Библиотека » Портреты » Елена Петровская

Елена Петровская
ФОТОГРАФИЯ НА ПАМЯТЬ
Просмотров: 1675

Рецензия на кн.: Alexander Liberman. Then. Photographs 1925 - 1995. New York: Random House, 1995. - 256 p.

Ну вот, дорогая. Кажется, мы наконец со всем разобрались. Фотографии разложены по годам, вернее десятилетиям, и это целая долгая жизнь. Я хочу снова назвать тебя по имени, это так естественно, но взамен приходится писать посвящение - тебе. "В память о Татьяне, разделившей со мной пятьдесят лет своей жизни". Что означают эти слова? Только то, что отныне я доверяю больше снимкам, чем памяти и даже самому себе. Ты появилась поздно и заочно - как некая графиня дю Плесси, зарезервировавшая за собой те два старинных кресла, что так понравились Любе. А на следующий день явилась ты сама, это был, как помнится, ужин ("обед" по-европейски), и я узнал, что тебя зовут Татьяной. Вскоре я поехал за тобой в Париж, и мы уже не расставались. Но что значит писать о тебе, когда я могу сказать: "Татьяна Яковлева, племянница большого друга моей матери", но не могу сказать больше: "ты"? Что значит посвящать на языке, который никогда не был родным - ни для тебя, ни для меня, но на котором мы выучились говорить и думать?

Вот они, первые твои фотографии, сделанные мною в 39-м. Ты лежишь, накрытая одеялом, и как будто прячешь лицо в мягкий шелк прикрывающей плечо и руку сорочки. Или сидишь, наклонясь, в махровом халате, чем-то занятая (шитьем? маникюром?), солнце падает косым лучом на твою обнаженную спину, выхватывает из полутьмы часть щеки и носа, голень очень стройной ноги. У твоего лица одновременно доверчивое и сосредоточенное выражение. Ты продолжаешь жить какой-то внутренней жизнью, которой аппарат коснулся случайно, как это южнофранцузское солнце, пожелавшее осветить тебя со спины. Я вижу все снова. Я вижу впервые, становясь тем анонимным зрителем, который никогда тебя не узнает, не услышит гортанного, из-за поврежденных связок, смеха, твоих откровенных реплик и шуток, не увидит энергичной руки, поправляющей пришедшим в гости дамам украшения (разве что на одном из снимков, где вся она в движении, а потому смазанна и нечетка - это немного напоминает другой кадр, даже целый ряд кадров: Марлен Дитрих, превратившуюся в чистый образ танца, без черт и уподоблений, просто черный фрак, цилиндр и порыв, преобразивший тело). И этот зритель уже не сможет восстановить твою манеру, фотография ее не передаст, ведь она дробит мимику, расчленяет жесты, обостряет морщины - правда, может быть, иногда в ней что-то промелькнет, что-то похожее на настроение, но трудно понять, из чего оно сложилось. Из опущенных ресниц галерейщицы Бэтти Парсонс? округлившегося живота знаменитой Ли Миллер? колко приподнятой брови мэтра Картье-Брессона? удовольствия, даже смака, с которым пьет чай мадам Кандинская? из все еще детской припухлости твоей подрастающей дочери Франсин? наконец, из разреза твоих глаз, ставшего по-восточному узким от яркого света? Но я продолжаю рассматривать старые снимки...

Александр Либерман (или просто Алекс, как его привыкли называть англоязычные друзья) родом из России[1]. Он живет в просторной квартире в Нью-Йорке с видом на реку Гудзон. Белые стены украшены его собственной живописью и абстрактными, полными свободы акварельными рисунками, которые он создает в своей мастерской. Либерман - известный художник, но точно так же скульптор и фотограф. Хотя он никогда не считал себя профессионалом в том, что касается сделанных на память снимков. Поэтому, наверное, в них нет никакой искусственности, желания произвести впечатление, кого-то поразить. Это не сконструированные кадры. Проработав более полувека в системе журнальных изданий (сначала в качестве главного художника парижского "Вю", затем американского "Вога", а позже - директора редакционного совета (editorial director) всех журналов издательского дома Кондэ Наст), Либерман всегда относился к фотографии как к документу, жизнь которого часто равнялась жизни журнального макета: фотографии подлежали отбору, воспроизведению, а потом забывались. В них не было ничего от искусства. Это был просто материал. И тем не менее есть некая "тайна фотографии", то, чему сам Либерман отказывает в очевидности и что он называет "жизнью по ту сторону видимого". Аурой не явленного взгляду. Может быть, поэтому заглавие его книги звучит почти категорично: "Тогда"?

Фотография - это непременное "тогда", другое время ей неизвестно, это прошлое, которое может восстановить в памяти фотограф, а также участник заснятой сцены или же такое, которое зрителю сразу дано в своей непреложности. Как зритель я ничего не знаю об этом, но знаю, что это было - тогда. И можно попытаться понять, в какое именно время - по модам и костюмам, по виду автомобилей, других технических устройств. А можно, напротив, отвлечься от спаянной с эпохами этнографичности и расположить рядом все эти моменты, уравненные лишь в одном: они имели место, и поэтому градации прошлого утрачивают всякий смысл. Это не то прошлое, которое принадлежит кому-то (прошлое бабушек и дедушек, родителей и даже свое собственное), но такое, которому мы сами принадлежим. Оно равнодушно к любым иерархиям, и в нем есть место абсолютно всем: смеющейся Хильде (первой жене Александра Либермана), прославленным издателям, художникам и дизайнерам, венецианским гондольерам, толпе, обозревающей со скал корриду, группе занятых сбором ивовых веток цыган. Интерьерам временно или навеки опустевших студий. И, конечно, Татьяне. Той самой Татьяне, которой Маяковский посвятил свою позднюю и неожиданную лирику, избежав упоминания и имени и чувства. Ставшей супругой Бертрана дю Плесси, но прежде, дабы выжить в эмиграции в Париже, принявшейся изготовлять и продавать дамские шляпы. Добровольно согласившейся участвовать в раскрытии газовых атак, которые французы ожидали сразу после объявления войны. Пустившейся в нескончаемый путь, оставив позади друзей и корни. Татьяне, повелевавшей и нуждавшейся в опоре, любившей и счастливой.

Книга фотографий - необычная книга. Это не художественный альбом, репродуцирующий картины. Это подборка крупных черно-белых снимков, иногда объемом в полный разворот. Подписи к ним набраны мелко, подписи необязательны, как бы говорит нам Александр Либерман. Они лаконичны и часто сводятся к констатации времени и места или объясняют жест того человека, который на них запечатлен. Скажем, Горовиц, пародирующий пианиста. Или вальсирующие художники Барнет Ньюмен и Хэлен Франкенталер в пустом павильоне Международной нью-йоркской ярмарки (1964 г.). Жорж Брак, движением рук имитирующий летящих птиц (тема его работ в 50-е годы). Характерная гримаса своевольной и живой Коко Шанель. Джакометти, весело выдыхающий целое облако табачного дыма. Мари Лорансен за письмом с манерно выгнутой ребром ладонью (напоминающей ее картины, считает Либерман). Впрочем, всех жестов не перечислить. Однако везде они различимы, даже если это обычное групповое фото или лишенный внешних признаков выразительности портрет. И это не жестикуляция фотографа, спрятанного за камерой, но та присущая фотографии документальность, которая переводима в жест.

Бесстрастная проницательность объектива сообщает что-то сверх меры - то, что ни один художник не в силах передать. Художник понуждает двигаться путями собственной экспрессивности, тогда как фотограф лишь запускает в ход механизм. И механизм "снимает" - почти алхимически - слепок с момента, серебряная пыль регистрирующего устройства (так было когда-то) собирается в складки живого лица, распределяется сообразно материи объекта: она мимикрирует под эту материю, дублируя ее неповторимую сиюминутность. Схваченный, действительно остановленный миг, которого больше не будет. Может быть, наша завороженность всеми этими снимками проистекает оттого, что они увековечивают живое, - то, что невозможно задержать, в том числе и на его пути к исчезновению. Искупление и приговор одновременно.

 

Ты меня слышишь, дорогая? Они уже ничего не узнают - только то, что я написал или еще для них напишу. Но они будут рассматривать (как я это делаю теперь, после стольких лет, снова раскрыв эту похожую на выставку книгу) твои сандалеты из Сен-Тропеза, улыбку, обрамленную мягким прикосновением к тебе твоего поклонника Диора, или это лицо, спокойное, но как будто с легкой печатью заботы, твои подведенные стрелками брови или - очередная карточка - отрешенный взгляд, ведь ты смотришь совсем не на море. Да, им известно твое имя. Жаль, ты не откликнешься, когда я произнесу его вслух, не посмотришь на меня - так, чтобы можно было тебя сфотографировать на память.

Опубликовано в кн.: Петровская Е. Непроявленное. Очерки по философии фотографии. М.: «AdMarginem», 2002.

Публикуется на www.intelros.ru по согласованию с автором в авторской редакции


[1] Александр Либерман скончался в 1999 г. Однако поменять все глаголы настоящего времени на прошедшее не хватило духу. Эта небольшая статья посвящается его памяти.



Другие статьи автора: Петровская Елена

Другие Портреты на сайте ИНТЕЛРОС
Все портреты
Рубен АпресянАлександр БузгалинОлег ГенисаретскийСергей ГригорьянцАбдусалам ГусейновМихаил ДелягинДмитрий ЗамятинИлья КасавинВиктор МалаховВладимир МалявинВадим МежуевАлександр НеклессаЕлена ПетровскаяГригорий ПомеранцБорис РодоманТатьяна СавицкаяВалерий СавчукОльга СедаковаАлександр ТарасовВалентина ФедотоваДмитрий ФесенкоТатьяна ЧерниговскаяШариф ШукуровМихаил Эпштейн
Поддержите нас
Журналы клуба