Другие журналы на сайте ИНТЕЛРОС

Журнальный клуб Интелрос » Дружба Народов » №1, 2013

Дмитрий Румянцев
Из первородной глины
Просмотров: 982

Румянцев Дмитрий Анатольевич — поэт. Родился в Омске в 1974 г. Окончил философский факультет Омского педуниверситета по специальности “культурология”. Автор двух книг стихов. Живет в Омске.

 

            * * *
Бес не сболтнёт, и Бог не отзовётся:
проклятье это или благодать?
Поэзия, как тайное уродство,
которое приходится скрывать.

Так Пушкину, что ехал до Арзрума,
явился дервиш — бос, полураздет.
— Так вот — мой брат! — и гений долго думал,
и в свете бегал прозвища “поэт”.

А в небе голубином и глубинном,
немом, высоком, что тебя — прочтут?
Иль рифмы, точно два горба, даны нам:
доказывай Ему, что не верблюд!

Могила ли горбатого исправит,
по Слову ли воздастся за слова?
“Живи один, иди противу правил” —
и в подворотне ждёт тебя судьба,

как с точкою, с заточкою. С оплошкой
печатною в катрене о мечте.
А губы перемазаны морошкой,
жизнь кончена в кромешной немоте.

             Поэзия

Говорили: “Духовность!” А что это было, скажи,
если не одержимость, когда не желание власти
над умами? Замыта блевота на старом паласе
после party с английским славистом. Опять миражи

заполняют углы, словно тени Рембрандтовы. Тщась
достучаться до неба, дочь в марте шагнула с балкона.
А они: Капернаум, смиренье, этюды Шопена
с тонким призвуком скорби. А тут бы совсем замолчать,

ополчиться на Слово, вытравливать звуки в себе…
Но опять под дугой заунывно звенит колокольчик
вдохновенья (он требует жертвы, как только захочет),
и с гримасой отчаянья пишет посланья к Тебе

безутешная мать. И находит молитву отец,
ту, приличную случаю. И примиряются с болью.
И стремление жить торжествует. Но хватит, довольно
о поэзии сказано.
Дальше — немoта.
Конец.
Душная ночь. Отрывок.

 

            Бог из машины

Технический прогресс не трогает души:
она всё та же, и в ней до сих пор как будто
холодная заря, пустые камыши
промзоны, дикий пляж и тёмный блеск мазута.

Я — человек, но я не Божий человек,
пока я до души — из первородной глины.
Я — голем и слежу за Богом из машины,
средь машинерий коротая век.

И до сих пор порой мне, глупому, милей
тьма суеверий: чёрт и чорт-психоанализ.
Но Ты во лбу перстом однажды ставишь Алеф.
И я — не я, а древний иудей.

До сердца наг, молюсь об участи святой
на тихом берегу святого Иордана,
куда пришел Иисус, как deus ex machina1,
в одно мгновенье поменявший всё…

 

            Молитва о слове

Во времени ветшает сам язык.
И “чудного мгновенья” простодушье
смущает ум: ужели это Пушкин?
Всё выцвело! Гудит от рифм арык
Бахчисарая и уносит гущу
словесную…

      Вот и Кавафис шёл
к димотике от норм кафаревyсы2
в стихах своих. Но, видно, наши музы
не поднимают нас ни на вершок
над бренностью...

      Язык мой — враг мой, он
зудит словцом над долею височной:
“Ты весь умрёшь! Таков земной закон!”
Так заточи же Даниил Заточник
моленье, как кинжал, о слове прочном,
способном осветить темницу речи,
где мы живем в косноязычье вечном.
Бог в Слове дан. И это — хорошо!


            * * *
Центр мира — здесь, сейчас! — на том стоит
любой творец, как честный гений места.
Иначе абсолютно неизвестно,
как Архимедов принцип приложить —
рычаг его.
             А так — иди, валяй,
ваяй себя в живое изваянье.
И не сочти за труд самостоянье.
Се — Предстоянье. Этот край — не край
земли, пока повсюду к нам лицом
Господь.
             Тут небеса — Буонарроти
(как говорил поэт), и ужас плоти
твоей срезает правильным резцом.

И на детальных вечности полотнах
твой прорисован грифелем портрет
эскизом в живописной подноготной
провинции, где перспективы нет,
и только крупный план Его бесплотной
задумки…

 

            * * *
Провинциальное лито:
девчонки, парни, шуры-муры.
Мечтают въехать всем гуртом
в историю литературы.

И для филолога-звезды
поэтка в ночь снимает лифчик:
долой учёные труды,
пусть рифма звонко входит в лимфу!

Нет, он — не Байрон, но, смеясь,
гордясь, она его целует.
И сковородка, накалясь
на кухне, страсть экзаменует,
шипя…

…Но стоп: я их люблю,
я сочиняю их, за этим
никто из них не стал поэтом:
не выпил яд, не влез в петлю.

Библиотекарша, доцент.
Живут неброско. А флективность
у русской речи завершилась
детьми, как обещал куплет.

От стирки, глажки, от стряпни
они сбежать хотели в слово.
Но быт железный входит снова,
и это — лучшие стихи.

Когда срифмована душа
с материальными вещами.
И пахнет в комнатах борщами,
а сын и дочь тебя встречают
там, у порога, не дыша…

 

            * * *
Ни в небе я Тебя не вижу,
ни на земле не нахожу.
Мешу болотистую жижу,
мешаю ближнему, брюзжу.

Хожу на черную работу
и возвращаюсь под звездой
в свой дом, где кто-то, этот кто-то
опять зовет меня домой.

Не в коридор, в простенок сонный,
не в тела мерзостный сосуд, —
туда, где голос Джона Донна,
влечет, как колокол, на Суд.

Блестит, запутавшись в стропилах
звезда. И знаю я: не гнев,
но помощь нам: что мы не в силах
Тебя узнать, не умерев.

 

            * * *
Мал человек, а смерть его огромна.
И Иванов, и Смит, и Магомет
когда-то превратятся в бересклет,
в пастушью сумку, иван-чай и донник…

в туманность Андромеды, в звёздный прах.
И если бы ничто уделом было
в конце пути — всё б ничего. Светило
парит во мраке и рождает страх.

Действительно, как страшно! — ей же ей —
стоять один в один перед Вселенной,
с чьей пустотой всех нас исчезновенье
готово уравнять. А что за ней? —

за смертью, за пределом, где звезда
последняя?.. И человек пред тьмою
догадок слеп: нам надлежит душою
пред Светом Бога закрывать глаза.
Новый Отелло.

 
 

            Мальчишки: 1983, 2012

 
Мне 8 лет. Махина
(царь средь машин — “БелАЗ”)
катит на новой резине
вечером мимо нас.

Как диплодок огромный
в старый ползёт карьер —
перевозить породу
во славу СССР…

…Не оттого, что вырос,
меньше моя страна.
Сколько эпох — на вырост!
Сколько царей — на вынос!
Смута. Распад. Война…

Где ты, машина-ящер,
спёкся в какой грязи?
Муки, метаний, счастья
тоннами отгрузи,

словно груздей последних
в крохотный кузовок,
чтоб рассказать о целях
этой дороги мог

здесь, где в леса доносит
индустриальный дым
жизни глухая осень.
Но планетарной осью
вертится на паласе,
возит машинку сын.



1 Deus ex machina — бог из машины (лат.).

2 Димотика — современная народная разговорная форма греческого языка; кафарeвуса — искусственная разновидность греческого языка, основанная на заимствованиях из древнегреческого.



Другие статьи автора: Румянцев Дмитрий

Архив журнала
д№7, 2020№5, 2020№6, 2020№4, 2020№3, 2020№2, 2020№1, 2020№10, 2019№11, 2019№12, 2019№7, 2019№8, 2019№9, 2019№6, 2019№5, 2019№4, 2019№3, 2019№2, 2019№1, 2019№12, 2018№11, 2018№10, 2018№9. 2018№8, 2018№7, 2018№6, 2018№5, 2018№4, 2018№3, 2018№2, 2018№1, 2018№12, 2017№11, 2017№10, 2017№9, 2017№8, 2017№7, 2017№6, 2017№5, 2017№4, 2017№3, 2017№2, 2017№1, 2017№12, 2016№11, 2016№10, 2016№9, 2016№8, 2016№7, 2016№6, 2016№5, 2016№4, 2016№3, 2016№2, 2016№1, 2016№12, 2015№11, 2015№10, 2015№9, 2015№8, 2015№7, 2015№6, 2015№5, 2015№ 4, 2015№3, 2015№2, 2015№1, 2015№12, 2014№11, 2014№10, 2014№9, 2014№8, 2014№7, 2014№6, 2014№5, 2014№4, 2014№3, 2014№2, 2014№1, 2014№12, 2013№11, 2013№10, 2013№9, 2013№8, 2013№7, 2013№6, 2013№5, 2013№4, 2013№3, 2013№2, 2013№1, 2013№12, 2012№11, 2012№10, 2012№9, 2012№8, 2012№7, 2012№6, 2012№5, 2012№4, 2012№3, 2012№2, 2012№1, 2012№12, 2011№11, 2011№10, 2011№9, 2011№8, 2011№7, 2011№6, 2011№5, 2011№4, 2011№3, 2011№2, 2011№1, 2011
Поддержите нас
Журналы клуба