопытно, вероятно, взглянуть и на отношения между французскими и союзными офицерами. Вот что пишет об этом Муравьев-Карский:

Бывая в Пале-Рояле, я с любопытством проходил мимо небольшой колонады, расположенной полукругом и вдавшейся несколько во двор здания. Место это называлось прусскою ротондою и было всегда наполнено прусскими офицерами, которые не давали прохода французским. Были молодцы из последних, которые нарочно мимо ходили и не миновали поединка. Говорили, что пруссаки составили на сей предмет между собою общество со статутом. Они ходили по галереям Пале-Рояля не иначе как с заряженными пистолетами въ карманах, когда заметили, что французские офицеры также стали собираться. <...> Поединки часто случались в Париже. Наши русские тоже дрались и более с французскими офицерами армии Наполеона, которые не могли нас равнодушно видеть в Париже.

Ситуация ухудшилась, когда примерно с середины апреля Париж наполнился демобилизованными французскими офицерами. Как вспоминал один английский очевидец:

...видя спокойное поведение союзных войск, они начали дерзить и наглеть, в особенности по отношению к хорошо дисциплинированным и терпеливым русским.

Михайловский-Данилевский считал, что французские офицеры приставали в основном к пруссакам и австрийцам:

Они обращались с русскими вежливее, нежели с прочими союзниками, <...> У австрийцев есть обыкновение носить в военное время на киверах и шляпах зеленыя ветви, которыми французы обижалися, принимая оныя за изображеніе лавров...

Поэтому губернатор Сакен приказал, чтобы союзные офицеры находились в Париже только по служебным делам, а остальные вернулись на свое место службы. Похожие меры предприняло и французское руководство.

Национальной гвардии было поручено задерживать всех зачинщиков беспорядков, а простым парижанам было запрещено вмешиваться в ссоры. Однако конфликты продолжались. 29 апреля произошла большая драка, причем несколько человек были ранены. В результате 1 мая в ряде мест было введено совместное патрулирование группами в полтора десятка человек силами российских войск и национальной гвардии. Однако это не всегда помогало. Так, после 4 мая, когда состоялся смотр французских войск прибывшим недавно французским королем Людовиком XVIII, количество французских солдат в городе возросло настолько, что были попытки даже сорвать медали с груди российских военных.

Вечером 8 мая группа французов напала на австрийцев. В результате несколько человек погибло, включая девушек, танцевавших с союзниками. Французские власти срочно стали выводить из столицы избыток войск. Однако это был, пожалуй, единственный серьезный инцидент подобного рода.

Основной вид хулиганства со стороны французских военных заключался в том, что они пытались сорвать торчащие вверх веточки с головных уборов австрийцев.

Упоминая о подобных случаях, следует иметь в виду, что они были все-таки скорее исключением, чем правилом. Для огромного города, наполненного большим количеством военных противоборствующих сторон, которые всего лишь несколько дней назад прилагали все усилия, чтобы убить друг друга, это весьма хороший результат взаимодействия союзных и французских властей по поддержанию порядка.

Выше уже цитировалось высказывание Казакова о том, что людям «и в голову не приходила мысль», что они находятся в неприятельском городе. Приведем еще пару его цитат:

И французы вообще от высшаго общества до крестьян — полюбили русских. Французские солдаты были очень дружны с русскими, но в противоположность с последними — с пруссаками и австрийцами были все на ножах. <...> Офицеры гвардии были люди образованные и лучшаго петербургскаго общества. Французския дамы явно оказывали предпочтение русским офицерам перед наполеоновскими...

Для того чтобы лучше прочувствовать, как участники «взятия Парижа» относились к этому событию уже на закате своей жизни, приведем фрагмент воспоминаний литератора Петра Петровича Гнедича о беседах, которые он в детстве вел со своим дедом — участником двенадцатого года:

— А русскаго-то царя вы видели, дедушка?
— Благословеннаго видел. В Париже видел. Красавец такой был, шляпа вот с каким плюмажем, и кобыла энглизирована. <...>
— Так вы в Париже были, дедушка? Хорошо там?
— Весело было. Теперь я и Парижа не помню. Пятьдесятъ лет ведь прошло. Теперь бы заблудился. Была у нас хозяйка Адель, это помню. Черноглазая в чепчике.
— А в Петербурге, дедушка, были?
— А в Петербурге не был. Вот как-нибудь к тебе в гости приеду. Соберу финансы, продам хлеб и приеду. Мне в крепость надо. Ты был когда в крепости? Не возил тебя отец? Напрасно. Там Благословенный похоронен. Вот я поклониться ему хочу. А потом в Казанский собор надо. Там Кутузов лежит, и знамена, что мы из Парижа привезли, — тоже там. Приеду, вместе все пойдем смотреть.
Он сдержал слово, и года через четыре после обещания приехал. Мы были с ним в Петропавловском соборе, он стоял на коленях перед белой гробницей Александра и плакал старческими безсильными слезами. Я, уже гимназистиком, растерянно стоял возле него. <...>

Войдя в Париж, Александр I послал генерал-адъютанта Павла Васильевича Голенищева-Кутузова в Санкт-Петербург с этой вестью. В честь взятия Парижа в Санкт-Петербурге 27 апреля были проведены грандиозные празднования, сопровождавшиеся пальбой из пушек.

В Париже ожидали возвращения Бурбонов. Между тем Александр I переехал в Елисейский дворец, осматривал достопримечательности Парижа, передвигаясь по городу верхом на лошади в сопровождении небольшой свиты. Посещал военные госпитали, где совершал денежные пожертвования. Помогал он, и принимая у себя парижан — государственных сановников и деятелей искусства...

Заметим, что парижские банкиры также пожертвовали 8000 франков в пользу раненых русских солдат. Александр поблагодарил французов и распорядился, как фактический глава всей коалиции, распределить деньги между ранеными четырех корпусов союзников, находящихся в Париже.

Через полторы недели после ввода войск в Париж Александр вместе с прусским королем устроили смотр 80 тысяч войск на площади Людовика XV, завершившийся благодарственным молебном. Такое массовое действо произвело огромное впечатление на парижан.

Александр посещал музыкальные концерты, балы, выставки. Однако ошибется тот, кто подумает, что для него это было время сплошного отдыха. Правильнее будет сказать, что это было время непрерывной работы. Российский историк Николай Карлович Шильдер замечает:

Если уже во время похода 1813 года Александр писал графу Аракчееву: «С семи часов до сих пор я не зажимал по несчастью рта своего с этою проклятою политикою», то что же предстояло ему теперь, в Париже, когда нужно было создать новое
правительство и согласовать самые противоположные мнения и убеждения? Задача была нелегкая, но Александр вышел победителем и здесь, среди этих новых и небывалых политических затруднений.

Тем временем французский сенат уже лишил Наполеона престола, и оставалось только получить формальное отречение последнего. После некоторых колебаний под давлением своей свиты он согласился. Таким образом, план Александра I по лишению Наполеона власти полностью удался. Наступил конец войнам, которые сотрясали Европу в течение двух десятилетий.

В мае в Париж прибыл Людовик XVIII, и Временное правительство, назначенное российским императором, постепенно передало бразды правления новому французскому королю. Пребывание российских войск в Париже подходило к концу. Для Александра I это были последние дни во Франции, он уехал в Англию, после чего, посетив ряд европейских государств, вернулся в Россию.

В один из своих последних дней в Париже Александр произвел большое впечатление на сестру писателя Шатобриана. Она записала в своем дневнике 1 мая, что было большое скопление народа, особенно женщин. -Император очень -красив («немного крупноват»), перемещается он в коляске, запряженной двумя лошадьми, без жандармов, помощников и казаков сопровождения. Он приветствует толпу парижан, из которой раздаются здравицы в его адрес…

В конце мая российские войска сменились французской гвардией и направились домой в Россию. Правда, не все. Выше уже цитировались слова Н. Н. Муравьева-Карского о побегах солдат. А вот что пишет об этом артиллерист Радожицкий:

Французы подговаривают наших солдат остаться у них, обещая золотыя горы, и уже из 9-го корпуса в две ночи бежало 32 человека; но хороший солдат не убежит, а дурных жалеть нечего.

Даже бывший московский градоначальник Федор Васильевич Ростопчин писал жене в августе 1814 года:

Суди сама, до какого падения дошла наша армия, если старик унтер-офицер и простой солдат остаются во Франции, а из конно-гвардейскаго полка в одну ночь дезертировало 60 человек с оружием в руках и лошадьми. Они уходят к фермерам, которые не только хорошо платят им, но еще отдают за них своих дочерей.

Впрочем, по иронии судьбы вскоре после этого и сам Ростопчин надолго осел во Франции...

Итоги

Здесь можно было бы написать о многом. Например, о том, что на российской карте возникло несколько своих Парижей, а во Франции появились бистро (от русского слова «быстро»). Французская привычка пить кофе по утрам передалась многим россиянам. Но всего не перечислить.

Александр I воевал под девизом «Освободим Европу от тирана Наполеона», а число эксцессов в отношении мирного населения, раненых и пленных было относительно невелико.

В Европе войска Александра I оставили о себе добрую память. Уступки, компромиссы и поблажки, на которые шел император для создания и поддержки антинаполеоновской коалиции, не пропали даром.

Как вспоминал многие годы спустя участник событий Михаил Федорович Орлов, «в это время и долго после того русские пользовались у французов гораздо большею благосклонностию, чем другие нации».

Но и на российских военных Париж и Франция произвели сильное впечатление. Побывавшие за границей сотни тысяч российских подданных смотрели на европейскую жизнь и сравнивали ее со своей. Зачастую это сравнение было не в свою пользу. А тут еще дух европейской свободы и вольнодумства... Заграничные походы русской армии во многом способствовали появлению декабристов.

Созданная Александром I система европейского миропорядка просуществовала весьма долго. Ее надлом произошел только четыре десятилетия спустя в ходе Крымской войны, а окончательно она рухнула спустя век, с началом Первой мировой войны.



Другие статьи автора: Ольховатов Андрей

Архив журнала
№5, 2013№6, 2013№1, 2014№2, 2014№3, 2014№4, 2014№5, 2014№6, 2014№4, 2012№3, 2012№2, 2012№1, 2012№1, 2013№2, 2013№3, 2013№4, 2013№6, 2012№5, 2012
Поддержите нас
Журналы клуба