ЗакрытьClose

Вступайте в Журнальный клуб! Каждый день - новый журнал!

Библиотека » Портреты » Виктор Малахов

Виктор Малахов
Киевские медитации
Просмотров: 1213

Прежде всего — о чем говорит нам само слово «Киев» — как слышим, как видим мы его изначально, независимо от любых привходящих мыслей, исторических и этимологических штудий?

Автор этих строк не огорошивал бы читателя столь некорректно поставленным вопросом, если бы не имел на него собственного ответа — ответа, столь же для него, автора, т.е. меня, непреложного, сколь и недоказуемого, более того — немыслимого. Чем усерднее пытаюсь я освободить это изначальное восприятие «Киева» от посторонних добавок, чем глубже ощущаю себя погруженным в стихию первообразов, которые даруются нам в эпоху раннего детства, — тем яснее вижу перед собой высокую и, главное, массивную, мощную кирпичную стену и что-то вроде ока, зрячего средоточия на самом ее неодолимом верху — Вий не Вий, змий не змий… (Впрочем, и Вий, и змий — это, конечно, уже потом, на пути к Гоголю, Гумилеву, и все же разверстая суть всего этого — готов поклясться! — была и остается неназванно присутствующей в сокровенном опыте киевлян). К-и-е-в… — не столько зάмок, сколько замόк, заключающий жизнь в тесное исподлобья охваченное пространство. Вынужден просить у благосклонного читателя прощения за субъективизм, но, опять-таки, вслушайтесь: К-и-е-в…

Ну, а теперь — попробуем наполнить это изначальное, Бог весть откуда взявшееся представление хоть каким-нибудь реальным содержанием. И прежде всего — поразмыслим, откуда вообще у современного человека, обремененного столь разнообразными заботами и страстями, эта тихая, но глубокая тяга к загадкам и преданиям городского бытия, это томление о Городе, нет-нет, да и напоминающее о себе в интеллигентной среде (употребляю это понятие в широком и положительном его смысле) — в интеллигентной, стало быть, среде Петербурга и Риги, Одессы и Киева? И почему оно, это томление, вдруг стало ощущаться нами сегодня как нечто спасительное, обещающее душе нежданный и светлый покой?

В поисках ответа на этот вопрос никак, конечно, не обойти того факта, что как раз на фоне стремительных процессов усложнения современной общественной жизни и утраты ею своей человекоразмерности (что можно, конечно, называть и глобализацией, и отчуждением, и как угодно еще), естественно возникает тоска по такой «теплой», живой, неотчуждаемой общности, с которой мы могли бы ощутить себя в гармоничном единстве, общности, где бы не терялось и было востребовано наше сокровенное «я». Эту искомую общность представляет, конечно, по-своему. Именно национальное единство в первую очередь осознается и переживается многими как источник внутренней солидарности и глубинной поддержки, спасительный в обезличивающей суете нынешней повседневности; в этой же эмоциональной тональности легко прочитывается и любовь к родному городу, о которой здесь идет речь. Думается, однако, что национальная принадлежность, с одной стороны, и городское призвание, с другой, — это не только разные формы приобщенности человека чаемому совместному бытию; сама, если дозволено так выразиться, бытийственность нашего существования проявляет себя в этих двух отношениях совершенно по-разному.

Попробую объясниться. Как бы ни изощрялись нынешние теоретики национального вопроса, исходный смысл понятия «нация» достаточно очевидным образом связан с идеей порождения, происхождения; помимо всего прочего, Нация — богиня рождения у древних римлян. Реализовать свою национальную причастность — значит, обратиться к истокам, так сказать, к состоянию «до» — до актуального  сознания, до рефлексии, до свободного самоопределения личности. С какой стороны ни взглянуть, на дне всякой национальной идентификации лежит некое упоение первобытной рождающей стихией; любые нюансы тут сути дела не меняют.

Между тем город, всякий город уже в этом простейшем смысле наднационален — он над истоками, над корнями (хотя им и не чужд и с удовольствием оглядывается на них), он охватывает вас со всех сторон, вы в нем общаетесь, гуляете, живете. Почти о каждом городе можно сказать, что он расположен на перекрестке культур, в зоне вечного диалога людей и традиций; иное дело, что диалог этот может осуществляться в формах либо потаенных, либо, как часто бывает ныне, избыточно громких и навязчивых: то и другое выводит его за пределы обычного человеческого восприятия.

В то же время, хотя в облике всякого города-полиса порою отсвечивают, в большем или меньшем приближении, черты Космополиса, это не означает, как принято думать, «беспочвенности» городского существования в смысле его бытийной бессодержательности, безразличия к конкретным проявлениям жизни. В том-то и дело, что сам способ вхождения в бытие тут своеобразен, труднодоступен для современного представления и мысли, привыкшей обозревать человека «снизу». Городская онтология — это именно онтология «сверху», город как целое и видится только сверху, хотя бы с высоты неторопливого полета воображения над переулками и дворами нашего детства. Вместо излюбленных национальными романтиками «почвы и крови» здесь перед нами раскрывается совсем иная, особая реальность, о которой речь еще впереди, — реальность, в которой важна не столько укорененность, сколько именно приобщенность, совместность, быть может — окликнутость: кем-то в толпе, из окна знакомого дома, кем-то или чем-то в просвете многосоставных, изрисованных крышами и кронами городских небес… В этом смысле «сверху», конечно же, легче, чем «снизу» — вопреки массе всего земляного, нутряного, стихийного, что мешает откликнуться на этот зов, на этот летучий проблеск.

И тем не менее, упомянутая «легкость» бытия, даруемая чувством приобщенности к жизни родного города, по-своему и трудна. Она не дается элементарным усилием опрощения: нужно прожить жизнь и чему-то научиться в ней, чтобы по-настоящему обрести свою родину, свою судьбу. Нужно принести жертву любви, чтобы по-настоящему обрести дары и зрение любви, — а такой жертвой, опять-таки, может быть лишь собственная наша жизнь, вся полнота жизни. Живя в унисон своей любви, мы только и начинаем подлинно и глубоко постигать не только любимого нами кого-то — для нас преображается все, что очаровано его присутствием, хранит его дыхание и тепло: дома, деревья, улицы. И только так, в конце концов, мы постигаем свой город. Тот, кто в этом городе рос, любил, страдал, кто в радости и в безвозвратной тоске, и в труде каждого и каждого дня одолевал его высокие ступени, — тот знает, каков он, город, на самом-то деле, чего стоит и как дается жертвенная легкость бытия в нем, как заманчив его сокровенный покой. Итак, возвращаясь к началу этого нашего рассуждения: в том-то, можно предположить, и заключается, хотя бы отчасти, особая нынешняя притягательность городской темы, что именно эта тема — конечно, не она одна, но она, пожалуй, наиболее очевидным образом — являет нам сегодня тип причастности совместному человеческому бытию, альтернативный по отношению к экзистенциально непросветленному, таящему в себе угрозу нетерпимости и жестокости почвенническому идеалу укорененности. Ибо здесь не почва, не кровь решает дело, здесь — эфир общения. Ибо создает города, по Аристотелю, дружба, сохраняет — справедливость, возвышает же и прославляет их — уже парафразируя Данте — любовь.

Ведь что это, в сущности, такое — город? Кружок на карте, огражденное место, множество поставленных рядом домов? — нет. Исторически сформировавшаяся пространственная структура социальной жизнедеятельности, отвечающая потребностям больших групп людей? — тоже нет, не только, ибо это не объясняет особенности городской жизни: в наши дни такие структуры могут возникать и пульсировать где и как угодно, вовсе и не создавая городов. Город невозможен вне отношения к нему и друг к другу самих населяющих его людей. Город необходимо видеть — немного сверху, — подробно, без внутренней спешки его обживать. Есть вещи, которые нельзя увидеть и познать вне атмосферы любви; это не значит, что они нереальны — их реальность, быть может, как раз наиболее существенна для человека. Есть вещи, недоступные нашим чувствам, пока мы, укрощая себя, не вживемся в их особый мир, не вникнем во внутренний ритм их собственного бытия. Город в неповторимой полноте своего осуществления и есть не что иное как живой сгусток такой своеобразной реальности, реальности, вбирающей в себя все необходимые объективные предпосылки своего существования и неспешно, так сказать, миллиметр за миллиметром, возрастающей в культурно-историческом процессе — в продолжительном опыте человеческого сотрудничества и общения, совместном поклонении святыням, совместных заботах и радостях многих поколений людей. Проходят годы, века, и Париж, обретая таким образом свое лицо, становится Парижем, Москва — Москвой, Киев — Киевом…

И вот, дамы и господа, читатели «Киевского альбома», что же такое в этом случае Киев? Что он такое для нас с вами, его небезучастных созерцателей, и следовательно, что он такое сам по себе в век от Рождества Христова двадцать первый, от основания же града сего — какой? Кто даст нам окончательную справку на этот счет?

Признаться, раньше, в молодости, я лучше знал, глубже чувствовал свой родной Киев и мог говорить о нем с большим восторгом, чем сейчас. Киев очень любит моя дочь, ныне студентка, и мне бесконечно грустно думать, не разочаровывается ли она в нем, взрослея — ведь чего только не увидишь на его испачканных нищетой, торговлей и претенциозной безвкусицей и все же таких прекрасных, таких упоительных просторах!

Нет, нет, как говорил Лариосик, не будем о грустном. По-прежнему вздымает святой Владимир над великой рекою свой крест, и словно огромный корабль, поблескивая тысячами огней, плывет наш город куда-то вдаль, в украинские степи. Что может остановить его величавый ход? Войны приходили и откатывались вспять; старой нищенкой умирала неумирающая разруха; черной апокалиптической струной прозвенел и замер Чернобыль, растаял в тревожной, напряженной голубизне над нами, а город плывет — Щекавица и Хоревица, и дивная Старокиевская гора, и золотой Печерск, и широко разметавшийся Подол, и догоняющие у горизонтов друг друга белые массивы, белое на голубом, голубое на зеленом — плывет…

Что такое Киев? Город—загадка, вернее сказать, тайна, и тайна эта овеяна тишиной. Тишиной, загадочной уже тем, насколько она необычна для южного города, каковым вроде бы является Киев. Тихи и загадочны в своем духовном подвиге, в своей безмерной кротости святые юные князья Борис и Глеб, страстотерпцы, в которых Киевская Русь пророчески узрела свой идеал святости; тих и сосредоточен жизненный уклад Печерской обители; тихи восторги паломников, веками под ярким и жарким солнцем стекавшихся на поклонение к этим святым местам; тихо, порой как будто не оставляя следа, проходят киевскими долами и холмами столетия; тихо, сопровождаемый мириадами бегучих огней и звуков, плывет куда-то наш город-корабль…

В такой тишине — да родиться бы слову. Оно и рождается — но нет: а напряжение растет. В конце концов, говорить, и говорить весомо, начинает сама тишина — говорить киевской неосуществленной историей, древностью, похищенной в небытие, исчезнувшей и исчезающей речью. Срединный город пограничной земли, Киев не удержал положение метрополии, но оформиться и закрепиться в статусе самодовольной ограниченной провинции он также уже не мог; чувства, которые к себе вызывает Киев, и смысл, заключенный в самом его бытии, неизменно, неизбежно, непоправимо превосходят его «посюстороннюю» действительность и значимость.

В этом комплексе черт свое место, надо полагать, занимает и особая киевская ментальность, довольно отчетливо прослеживаемая в философии и литературе последних веков, — ментальность, которую автор этих строк имел удовольствие наблюдать и у мыслящих людей своего поколения и которая, кажется, не выветрилась до сих пор, — тот склад ума, который вслед за Вадимом Скуратовским, можно и нужно связать с «киевским разочарованием историей», признав также за ним и некую здоровую положительную перспективу. Характерная особенность ментальности этого типа — то, что, несомненно тяготея к идеалу целокупности бытия, она тем не менее чуждается утопизма мироустроительных проектов, мании прямолинейной реализации, доведения-всего-до-конца. Киевский интеллигент скорее мечтателен, ироничен; экзистенциально он индивидуалист, но сам его индивидуализм центростремителен, обращен к чаемому и невозможному средоточию всего, которое и названо-то быть не может. Молча посвятить жизнь тому, чего нет, что забыто, над следами и приметами чего можно мило пошутить с друзьями, — вот это в его стиле, в его вкусе; и кто скажет, что такая душевная установка чужда глубинным веяниям нашей с вами современности? (Если, конечно, предположить, что она, эта современность, вообще обладает измерением глубины, что в каждом случае приходится оговаривать особо).

Итак, Киев — плывущее сквозь века, в тиши исторической невостребованности, видéние целого, к которому все мы приобщены нашим разумением и чувством, нашей городской судьбой, — так ли? О нет, конечно, не так! И громкие крики играющих ребятишек, и чудовищный прагматизм молодых ребят, конкретно знающих, чего им в этой жизни хотеть, и натужная серьезность дежурных планов строительства светлого будущего — все у нас, как у всех. И все же, все же…

Есть, что ни говорите, в самом облике Киева, каким он открывается небезразличному, неотчужденному взгляду, какая-то подспудная вселенскость — слишком спокойны его дворы с их укромными лесенками, глухими кирпичными стенами, за которые так хочет проникнуть наш взгляд, заброшенными солнечными площадками, отзывающимися сразу и детством и старостью, словно в щемящем сне; слишком тревожны и глубоки, бездонно глубоки мрачные края его светлого поля, завитки городской мистики: идешь вдоль такого края, и сердце трепещет: что там? татары? подвал КГБ? преисподняя? речка Лыбедь, чистая, тихая, прозрачная, как рука из мира иного? — ах, да все что угодно.

Есть города, красота и прелесть которых сразу открываются взгляду, легко опознаются нами и уже поэтому предстают как нечто партикулярное, особое; примеры такого рода, очаровательные, великие примеры, известны всем. Но Киев не таков; знаменитые днепровские склоны и золотые купола — лишь венец, но не увенчанное целое. Поистине, он, как малая Вселенная, полнится своей многоохватностью; особость принадлежит его «частям» и «концам», каждый из которых по-своему неповторим, имеет свой ритм и стиль, свою метафизику и, кажется, требует даже какого-то особого наречия для рассказа именно о себе — о Печерске не скажешь так, как говорится о Нивках, и слова, и само движение речи здесь должны быть иными.

Вот Липки. Властные, полные величия и страха, утвердили они над городом стены своих добротных домов; подобравшись, подобно большой серой птице, дух здешних мест внимательно стережет свои защищенные просторы, способные прорастать самой изысканной, самой ностальгической тоской. Вниз от Липок террасами и аллеями вдоль днепровских склонов спускаются задумчивые парки, напоенные солнцем, блеском воды, скользящей киевской синевой; открываются, чтобы тут же и исчезнуть за очередным поворотом, укромные уголки для свиданий, в буйстве каштанов и акаций все яснее угадывается и, наконец, совершенно захватывает вас сияющая, ирреальная красота дворцов, церквей, пространств, пространств, напоенных до боли конкретными и восхитительными деталями речной ойкумены.

А еще ниже и левее, протянувшись в сторону оболонских лугов, погромыхивает и стрекочет вечно чем-то озабоченный Подол, бедный и предприимчивый, сочетающий южную прибрежную суету со строгостью срединного места, исполненного древности и тишины. Торжествуя на своих центральных площадях, он тут же, впрочем, и обрывается в окраинный кавардак ветхих стен, кранов, вагонов, бортов, но за всей этой ржавеющей полосой, словно набирая в ней энергию для отторжения и полета, уже готовится к разбегу новый, большой Киев, Киев магистралей и мостов, и белых массивов, догоняющих друг друга на горизонте, Киев, расписывающийся летучим обликом св. Софии на ветровом стекле мчащихся вдаль авто…

…Случилось так, что этот очерк я писал, вглядываясь в свой родной Киев из другого примечательного места нашей земли — Острога. Древний маленький город — именно город, — издавна лежавший в сфере взаимодействия украинской, польской, еврейской, русской культур, город со своим сакральным центром, своими преданиями, глубоким самосознанием, город, жители которого почти все знакомы друг с другом и вежливо друг друга приветствуют, встречаюсь в одних и тех же местах, Острог по-своему наводит на ту же мысль о том, как все-таки важно и целительно для современного человека сохранить живое ощущение причастности своей малой родине, чувство и понимание неповторимого своеобразия места, где мы любили, радовались, страдали, где нам, быть может, доведется и умереть. Дух этого места всегда готов нас объять покоем неописуемым, лишь бы только мы были бережны и внимательны к нему, и не торопились нарушить то, что создано и взлелеяно не нами. Ведь уязвимы не только создания природы и памятники человеческих рук; быть может, еще уязвимее те неповторимые, складывающиеся на протяжении столетий феномены культуры, которые и делают для нас Париж Парижем, Острог Острогом, Киев — Киевом. Их трудно определить, легко повредить, омрачить их внутренний строй. Хотя, как видно, есть у них и свои сокровенные ресурсы прочности, к счастью, не всегда подвластные человеку и обществу, — иначе как бы до сих пор существовали еще и Острог, и Киев, как вознаграждали бы они нас в черные мгновенья душевной смуты.

…Медленно, с усилием взбираясь по массивной неприступной стене, цепляясь за щербинки и выемки на ней, срываясь и поднимаясь вновь, наш изголодавшийся по простору взгляд упирается наконец в ответную солнечную голубизну, чуткую, тревожную, неожиданно легко пропускающую его в себя. Там, за стеной, дворы и дворы, и тихие переулки, и снова дворы, веранды, крыши, деревья, долгие летние дни, прибрежные кущи и речка Лыбедь яснеет меж ними, чистая, как девичий сон.

Опубликовано в альманахе «Киевский Альбом». – 2002. – Вып. 2. С. 9-13; Малахов В. А. Уязвимость любви. – Киев : ДУХ І ЛІТЕРА, 2005. С. 441-449.
Публикуется на www.intelros.ru по согласованию с автором.



Другие статьи автора: Малахов Виктор

Другие Портреты на сайте ИНТЕЛРОС
Все портреты
Рубен АпресянАлександр БузгалинОлег ГенисаретскийСергей ГригорьянцАбдусалам ГусейновМихаил ДелягинДмитрий ЗамятинИлья КасавинВиктор МалаховВладимир МалявинВадим МежуевАлександр НеклессаЕлена ПетровскаяГригорий ПомеранцБорис РодоманТатьяна СавицкаяВалерий СавчукОльга СедаковаАлександр ТарасовВалентина ФедотоваДмитрий ФесенкоТатьяна ЧерниговскаяШариф ШукуровМихаил Эпштейн
Журналы клуба