Другие журналы на сайте ИНТЕЛРОС

Журнальный клуб Интелрос » Дружба Народов » №1, 2015

Андрей Столяров
Дайте миру шанс
Просмотров: 1296

Повесть по мотивам реальности

Андрей Михайлович Столяров — петербургский писатель и аналитик. Окончил биологический факультет ЛГУ по специальности эмбриология. Несколько лет работал в научно-исследовательских институтах, занимался тератогенезом (уродливое развитие животных и человека), экспериментальной биологией и медициной. Имеет ряд научных работ. Автор 17 книг, лауреат 12 литературных премий. Автор многочисленных статей по аналитике современности, книги по философской аналитике «Освобожденный Эдем» (2008). Лауреат Всероссийского интеллектуального конкурса «Идея для России», эксперт Международной ассоциации «Русская культура». Последняя публикация в «ДН» — № 11, 2014.

 

 

Осенью 1977 года Германия находится в каком-то шизофреническом состоянии. Так бывает, когда вдруг до удушья сгущается атмосфера, наползают, застилая все небо, хмурые тени, съедает звуки и краски сумеречная пелена, и неожиданно с дьявольской высоты начинают бить молнии, будто карая землю ударами ослепительного огня.

Некуда бежать от раскатистого грома небес.

Негде укрыться от разрядов тысячевольтного электричества.

Все пребывает в растерянности. Все — в напряжении, предвещающем апокалиптический взрыв. Надежда мгновенно переходит в отчаяние. Шепот, едва слетающий с губ, срывается на истерический крик. Еще в апреле происходит убийство генерального прокурора ФРГ Зигфрида Бубака. Когда «мерседес» чиновника, едущего на работу по тихому Карлсруэ, останавливается у светофора, рядом с ним тормозит затянутый в кожу, прикрытый шлемом мотоциклист с пассажиром на заднем сиденье, оба они мгновенно наводятпистолет-пулеметы и всаживают внутрь салона двадцать шесть пуль. Бубакубит на месте. Также погибают двое его охранников. Личность мотоциклиста остается неустановленной до сих пор, однако уже через четыре часа ответственность за убийство берет на себя подразделение РАФ (Роте АрмееФракцион1) имени Ульрики Майнхоф. Как разъясняется в его заявлении, это «операция возмездия»: именно генерального прокурора З. Бубака один из членов организации РАФ Ян-Карл Распе назвал на суде непосредственным виновником смерти Ульрики Майнхоф в тюрьме Штаммхайм.

Главные события, однако, разворачиваются с конца лета. 30 июля происходит неудачная попытка похищения президента «Дрезднер-банка» (одного из крупнейших в Германии) Юргена Понто. Ответственность за акцию берет на себя подразделение РАФ «Красный рассвет». Убивать банкира никто не планирует, его предполагается обменять на содержащихся в тюрьме членов РАФ. Однако Понто, в загородный дом которого врываются террористы, неожиданно оказывает сопротивление и получает пять пуль в грудь. Германия ошеломлена: террористов в дом Понто привела Сюзанна Альбрехт, его крестная дочь. Дети восстают против родителей. Настал конец света. Значит, уже никому верить нельзя?

А 5 сентября РАФ похищает одного из высших сановников ФРГ — президента западногерманского Союза промышленников Ганса-Мартина Шляйера. Операция поражаеттщательной спланированностью и размахом. Среди бела дня в центре Кельна машину Шляйера окружают пятеро террористов в масках. Огонь ведется из автоматического оружия — нападающие прекрасно вооружены. Убиты несколько полицейских. Самого Шляйера увозят в микроавтобусе, где позже будет найдена записка с требованием освободить узников тюрьмы Штаммхайм (там содержатся арестованные члены РАФ). Несмотря на титаниче-ские усилия, обнаружить место, где прячут Шляйера, полиции не удается.

И наконец 13 октября, будто действительно бьет с небес одна молния за другой, группа боевиков из Народного фронта освобождения Палестины (НФОП) захватывает самолет «Ландсхут» компании «Люфтганза», вылетевший с Майорки во Франкфурт с 86 пассажирами на борту. После нескольких транзитов и дозаправок лайнер приземляется в Могадишо, столице Сомали. Командир террористов, представившийся как «Капитан Мученик Махмуд», также требует освободить арестованных членов РАФ. В противном случае он угрожает взорвать самолет. В прямом эфире он заявляет: «Группа, которую я возглавляю, требует освобождения наших товарищей из немецких тюрем. Мы не намерены отступать. Мы сражаемся с империалистическими правительствами по всему миру».

В высших кругах Германии паника. Только что под звон официозных фанфар немецкое правительство объявило о своей величайшей победе: все руководители «Красной Армии» арестованы, согласно закону, осуждены — опаснейшие террористы отныне будут содержаться в тюрьме; кризис преодолен, в стране опять воцаряются спокойствие и порядок — и вдруг все его широковещательные декларации лопаются, как пузыри. Оказывается, террористы вовсе не истреблены: на место одного арестованного встает десяток новых бойцов. У них существуют уже целые подразделения — хорошо обученные, вооруженные, не испытывающие, видимо, недостатка денежных средств. Это целая армия, скрывающаяся в непроницаемой темноте, и борьба, которая уже казалась законченной, неожиданно вспыхивает новым беспощадным огнем.

Самым же неприятным для немецкого правительства является то, что терроризм явно приобретает международный характер. Всплывает давний кошмар, мучающий политиков в потных снах: мировое террористическое подполье, объединив все силы, начинает наступление на Германию. Где будет нанесен следующий удар? Откуда вновь выскочат ангелы ночи, чтобы посеять вокруг ужас и смерть? Под угрозой все немецкие авиалинии, и у правительства не хватает сил, чтобы их как-то прикрыть. Под угрозой посольства ФРГ во множестве стран — персонал принимает срочные меры, чтобы обезопасить себя. Под угрозой банки и правительственные учреждения. Под угрозой немецкие предприятия за рубежом. Зловещим предупреждением выглядит заявление РАФ, опубликованное после акции в Карлсруэ: «Правосудие свершилось… Мы докажем властям, что убийства наших товарищей не решат никаких проблем».

Страх прокатывается по Германии. Не защищен никто. Как признак редкого идиотизма вспоминает пресса высказывание начальника полиции ФРГ, сделанное после ареста Андреаса Баадера. Дескать, «теперь любой немец может спокойно гулять возле дома со своей собакой». Какой немец? С какой собакой? Шляйера охраняло пять или шесть специально подготовленных полицейских, ему это не помогло. И никому не помог пакет чрезвычайных законов, спешно принятый парламентом ФРГ перед началом суда над членами РАФ. Опять встают заставы на немецких дорогах — идет тотальная проверка машин, ищут оружие. Опять волна облав накрывает немецкие города — идет проверка квартир, ищут подозрительных лиц. Уровень истерии непрерывно растет. Террористом считается каждый, кто хоть в чем-то противоречит властям. Во Франкфурте полицейский стреляет в прохожего — тот не сразу остановился на оклик. В Гамбурге получает ранение журналист — он пытался снимать, как полицейские избивают участника демонстрации. Инцидентыпроисходят чуть ли не каждый день, и левая пресса задает законный вопрос: кто же, в конце концов, представляет для граждан страны истинную опасность — террористы, которые нападают на дискредитированных чиновников, или полиция, которая, не разбираясь, стреляет во всех подряд?

Не действуют больше никакие успокоительные заявления. Правительство уже показало, что все его заявления — это политический блеф. Оно бессильно перед яростными демонами темноты, и потому бюргеры, поднимаясь утром с постели, или, напротив, выключая свет перед сном, напряженно прислушиваются — не вздрогнет ли дом от взрыва, не раскатится ли по улице вой полицейских сирен, не прозвучат ли за окном автоматные очереди?

Позже этот период будет охарактеризован как «немецкая осень». Райнер Фасбиндер, режиссер крайне левого направления, снимет фильм с аналогичным названием — «Deutschland im Herbst». Фильм будет представлять собой явный артхаус: понимать, о чем идет речь, сможет только включенный в события человек — слишком много аллюзий, слишком много отсылок к деталям, о которых зритель иной страны представления не имеет. К тому же Фасбиндер — демонстративный гомосексуалист, в фильме содержится ряд откровенных сцен взаимоотношений его с тогдашним любовником. В дополнение Фасбиндер на экране пьет, нюхает кокаин, произносит путаные речи о демократии. Тем не менее, атмосфера тех дней передана с трагической точностью: страх и бессилие, гнев и отчаяние, невыносимое напряжение, в котором пребывает страна. Сам Фасбиндер через некоторое время умрет от передозировки наркотиков. Фатальный в творчестве возраст — тридцать семь лет — окажется пределом и для него.

Никто не понимает, что происходит. Кажется диким абсурдом, что Германия, только что пережившая Вторую мировую войну, коричневую чуму, разгром, национальную катастрофу, только-только начавшая понемногу дышать, вновь погружается в хаос ненависти и насилия. Откуда это взялось? Почему немцы, едва начав жить, опять охвачены жаждой саморазрушения? Что за проклятие омрачает сознание нации? Какая неведомая болезнь жжет ее изнутри? Может быть, прав был средневековый хронист, писавший, что «немцы — народ, отторгнутый богом, они слишком жестоки к другим, чтобы быть милосердными даже к самим себе»?

Ответов на эти вопросы нет. Точнее, ответов множество, а это значит, что «истина где-то не здесь». Ясно только одно: болезнь, чем бы она ни была, достигла критической фазы, сердце уже захлебывается, мозг отказывается служить, меркнет в кровяных шумах сознание, шансы на выживание пациента уменьшаются с каждым днем…

 

Ульрика идет по «мертвому коридору». «Мертвым» коридор называется потому, что стены его покрыты толстой акустической изоляцией. Такой же изоляцией покрыты потолок и весь пол — шаги надзирательниц, двух здоровенных теток, следующих за Ульрикой, практически не слышны. Бесшумно затворяется дверь камеры. Бесшумно входят в пазы металлические пальцы замка. Больше — ни одного звука снаружи. Тишина — словно в одночасье умер весь мир. И она сама тоже — уже умерла. Только сердце еще чуть-чуть шевелится, не веря в загробную жизнь.

Это называется «сенсорная депривация». Человек, надолго погруженный в непроницаемую тишину, начинает постепенно сходить с ума. Искривляются пространство и время. Реальность, как гнилая ткань, расползается — не с чем себя соотнести. Если нет мира снаружи, если не существует устойчивых внешних координат, то хаос темного подсознания, внутренний искаженный мир поднимается, как вода, и заполняет собою все. Возникают фантомы звуков: шорохи, шуршания, писки. Образуются рыхлые сгустки то ли блеклого света, то ли тусклых теней. Странные загробные голоса начинают произносить слова на неведомом языке. Будто неудержимо проваливаешься в мир иной. Минута длится, как час. Час проскакивает, как миг. От одного дыхания до другого проходит год. Заключенный готов изуродовать самого себя — сломать палец, выколоть глаз — лишь бы получить доказательство, что он еще жив.

Ульрика вспоминает об этом так. «Ощущение будто вся камера едет куда-то во тьму… Закрываешь или открываешь глаза — разницы никакой... Невозможно с этим бороться, все время трясет — от жары, от холода, от чего-то другого, чему названия нет… Может быть, от страха, который подступает откуда-то изнутри… Чтобы что-то сказать нормальным голосом, приходится изо всех сил кричать. Все равно получается неразборчивое ворчание: в уши словно залили горячий воск… Охранники, посетители, прогулочный дворик — все это видишь будто сквозь пленку… Волнами — головная боль, кружение, приступы тошноты… Когда пишешь, то — заканчивая вторую строчку, уже не помнишь, что было в первой… То апатия, то нарастающая агрессивность, которая жаждет выплеснуться вовне... Тут же убила бы, если б было — кого… Ясное ощущение, что у тебя нет ни малейшего шанса выжить… Кругом — тихий ад, окутывающий тебя немотой… Невозможно ни с кем поделиться этим — при посещении адвоката, как ни старайся, ничего не можешь толком сказать, слова разбегаются, не в состоянии сформулировать простейшую мысль, через полчаса после встречи уже не уверена, было это сегодня или неделю назад… Чувствуешь себя так, словно с тебя сняли кожу»...

Она помнит, как выглядела Астрид Пролл в тюрьме Оссендорфа: почти ничего не видит, почти ничего не слышит, практически не может ходить. Клетка человеческих ребер, в которой едва теплится жизнь. Список заболеваний, составленный при медицинском осмотре, звучит как окончательный приговор: потеря 40% массы тела, гипертония, сильная сердечная аритмия, болезнь вестибулярного аппарата, болезнь желудочно-кишечного тракта, аномалии печени, суставов, кожи; афазия, абазия, анорексия, аменорея... Одна из сотрудниц общественного «Комитета против пыток» воскликнет, подписывая протокол: «Такое я видела только в Заксенхаузене!»2

Ульрика понимает, что то же самое ждет и ее. Если не сегодня, то через месяц, если не через месяц, то через год. Мертвая тишина в конце концов растворит ее без следа, превратит в человекоподобное существо, издающее мычание вместо слов, расчесывающее кожу до крови обгрызенными зубцами ногтей. За последнее время она прочла много литературы о последствиях одиночного заключения и хорошо представляет, как это будет происходить. Почти все авторы говорят об одном: «психоз одиночного заключения» — это клаустрофобия, внезапные приступы гнева, длительная депрессия, притупление эмоциональных реакций, апатия, аутизация: человек, будто в раковину, уходит в некий внутренний мир, расстройства зрения, головные боли, расстройства сна, спутанность сознания, разговоры с самим собой, руминация (многократное повторение одних и тех же мыслей и фраз),аутодеструктивное поведение, галлюцинации, бред… «Все в камере начинает двигаться и качаться, будто хочет тебя раздавить»… «Входят охранники, говорят: Мы задушим тебя, сейчас ты умрешь»… «Ползают по стенам суставчатые пауки»… «Противны любая пища, любые запахи, есть ничего не могу»… «Непрерывные разговоры с людьми, которых в камере нет. Вижу их лица, даже если закрываю глаза. Полная темнота, они на меня кричат»… «Бесишься из-за звука, который издает свет лампы под потолком. Они (то есть тюремщики) специально вставили в лампочку какой-то шум. Изводит так — день за днем, день за днем»…

Главное, никакой надежды. На первом суде, полтора года назад, когда ее обвиняли в содействии побегу Андреаса Баадера, приговор гласил — восемь лет. Казалось, вечность; восемь лет в тюрьме не прожить. А сейчас на «Большом процессе РАФ», где специально для них введен «принцип коллективной ответственности» (это значит — виновны все, не важно, что именно ты совершил), ей грозит пожизненное заключение. Адвокаты считают, что этого не избежать. И словно в насмешку: через двадцать четыре года, согласно закону, она может подать прошение о помиловании. Если, конечно, все двадцать четыре года будет себя «хорошо вести».

Ульрика не знает (и не узнает уже никогда), что Клаус Юншке, вместе с ней начинавший борьбу, проведет в одиночной камере целых шестнадцать лет, по выходе заново будет учиться говорить и писать, но точно так же — при слове «фашизм» будет стискивать кулаки; что Бригитта Монхаупт из второго поколения РАФ отсидит в тюрьме все двадцать четыре года, от звонка до звонка, будет освобождена только в 2007 году, никакого раскаяния, даст сдержанное интервью, где скажет, что ей надо изучить современную ситуацию, после чего исчезнет из поля зрения, вызвав тревогу немецких властей; что двадцать один год проведет в тюрьме Ева Хауле (это уже из третьего поколения РАФ), участвовавшая в нападении на американскую военную авиабазу «Рейн-Майн» во Франкфурте; что Карл-Хайнц Дельво, Кнут Фолькертс и Лутц Тауфер, даже проведя в заключении 15 — 17 лет, еще находясь в тюрьме, не зная, когда будут освобождены, станут по-прежнему в горячих спорах между собой обсуждать стратегию и тактику революционной борьбы. Ничего этого она, конечно, не знает. Будущее скрыто от нас непроницаемой пеленой. Не каждый способен выдержать тяжкий груз настоящего, не каждый способен жить туманной надеждой, когда не остается ничего, кроме нее.

Тем более, что надежды вспыхивают и угасают. Сначала блеснул луч света во тьме, когда «Движение 2 июня» захватило в заложники Петера Лоренца. Грянуло, как гром средь ясного дня. Петер Лоренц — главный кандидат на пост мэра Западного Берлина от Христианско-демократического союза (ХДС). Во всех газетах была опубликована его фотография с табличкой, прикрепленной к груди, «Пленник Д2И». Человек, которому осталось жить считанные часы. И ведь дрогнули, дрогнули правительственные свиньи! После Мюнхенской катастрофы на Олимпиаде 1972 года, когда при штурме погибли все спортсмены-заложники, захваченные боевиками «Черного сентября», они потеряли уверенность в своих силах: арестованные члены «2 июня» через три дня были освобождены и в обмен на Лоренца высланы в Аден. Казалось, что начинается время побед. В Штаммхайм была немедленно передана записка: «Нашим товарищам по борьбе! Мы хотели бы вытащить из тюрьмы больше людей, но пока не в состоянии этого сделать. Однако не падайте духом, мы помним о вас»… Происходит это в начале марта. А уже в апреле «Хольгер Майнц Коммандо» (на самом деле — «Социалистический союз пациентов», который к тому времени почти полностью вошел в «Д2И») захватывает посольство ФРГ в Стокгольме. В заложниках — более десятка сотрудников, которые оказались в этот день на местах. Требования «пациентов» просты: освободить из тюрем 26 политических заключенных, в том числе — арестованных членов РАФ. Чтобы доказать серьезность своих намерений, они сперва убивают военного атташе барона фон Мирбаха, а затем — атташе по экономике Хиллегаарта. Дальнейшее, правда, не слишком понятно. Разрешение на штурм перепуганное шведское правительство вроде бы не дает. Однако в здании неожиданно раздается взрыв, возникает пожар, двое террористов убиты, заложники получают ожоги. По официальной версии властей ФРГ — это был случайный подрыв. Вместе с тем, когда в 1986 году при выходе из кинотеатра будет застрелен премьер-министр Швеции Улоф Пальме, то неизвестный, позвонивший в полицию, известит, что Улоф Пальме казнен за то, что, будучи тогда главой правительства Швеции, разрешил немецким подразделениям штурмовать посольство. Значит, штурм все-таки был?.. А в декабре, когда уже полгода длится «Большой процесс», происходят и вовсе фантастические события. Боевики Национального Фронта Освобождения Палестины, которыми предводительствует Ильич Рамирес Санчес по кличке Карлос Шакал, захватывают в Вене штаб-квартиру ОПЕК, сорок два заложника, среди них — одиннадцать «нефтяных министров», собравшихся на конференцию. В числе террористов, как почти сразу же сообщает пресса, Ганс-Иоахим Кляйн, член немецких «Революционных Ячеек», а в перечне требований — освободить содержащихся в заключении членов РАФ. Правда, дальше разворачивается опять-таки не слишком понятный сюжет. Самолет с заложниками вылетает в Алжир, затем — в Ливию, затем — снова в Алжир. Получен огромный выкуп, заложники освобождены, террористы скрылись, члены РАФ почему-то остаются в тюрьме. А как же братская солидарность в борьбе против империализма? Где та помощь, которую должны оказывать друг другу революционеры всех народов, всех стран? Позже, однако, доходят слухи, что Карлос Шакал никого и не собирался освобождать, целью акции было именно получение денег для финансирования палестинской борьбы. И все же для узников тюрьмы Штаммхайм — это крах.

Ульрика слышит, как у нее бьется сердце — то вдруг колотится бешено, словно будильник, то замедляется до перестука, точно умирающий метроном. Врачи этого почему-то не слышат, а она сразу же ощущает, как только остается одна. И еще она видит себя как бы со стороны: вот сидит, будто на дне колодца, ссутуленная, нечесаная, сжавшаяся в тряпичный комок, с пальцами, которые временами начинают мелко дрожать, с жирным опухшим лицом, где тонут, как в тесте, черные изюмины глаз. Стены колодца выкрашены в отвратительный белый цвет, днем и ночью горит зарешеченная лампа под потолком, сквозь окно — узкую полоску вверху — можно разглядеть лишь белесую небесную муть. Все, из этого колодца не выкарабкаться. Она представляет, как ползет вверх по стене: странное, неуклюжее существо, похожее на полураздавленного жука, добирается до потолка, тычется в него, срывается вниз, беспомощно лежит на спине, перебирая конечностями, чувствуя, как вытекает из тела едкая слизь. Кажется, у Кафки есть новелла о том, как человек превращается в насекомое? Видимо, она уже превратилась: на руках вместо кожи нарастает ломкий хитин. Вот и на суде, куда она сегодня через силу явилась, на нее таращились сотнями изумленных глаз. Словно на скамье обвиняемых никого больше нет. Впрочем, их, присутствующих, тоже можно понять. Это же сенсация на весь мир: знаменитая журналистка, богатый и влиятельный человек, бросила мужа, двоих детей, переломила всю жизнь, ушла в террор. А Гудрун передернула плечами и отодвинулась.

Или она это искаженно воспринимает? Ведь что такое суд после многомесячного пребывания в омертвляющей тишине — слишком яркое освещение, слишком много людей, слишком громкие голоса обрушиваются сразу со всех сторон. Выдержать невозможно. Точно попадаешь в обвал. Или как если бы насильно перекормить человека, голодавшего много дней. Человек сразу умрет. И ведь не просто умрет, а — после судорог и мучений.

Гудрун, кстати, не случайно отодвигалась. «Мертвые коридоры» уродуют и ее, хоть она это пытается отрицать. Как она кричала при последней их встрече, когда общение между камерами на седьмом этаже еще было разрешено: «Ты нас предала!.. Мы публично объявим, что больше не считаем тебя членом РАФ!»… Руки вытянуты, пальцы искривлены. Едва не вцепилась Ульрике ногтями в лицо. Что такого Ульрика ей сказала? Ничего, лишь процитировала известную мысль ЧеГевары, что террор подрывает то, на чем держится революция — контакт с массами. Абсолютно верная мысль. А если применить ее к нам, то — мы не можем бороться с фашизмом, используя фашистские методы. Чем мы тогда будем отличаться от них? Взять тот же Стокгольм. Лутц Тауфер (один из лидеров «пациентов»), разумеется, рискуя жизнью, боролся за нас, однако как это выглядит со стороны: вывели несчастного фон Мирбаха на лестничную площадку, хладнокровно убили, поставили Хиллегаарта у окна, под прожекторы, под объективы фотографов, выстрелили в затылок, сбросили тело на мостовую. Так фашисты убивали своих жертв в концлагерях. Можно, конечно, сказать, что всякий чиновник, занимающий в государстве хоть сколько-нибудь значимый пост, несет персональную ответственность за действия этого государства. Так считали, например, русские террористы. Даже прислуга, даже технический персонал, по их мнению, был виноват. Помните знаменитый ответ на смерть кучера после очередного теракта? — «А не вози царя»!.. И все же в глазах большинства — это убийство ни в чем не повинных людей. Разве мы с этого начинали? Мы же декларировали публично: невинные не должны пострадать!.. Следует вообще корректировать тактику нашей борьбы конкретной политической ситуацией. Сейчас уже ясно: мы самоизолировались от широкого демократического движения, из организации, рассчитывающей на поддержку обширных слоев, превращаемся в группу, в секту фанатиков, которые не столько сражаются, сколько мстят. Возможно, нам следовало бы по примеру ИРА3 образовать легальное политическое крыло: люди, формально не связанные с «Фракцией Красной Армии», могли бы совершенно открыто излагать наши цели, объяснять наши действия, формировать общественное мнение, наконец — одних листовок и заявлений здесь недостаточно…

Ничего Гудрун не докажешь. На любые замечания у нее ответ один — яростный взрыв. Вспыхнула, едва лишь услышав о легальной борьбе: тоскуешь о своем загородном доме, о своих двух «мерседесах», о своих платьях и жемчугах!.. Мы будем делать всю черновую работу, сражаться со свиньями, сидеть в тюрьме, нас будут одного за другим убивать, а ты будешь с этого сливки снимать — ходить на приемы, по телевидению выступать, пить шампанское, жрать икру!.. Гудрун — фанатичка, фурия революции, немецкая Теруань деМерикур, готовая растерзать каждого, кто хоть слово скажет ей поперек, она и мысли не допускает, что РАФ где-то может быть неправа, для нее такие рассуждения равнозначны предательству. Утихомирить ее не мог даже Баадер, только в растерянности орал: чертовы бабы! Уймитесь!.. С вами с ума сойдешь!.. Впрочем, Баадер — что? Баадер как был, так и остался — уличный хулиган. На него любые теоретические рассуждения нагоняют тоску. Ему нужно действие — мчаться на машине, стрелять, взрывать тротил, чтобы пламя вымахивало до небес… В одном он прав: в Штаммхайме они все понемногу сходят с ума.

Однако будем честными сами с собой, в яростной ненависти Гудрун есть определенная правота. Нельзя простить свиньям многих смертей. Нельзя им простить Онезорга, нельзя простить Майнца, умершего за нас, нельзя им простить Томми Вайсбекера, Георга Рауха и Петру Шельм. А Катарина Хаммершмидткоторая погибла лишь потому, что к нейсвиньи, называющие себя правосудием, не допустили врачей!.. И все равно это тупик. Не оправдалась главная мысль, поднявшая нас на борьбу. Мы выманили фашизм наружу. Мы показали, что под благопристойной маской немецкого государства скрывается тот же нацистский оскал. Коричневое чудовище вновь вынырнуло из тьмы и пожирает людей. Ну и что? Кого это хоть сколько-нибудь взволновало? Кто ощутил в себе силы встать в полный рост? Бюргеры по-прежнему жрут свой айсбан4, пьют свое пиво, тупо смотрят по вечерам телевизор. Им все равно. Для них наша борьба — это шоу, которое щекочет сытую кровь. Хочется выйти на улицу и кричать: смотрите, вот — люди умирают за вас! Вот — люди идут на смерть, чтобы вы были свободными!.. И не услышит никто… В этом, по-видимому, и состоит главный вопрос. Почему немцы не хотят быть свободными? Гитлер отшиб им мозги? А почему не захотели быть свободными русские, когда пришел Сталин? А почему так легко расстались со свободой французы, когда явился Наполеон? Инстинктивная жажда хозяина? Психика вечных рабов, которым не свобода нужна, а лишь — похлебка и кров? Вот что надо признать: революции в Германии, вероятно, не будет. Надежды не оправдались. Мы не сумели превратить уродов в людей. Они не хотят быть людьми. Они предпочитают оставаться уродами.

Ульрика поднимает руку. Рука ее удлиняется и касается противоположной стены. Тотчас же белая краска темнеет и по ней, будто рябь по воде, начинают распространяться фиолетовые разводы. Они переплетаются в сложном узоре, бегут одновременно и снизу вверх, и падают сверху вниз. Будто играет музыка, мгновенно перерождающаяся в цвет. ИУльрика знает, что если эту музыку ухватить, если защипнуть ее пальцами и отдернуть, как ткань, то она, именно как ветхая ткань, разойдется по всей своей колышущейся длине, и стены камеры распахнутся, и откроется небесный простор, в котором не будет границ, и можно будет в него, как птица, взлететь и обозреть весь мир с недосягаемой высоты, и сразу же начнется новая прекрасная жизнь, и все исчезнет, точно еще не родившись, и боли больше не будет, и этот свободный полет не прервется уже никогда…

 

В смерти Ульрики Майнхоф много загадочного. Официальная версия, опубликованная полицией через несколько дней, гласит, что это было самоубийство. «Самоубийство удушением. Никаких признаков постороннего вмешательства нет», констатирует протокол. Правая пресса ликует: «королева террора», как ее окрестили газеты, сама признала свое поражение. Она осознала бессмысленность и безнадежность революционной борьбы. Это окончательный приговор — и не только ей, но и всей «Красной Армии», дни которой теперь сочтены. Левые издания, напротив, пишут, что это было спланированное убийство. Они задают вопросы, ответы на которые не получены до сих пор. Почему, например, такая путаница в документах? В одних сказано, что самоубийство произошло восьмого мая, в других черным по белому утверждается, что — девятого. Сначала полиция заявляет, что веревка была сплетена из нескольких носовых платков, потом — что из лоскутков разорванного полотенца. Сначала говорится, что подсудимая использовала крюк в потолке, а когда выясняется, что до потолка в тюрьме не достать (там — четырехметровая высота), объясняется, что веревка была привязана к решетке окна. Это при том, что камера № 179, где содержалась Ульрика Майнхоф, обозревалась через глазок каждые пятнадцать минут, а каждые два часа в ней происходил тщательный обыск. Вскрытие, произведенное по требованию сестры Ульрики через несколько дней, вроде бы подтверждает версию самоубийства, но позже независимая комиссия британских врачей вновь ставит ее под сомнение: нет притока к голове крови, нет вывиха шейных позвонков, характерных для смерти через повешение. Была ли Ульрика жива, когда тянулась со стула к окну, или в петлю повесили уже мертвого человека? Кроме того, почему нет предсмертной записки? Знаменитая журналистка, любящая и умеющая писать, освещавшая в прессе каждое действие РАФ, почему-то оставила без объяснений этот свой, возможно, самый главный поступок.

Показательно то, что даже церковь отказывается признать Ульрику Майнхоф самоубийцей — ее хоронят на евангелическом кладбище Альт-Мариендорф, со всеми полагающимися церемониями, в освященной земле. На похороны приходят около четырех тысяч студентов, многие в масках, чтобы их не взяла на заметку полиция, сомкнуты шеренги, подняты сжатые кулаки: «рот-фронт!», двадцать шесть человек арестованы, доставлены в ближайший участок, несут знамена, плакаты: «Ульрика, мы будем за тебя мстить!»

Мощные демонстрации прокатываются в этот день по Германии. В Гамбурге, Ганновере, Бремене, Киле, Кельне, Дортмунде, Любеке они перерастают в настоящие уличные бои. Демонстрации также проходят в Вене и Инсбруке, в Антверпене и Брюсселе, в Париже и Лондоне, в Риме и Генуе, во Флоренции, в Берне, в Женеве, в Белграде, в Барселоне, в Гааге и Амстердаме. Грохочет взрыв в западногерманском консульстве в Ницце (ответственность берет на себя «КоммандоУльрики Майнхоф»), гремит мощный взрыв на базе ВВС  США во Франкфурте (ответственность опять-таки берет на себя подразделение РАФ). В Испании и Италии правительственные и коммерческие представительства ФРГ подвергаются внезапным вооруженным атакам.

Кажется, что начинается всеевропейская революция. Западные правительства в панике: они не знают, как этому противостоять. Срочно усиливается полиция, приводятся в готовность внутренние войска. Идут межправительственные переговоры — необходима координация всех имеющихся в наличии сил. Масштабы гражданских протестов катастрофические. И тем не менее, для самой «Красной Армии» это страшный удар. Ульрика Майнхоф — самая известная из членов РАФ, ее имя не сходит с газетных страниц уже несколько лет. Она — героическая фигура, символ сопротивления для десятков, возможно, сотен тысяч людей. Кто станет их теперь вдохновлять? Кто будет служить примером того, чему следует посвятить жизнь? Если исчезнет символ, будет ли вообще продолжаться борьба?

Многим левым идеалистам Германии представляется, что все кончено. Атака на гнетущий капитализм захлебнулась, зажженный факел угас, все жертвы, все усилия были напрасными. Новый мир, забрезживший было на горизонте, развеялся, как мираж.

Разумеется, это не так.

История, как случалось уже не раз, движется непредсказуемыми путями. Поражение она неожиданно превращает в победу. Катастрофа предвещает не гибель, а последующее возрождение.

Границы будущего никогда не бывают четко определены.

Ничто еще не закончено.

Основная трагедия, главные драматические коллизии еще впереди.

 

Ничтожный эпизод обозначает рубеж эпохи. В апреле 1968 года четверо молодых людей приезжают из Западного Берлина во Франкфурт, намереваясь поджечь там супермаркет. Можно, конечно, воскликнуть, что за дикая мысль? Что за хулиганство, что за юношеский бандитизм? Однако в том-то и дело, что это не хулиганство, не бандитизм, а тщательно продуманная политическая акция.

Конец 1960-х годов — особое время. Внезапно, будто пламя из темных недр, по всему миру начинают вспыхивать протесты студенческой молодежи. Причин не понимает никто. Казалось бы, в самом деле: только-только завершилась катастрофическая Вторая мировая война, разобраны руины, отстроены разрушенные города, зализаны раны, которые, заметим, болят до сих пор, налажена жизнь, преодолен экономический хаос, и вот когда все кровавые ужасы уже позади, когда вроде бы можно наслаждаться спокойствием и благополучием, вдруг точно трескается земля — молодежные митинги и демонстрации выплескиваются на улицы. Выходят десятки и сотни тысяч людей, несут лозунги, от которых «традиционных политиков» бросает в дрожь, произносятся речи, открыто призывающие к мятежам, издаются листовки, газеты, журналы, где фотографии и статьи звучат как революционный набат. Аналитики ломают головы над загадкой происходящего, власти заявляют о безответственных действиях экстремистов, разжигающих низменные инстинкты толпы, правая пресса кричит о «руке Москвы», пытающейся расшатать западный мир. Точно возрождается шизофрения 1930-х годов, ввергнувшая человечество в геенну взаимного истребления.

В действительности все очень просто. Воплощением «бэби-бума» (резкого подъема рождаемости первых послевоенных лет) в жизнь вступает совершенно новое поколение. Это поколение не сельских общин, а университетов, поколение не патриархальных семей, а кампусов (студенческих общежитий и городков), поколение, которое воспитывают уже не отец и священник, а радио, телевидение, газеты, университетские профессора. И что они видят вокруг себя? Что они прозревают, вступая во взрослую жизнь? Да, фашизм сокрушен и главные нацистские преступники осуждены. Да, мировая бойня, унесшая жизни пятидесяти миллионов людей, завершена. Однако мир остается таким, каким был. Политики, точно мгновенно утратив память, впадают в новую военную истерию. Начинается противостояние громадных блоков — НАТО и стран Варшавского договора. Обе стороны непримиримы, обе лихорадочно накапливают ядерное оружие. Глава Советского Союза Н.С.Хрущев стучит ботинком по трибуне в ООН и обещает показать Америке «кузькину мать». Министр обороны Соединенных Штатов в приступе паранойи кричит: «Русские идут!.. Они везде!.. Я вижу русских солдат!»… Разражается сначала Берлинский кризис, когда танки бывших союзников в полной боеготовности стоят лоб в лоб у пограничной черты, затем — Карибский кризис, и небо над обеими странами уже готовы прочертить шлейфы ракет. Вовсюполыхают малые войны. Бельгия воюет в Конго, пытаясь удержать для себя этот источник сырья, Франция воюет в Алжире, где требует независимости Национальный фронт. Соединенные Штаты вторгаются во Вьетнам, один из американских «ястребов» заявляет: «Мы вбомбим эту страну в каменный век», другой «ястреб» требует, чтобы Вьетнам превратили в «стоянку для автомобилей». На весь мир гремит расправа американских солдат с жителями деревни Сонгми: хладнокровно убито более пятисот человек, в том числе сто пятьдесят детей, сто восемьдесят женщин (некоторые были беременными), более шестидесяти стариков. Реакция властей США такова: привлечены к ответственности восемьдесят американских солдат, двадцати пяти предъявлены обвинения, перед военным трибуналом предстают всего шесть человек, лишь один, лейтенант Уильям Келли, осужден на каторжные работы, три дня спустя решением президента Никсона он переведен под домашний арест, через три года помилован и освобожден. В ответ начинает расследование Общественный трибунал по Вьетнаму под председательством Бертрана Рассела. «Они ничего не поняли, — пишет одна из левых французских газет. — Они готовы уничтожить весь мир ради своих идиотских амбиций».

Вот против чего протестует революционная молодежь. Вот с чем они более не желают мириться. Лозунги демонстрантов просты: «Нет ядерному оружию!», «Нет насилию и угнетению!», «Нет войне!», «Нет колониальному рабству, все люди равны!» Сам протест пока носит театральный характер. В Америке студенты, борющиеся с расовой дискриминацией, устраивают «ситины»: приглашают своих приятелей-негров в кафе, где висит табличка «Только для белых», и требуют, чтобы их обслужили. В той же Америке они выдвигают на президентских выборах в качестве кандидата свинью — симпатичный поросенок Пигасус (по-русски — Свинтус) обретает всемирную славу. Кумир молодежи Джон Леннон проводит в Монреале и Амстердаме «постельную акцию». Вопреки ожиданиям, ничего эротического в данном мероприятии нет: молодожены Леннон и Йоко Оно принимают в гостинице репортеров, сидя во вполне благопристойных пижамах. Они таким образом выражают протест против войны. И в эти же дни Леннон записывает знаменитую песню «Дайте миру шанс» — студенты поют ее на митингах и демонстрациях.

Вот чего в действительности требует молодежь: дайте миру шанс стать лучше, чем прежде. Хватит буржуазного лицемерия, хватит насилия, хватит лжи, хватит политической демагогии. Студенты вставляют в дула полицейских автоматов цветы: мы хотим жить по-новому, не в ненависти, а в любви.

Характерна в этом смысле Декларация йиппи по поводу съезда Демократической партии США в Чикаго. «Дух перемен охватил Америку. Новое врывается в музыку, поэзию, танцы, газеты, кино, празднества, магию, политику и театр... Все новые трайбы соберутся в Чикаго. Мы всех ждем с открытым сердцем. Мы будем всем делиться бесплатно. Берите с собой одеяла, палатки, призывные повестки, краску, чтобы расписывать ваши тела, "бешеное молочко"6 от мистера Лири, еду, чтоб можно было накормить тех, кто придет, музыку, ощущение радости. Угрозы Линдона Джексона (тогдашний президент США. — А.С.) не остановят нас. Мы идем! Мы идем со всех концов света! Америка опасно больна: она страдает от насилия и распада духа, она подсела на бомбы и на напалм. Мы требуем Политики Экстаза! Мы — нежная пыльца, из которой родится новая, кайфовая, радостная страна! Мы создадим нашу собственную реальность. Мы — это свободная Америка. И мы не приемлем фальшивое представление на подмостках Съезда Смерти!»

Протесты вырастают до глобальных масштабов. Двести тысяч американцев выходят на демонстрацию против войны во Вьетнаме. Сто тысяч людей выходят на демонстрацию в Лондоне. Во Франции студенты захватывают Сорбонну, строят баррикады, ведут с полицией настоящие уличные бои. Молодежные волнения происходят в Бельгии и Югославии, в Скандинавии и Пакистане, в Мексике и Испании. Начинается романтическая «Пражская весна», угрожающая, тем не менее, расколом лагерю социализма.

Кажется, что мир действительно преображается. Кажется, что исполняется вековая мечта человечества о справедливости и любви. Однако не следует забывать об органических свойствах власти. Никакая власть никогда не хочет никаких перемен. Перемены — это новые правила жизни, это новая политическая философия, это приход новых людей, это риск для существования самой власти, и потому она противится переменам, сколько хватает сил. А что касается конкретной власти конца 1960-х — начала 1970-х годов, то она, победив фашистский тоталитаризм, сама — что на Западе, что на Востоке — страдает теми же родовыми болезнями. Она пытается удержать привычное прошлое. Она рассматривает любых протестантов как безумных смутьянов и бунтовщиков. На требования молодежи она отвечает запретами. На митинги и демонстрации — дубинками, пулями и репрессиями. В октябре 1967 года погиб Че Гевара, пытавшийся поднять на борьбу боливийских крестьян. «Чикагская семерка» (лидеры движения йиппи) по приговору суда на пять лет заключены в тюрьму. В мае 1970 года национальная гвардия стреляет по студентам Кентского университета в Америке, четыре человека убиты, девять ранены. А еще через две недели полиция переносит огонь на Джексоновский университет, тут убиты два человека, ранено — более десяти. Расстреляны студенческие демонстрации в Мексике (правительство этой страны берет пример с «Большого соседа»), подавлены выступления молодежи в Бельгии и Испании. Чехословакия, требовавшая всего лишь, чтобы социализм имел «человеческое лицо», размолота советскими танками.

Это классический социальный тупик. И как всякий социальный тупик он чреват катастрофическим взрывом. Предчувствия уже носятся в воздухе. В начале шестидесятых годов Гюнтер Грасс печатает книгу «Жестяной барабан», которая мгновенно становится бестселлером. Книга, правда, довольно скучная (как, впрочем, и все культовые книги тех лет), но она метафорически выражает дух времени: мальчик не хочет взрослеть, чтобы не жить в мире фашизма, он непрерывно колотит в игрушечный барабан из жести, но его грохота-предупреждения не слышит никто. А на другом континенте, видимо тоже ощутив некие прогностические вибрации, Рэй Брэдбери издает роман «Грядет что-то страшное»: маленький городок, типичный для тогдашней Америки, оказывается во власти жестоких сил, пришедших из тьмы, только люди с чистой душой способны спасти его жителей от превращения в зомби. Отчетливее всего, однако, звучит пророчество Микеланджело Антониони. Герой фильма «Забриски Пойнт», один из участников студенческих беспорядков, убит, его девушка, с которой он провел всего пару часов, узнав об этом, представляет, как взрывается здание фирмы, где она работает: выплескивается из окон пламя, взлетают к небу обломки бетона, дерева и стекла. Режиссер будто воочию прозрел события ближайших огненных лет.

«Больным человеком» Европы становится в этот период Западная Германия. У Германии в двадцатом веке вообще исключительная судьба: отсюда начались обе мировые войны, здесь возник немецкий фашизм, принесший Европе неисчислимые бедствия, здесь существовали концлагеря, где были уничтожены миллионы людей. Только что немцы были повелителями Вселенной, могущественный Третий Рейх простер свои коричневые цвета от Африки до Москвы, и вдруг оказывается, что они — виновники всех бед, униженный порабощенный народ, вынужденный исполнять высокомерные повеления победителей. Деструкция национальной психики колоссальная. К тому же нынешняя Германия — безнадежно расколотая страна: есть ее восточная часть (ГДР), которая входит в советский блок, есть западная часть (ФРГ), где располагаются американские военные базы. А в Берлине, на границе западной и восточной его частей, высится глухая стена, являющаяся символом мировоззренческого раскола. Кроме того, Западная Германия — это страна «взрывного образования». В послевоенные годы острейшей проблемой ее становится дефицит квалифицированных специалистов — многие эмигрировали, погибли на фронте, были умерщвлены в концлагерях — чуть ли не в каждом городе теперь открываются университеты, куда стекается молодежь. И что она опять-таки видит в той новой реальности, которая укрепляется с каждым днем? Западная Германия вступает в НАТО — теперь на американских базах тренируют «коммандос» для вьетнамской войны, западногерманские заводы выпускают бомбы, которые затем падают на вьетнамских крестьян. Правительство ФРГ запрещает демократические организации: Культурбунд, Комитет борцов за мир, Объединение лиц, преследовавшихся при нацизме, Демократический фронт Германии, Демократический женский союз. Зато свободно чувствует себя «Братство», объединение высших офицеров бундесвера, которое открыто требует возродить немецкую военную мощь, более того — «смыть позор Нюрнберга». На многих административных постах сидят люди с нацистским прошлым, они, не скрываясь, высказываются за пересмотр результатов войны. А когда молодежь, не желающая милитаризации, начинает протестовать, правительство ФРГ принимает пакет чрезвычайных законов, ограничивающих гражданские права. Как это прикажете понимать? Ведь то же самое делал Гитлер, когда стал канцлером Германии в 1933 году!

Фашизм возрождается! Фашизм наступает! Фашизм вновь пытается развязать мировую войну! Вот ясное ощущение молодых людей — в студенческих клубах, в аудиториях, в бурлящих молодежных кафе. Клаус Юншке, один из немногих доживших до нашего времени членов первого поколения РАФ, скажет: «После войны все три начальника кельнской полиции были бывшими сотрудниками гестапо или руководителями карательных отрядов. Они были массовыми убийцами». И он же скажет: «Каждый день мы видели по телевизору картины войны во Вьетнаме — уничтоженные напалмом деревни, сожженных детей. Мы хотели протестовать против войны, против того, что Западная Германия является союзником США. Ведь кто еще был тогда в НАТО? Диктаторская, колониальная Португалия, диктаторская Испания. В Греции к власти только что пришла военная хунта. В Италии всерьез рассматривались идеи установления военной диктатуры... И если вначале мы выходили на демонстрации с лозунгами "Ни марки, ни солдата на войну во Вьетнаме!", то вскоре мы пришли к лозунгу "Даешь победу в мировой гражданской войне!"».

Политической альтернативы этому нет. Именно в конце 1960-х гг. Социал-демократическая партия Германии (СДПГ), рассматривавшаяся ранее как оплот демократических сил, неожиданно вступает в союз с правым блоком ХДС\ХСС и отказывается от многих социальных идей. Как раз данное парламентское большинство и штемпелюет пакет чрезвычайных законов. Радикальная молодежь считает это предательством. Если уж крупнейшая оппозиционная партия фактически отказывается от борьбы, значит демократические методы оппонирования себя исчерпали. Требуется нечто иное. Нужны новые формы и методы, чтобы остановить приход тьмы. В результате возникает внесистемная оппозиция (этот термин в политике появился уже тогда) — Социалистический союз немецких студентов, координирующий молодежный протест.

Взрыв происходит во время визита в Германию иранского шаха Мохаммеда Реза Пехлеви. Этого монарха, пришедшего к власти после свержения демократического правительства Моссаддыка, очень привечают на Западе. Он провел частичную модернизацию отсталой страны, стабилизировал экономику, в политике твердо ориентируется на западные образцы. Однако есть и оборотная сторона. У себя дома Реза Пехлеви ведет себя как жесточайший тиран: всякая политическая деятельность в Иране запрещена, людей, заподозренных в критических настроениях, подвергают чудовищным пыткам — сдирают заживо кожу, сажают на кол, поджаривают на огне, бросают в ямы с голодными крысами. Может ли подобного политика принимать демократическая страна? Может ли президент Германии пожимать ему руку, давать обед в его честь? Разумеется, нет! В противном случае вся наша демократия — ложь. Начинаются протестные демонстрации, и во время одной из них убит 26-летний студент из Ганновера Бенно Онезорг.

Это колоссальный удар по репутации западногерманских властей. Бенно Онезорг — филолог, член христианской евангелистской общины, никакой политики, на демонстрациюпошел из чистого любопытства, дома у него осталась беременная жена, полицейский выстрелил ему в затылок, когда студент и без того был избит.

Вся демократическая Германия возмущена. Молодежные клубы, имеющиеся чуть ли не в каждом городе, неудержимо кипят. На собрании одного из них девушка по имениГудрун Энсслин кричит: «Это фашистское государство, готовое убить нас всех!.. Это поколение, создавшее Освенцим!.. С ним бесполезно дискутировать!.. Насилие — это единственный способ ответить на насилие!..» Бурная овация заключает ее слова. Траурный кортеж, везущий тело Онезорга из Берлина в Ганновер, сопровождают 200 машин, на кладбище собирается более 10 000 студентов.

Но даже это не отрезвляет власти Германии. Они пытаются переложить вину с больной головы на здоровую. Бургомистр Западного Берлина заявляет, что «убитый студент является жертвой бесчинств, которые были спровоцированы экстремистами, цинично злоупотребляющими свободой, чтобы добиться их конечной цели — подрыва демократического порядка в стране». Официозная пресса неистовствует. Главный ее удар обрушивается на лидера Союза студентов Руди Дучке. Это яркая фигура в послевоенной Германии: великолепный оратор, блестящий организатор, инициатор протестных акций, на которые выходят десятки тысяч людей. Считается, что это он руководит беспорядками («раскачивает лодку», как выразились бы официозные газеты сейчас). Особенно ненавидит его пресса Акселя Шпрингера, которому принадлежит большинство правых газет. К сожалению, у Дучкенеблагоприятная внешность: низкий лоб, огромный рот, который его противники называют не иначе как «пасть», черные волосы, нездоровая бугристая кожа. Сфотографированный в определенном ракурсе, он выглядит как дегенеративный бандит. Именно такие фотографии и печатает пресса Шпрингера. «Страшнее Маркса, растленнее Фрейда», — пишет о нем «Бильд-цайтунг». Газеты публикуют призывы к «честным немцам» «остановить врага». Последствия не заставляют себя долго ждать. Весной 1968 г. некий Йозеф Бахманн, откровенный неонацист, стреляет в Дучке. Полиция находит при Бахманне вырезки из шпрингеровских газет, где Дучке называется «врагом номер один». Дучке тяжело ранен, всю оставшуюся жизнь он страдает от чудовищных головных болей, внезапных обмороков, потери зрения, приступов эпилепсии и паралича, фактически он вынужден уйти из политики. Сам Бахманн после покушения пытается отравиться, а потом при невыясненных обстоятельствах погибает в тюрьме.

Настоящая буря прокатывается по Германии. Уже через час после известий о покушении на митинге в здании Технического университета БерндРабель, один из лидеров студенческих комитетов, кричит: «Я хочу напомнить о том, какая травля была устроена после событий 2 июня!.. Я хочу напомнить, что собирался сделать с внепарламентской оппозицией правящий бургомистр!.. Я скажу прямо: настоящие убийцы Дучке — это Аксель Шпрингер и Большая партийная коалиция!» Рабель говорит то, что думают остальные. В одиннадцать часов вечера того же дня многотысячная толпа студентов окружает здание концерна Шпрингера, расположенное недалеко от Берлинской стены, в окна летят камни, бутылки с зажигательной смесью, сожжены пять машин, предназначенных для утренней развозки газет, еще десять грузовиков перевернуты и повреждены. Группа студентов, вооруженных палками, прорывается сквозь оцепление в вестибюль, другая группа захватывает водомет и направляет его на полицию. Беспорядки продолжаются в течение всей пасхальной недели. Демонстранты блокируют издательства и типографии Шпрингера в Западном Берлине, Гамбурге, Ганновере, Мюнхене, Франкфурте-на-Майне, Штуттгарте, в других городах. Журнал «Шпигель» в эти дни пишет, что волнения «доходят до уличных битв, каких Германия не знала со времен Веймарской республики».

Все, Рубикон перейден.

Возврата к прежнему бюргерскому спокойствию уже не будет.

«Пули, выпущенные в Дучке, покончили с нашими мечтами о мире и ненасилии», — скажет потом УльрикаМайнхофставшая одним из лидеров подпольного сопротивления.

 

Необычная пара появляется в это время в Союзе немецких студентов. Юношу зовут Андреас Баадер и, по воспоминаниям его тогдашних приятелей, это был немецкий МарлонБрандо7  — красавчик, с задатками лидера, энергичный, раскованный, девушки были от него без ума. У него типичная для тех лет биография: вырос без отца, пропавшего на Восточном фронте, ни образования, ни какой-либо специальности не получил, с детства был вожаком хулиганских банд, и чуть позже правая пресса не без оснований будет о нем писать: «бандит с интеллектуальной подкладкой», за ним уже тянутся драки на улицах, конфликты с полицией, колония для несовершеннолетних, угоны машин, он уже бежал из Мюнхена в Западный Берлин, чтобы не служить в бундесвере, здесь он формально числится студентом Свободного университета, но в действительности шатается целыми днями по барам, тусуется в клубах, устраивает бешеные гонки на мотоциклах. В Союзе немецких студентов к нему относятся не слишком серьезно. На его экстремистские заявления, что «история делается только кровью, только путем самопожертвований и убийств» особого внимания не обращают. Слишком очевидно, что Баадер все-таки не интеллектуал, его политический багаж весьма скуден: протестуя против войны во Вьетнаме, он не очень-то хорошо представляет, где находится этот самый Вьетнам, его стихия — не теория, а открытая уличная борьба, не доктрина, а ее практическое воплощение в жизнь. Здесь Андреас Баадер незаменим: в хаосе студенческих беспорядков, среди звона стекла, горящих машин, водометов, слезоточивого газа он чувствует себя как рыба в воде. Здесь он исполняет главную роль, здесь он — на сцене, а зрительный зал, ошеломленно следящий за ним, это весь мир.

Девушка является его полной противоположностью. Ее зовут Гудрун Энсслин — та самая, что после гибели Онезорга кричала о поколении, создавшем Освенцим. ГудрунЭнсслин воспитывалась в евангелистской семье и, по отзывам тех, кто ее в эти годы знал, была религиозна до фанатизма. Одно время она даже всерьез подумывала, чтобы уйти в монастырь. Такой она останется до конца своих дней. Ей нужно было ни много ни мало — Царства божия на земле. Гюнтер Грасс, хорошо знакомый с Гудрун, писал о ней как о законченной «идеалистке с врожденной ненавистью к компромиссам, верующей в Абсолют». А по отзывам психиатров, обследовавших ее в тюрьме, Гудрун Энсслин представляет собой «сплав ненависти и насилия. Ради достижения своих целей предаст даже родного брата. У нее отсутствует всякое чувство вины… По сути дела это — фанатик, верящий в то, что более справедливое общество может быть создано лишь путем насильственных действий»… Сама о себе она говорила так: «Я верю в бога потому, что я экстремистка». На мужчин она производит неотразимое впечатление: хрупкая эффектная темпераментная блондинка, готовая, как фурия, броситься на любого, кто не разделяет ее пламенных взглядов.Даже муж, которого она хладнокровно оставила, скажет через несколько месяцев на суде, что «если уж такой человек, как Гудрун, в которой нет ничего отрицательного, смогла совершить этот антисистемный акт — значит, плоха вся ваша система». Впрочем, муж ее, писатель Бернард Веспер, типичный интеллигент: он ненавидит общество, в котором живет — общество обывателей, общество потребления и накопительства, общество доносчиков, общество убогих мещан, где «не только подсчитывают, сколько минут ты провел в туалете, но и сколько листков туалетной бумаги ты при этом использовал». Его гложет непрерывное чувство вины: его отец — крупный нацистский поэт, много лет искренне прославлявший фашизм; в 1971 году Веспер покончит с собой... А Гудрун Энсслин учится в Тюбингенском университете, изучает философию, социологию, германистику, педагогику, пишет докторскую диссертацию, после «предательства социал-демократов» демонстративно выходит из состава СДПГ. Она придает интеллектуальную форму хулиганским порывамБаадера, превращает его необузданную энергию в действие, обретающее социальный смысл. Сходятся они в одном — хватит болтать, хватит трепать языком, когда наших товарищей убивают одного за другим. Необходимо открытое действие, необходима решительная борьба, которая только и может остановить надвигающийся фашизм.

Так полагают не только они. После гибели Онезорга идея революционного праксиса начинает обретать популярность. Действительно, сколько можно отступать под натиском бесчинствующих свиней? Неужели нет в Германии сил, способных нанести сокрушительный удар по Системе?

Общественные ожидания материализуются в соответствующих концептах. Еще в 1950-х гг. Альбер Камю печатает работу «Бунтующий человек», где исследует смысл восстания личности против абсурдного и бессмысленного существования. Далее Франц Фанон пишет о мистике революционного насилия, которое очищает нацию и через коллективный катарсис возрождает ее. В свою очередь, Сартр заявляет об электоральной комедии, разыгрываемой буржуазными партиями, и том, что на смену ей неизбежно приходит «иллегальная легитимность». Ги Дебор говорит о «революции сознания», которая должна стать основой революции социальной. Жан-Люк Годар выпускает фильм «На последнем дыхании», героем которого является молодой бунтарь. Леннон пишет песню с характерным названием «Революция № 1», и она мгновенно разлетается по всему свету. А Джерри Рубин, один из лидеров йиппи, провозглашает доктрину «спонтанного сопротивления». «Сначала действуй, а потом думай», призывает он, что, заметим, не помешает самому Рубину стать впоследствии вполне буржуазным и преуспевающим бизнесменом. Однако это произойдет значительно позже, а тогда красивый романтический лозунг вызывает в сердцах молодежи немедленный резонанс.

Супермаркет же в качестве цели акции выбран далеко не случайно. Колоссальные магазины, как мухоморы, вырастающие по всей стране, сразу же становятся для молодежи негативным символом общества потребления. Это — чудовищные «машины порабощения». Здесь человек низводится до «одномерного состояния», как называет это Герберт Маркузе. Одномерные люди — закономерное следствие капитализма. Одномерное мышление направлено исключительно на приобретательство и комфорт. Производительность в современном мире побеждает чувственность, ложные потребности, культивируемые Системой, порождают новое рабство. Бунт против вещей — это духовная гигиена. Противопоставить обществу потребления можно только одно: Великий отказ от примитивного обывательского благополучия.

В общем, что делать, понятно. К Гудрун и Андреасу присоединяются Торвальд Пролл, студент факультета искусств, и Хорст Зонляйн, давний приятель Баадера. Четверка едет во Франкфурт, который Энсслин презрительно именует «центром капиталистической эксплуатации». В качестве целей назначаются два крупных универмага: громадный склад-магазин «Каухоф» и магазин модной женской одежды «Шнейдер». Одну из самодельных зажигательных бомб Энсслинприкинувшаяся посетительницей, прячет в кипах костюмов на стеллаже, а другую Баадер, также незаметно для продавцов, засовывает в большой деревянный шкаф. Таймер из батареек и маленького будильника установлен на полночь, это обсуждается предварительно: ни персонал магазинов, ни посетители не должны пострадать. Баадер, правда, легкомысленно заявляет, что чем больше жертв, тем выше внимание прессы. Мы же хотим, чтобы о нашем протесте услышали миллионы людей. И Андреас знает, о чем говорит. Недавно грандиозный пожар вспыхнул в крупнейшем Брюссельском универмаге, погибло около трехсот человек, новость вышла на первые страницы европейских газет. Однако Баадера никто не поддерживает. Более того, его замечание встречает резкий отпор. Нет, мы воюем не против людей, а против вещей!

Ровно в полночь Гудрун звонит в Немецкое агентство печати и сообщает, что поджог двух универмагов — это возмездие, целенаправленный политический акт. Мы выступаем против лицемерного буржуазного общества! Мы выступаем против грязной вьетнамской войны!..

Сами начинающие террористы уже сидят в это время в молодежном клубе «Вольтер» и когда начинается шум, выходят вместе со всеми, изображая случайных зевак. Они видят пламя и дым, вырывающиеся из-под крыши, наблюдают паническое скопление полицейских машин, слышат истеричные завывания пожарных сирен. Для них это грандиозный спектакль, они преисполнены гордости, что такое шикарное представление — дело их рук. Вероятно, у них начинается эйфория. Они не понимают еще, что такое настоящая революционная конспирация. Они еще не догадываются, что путь, на который они ступили, это канат, протянутый на головокружительной высоте. Один неверный шаг и разбиваешься насмерть. Гудрун Энсслинзахмелевшая не столько от пива, сколько от радости, которую рождает успех, намекает одной из подруг, кто в действительности организовал этот веселый спектакль. Никаких имен она, естественно, не называет, но и нескольких неосторожных слов оказывается достаточно. Приятель подруги — тайный осведомитель полиции, информация достигает соответствующего отдела буквально через пару часов. Уже утром следующего дня все четверо арестованы, а в квартире, где они ночевали, и в «фольксвагене», на котором приехали, найдено такое количество очевидных улик, что отпираться бессмысленно.

Грохочут засовы камер, топают тяжелые башмаки, падает занавес, меркнет в зрительном зале свет. Веселое представление завершилось, теперь его постановщикам требуется заплатить по счетам. Правда, платить им, кроме своей жизни, нечем. Они банкроты. Теперь их удел — тоскливая тюремная тишина. Борьба закончилась, фактически еще не начавшись. В первой же схватке с Системой они потерпели сокрушительное поражение.

И тут происходит удивительная метаморфоза. То, что, на первый взгляд, выглядит как поражение, внезапно превращается в блистательную победу. История любит различные хронологические сюрпризы. Практически в тот же день, когда запылали универмаги во Франкфурте, на другом конце света, в Мемфисе, США, был убит лидер движения чернокожих американцев, доктор теологии Мартин Лютер Кинг. 3 апреля, выступая на митинге, доктор Кинг произносит знаменательные слова: «Я не знаю, что случится сейчас. Впереди у нас тяжелые дни. Но это не имеет значения. Потому что я побывал на вершине горы… Я посмотрел вперед и увидел Землю обетованную. Может быть, я и не буду там с вами, но я хочу, чтобы вы знали сейчас — все мы, весь народ эту Землю увидит. И я так счастлив сегодня! Я ни о чем не волнуюсь! И я не боюсь ничего»... А 4 апреля, в 18 часов гремит выстрел снайпера (по официальной версии — одиночки), через пятьдесят пять минут доктор Кинг мертв… Черная буря прокатывается по Америке. Пылают подожженные здания в Вашингтоне, Балтиморе, Луисвилле, Чикаго — более чем в тридцати городах. Бушующая толпа находится всего в двух кварталах от Белого дома, на лужайках вокруг него размещаются и возводят укрепления пулеметчики. А еще через несколько дней, уже в Берлине, совершено покушение на Руди Дучке

Все меняется буквально в считанные секунды. Из хулиганов — а именно так «франкфуртскую четверку» первоначально пытаются именовать — они превращаются во вдохновенных героев, которые в самом сердце Европы подняли знамя революционной борьбы. Значит, еще не все потеряно. Значит, есть еще люди, готовые жертвовать собой ради других. На одном континенте свеча погасла, но на другом она загорается — и светит всем. Сами «франкфуртцы» это быстро осознают. В первом же выступлении на суде АндреасБаадер заявляет: «Мы зажгли факел в честь Вьетнама, в знак протеста против равнодушного согласия общества потребления с массовыми убийствами мирного населения в этой стране». О том же говорит Гудрун Энсслин: «Мы поняли, что без реальных действий слова бесполезны. И мы решили к этим действиям приступить»… Их заявления перепечатывают все газеты. Час пробил, таинственные звездные знаки сошлись. Молодежное сопротивление получает своих кумиров. Выражая общее мнение, Фриц Тойфель (тот, который позже создаст подпольное «Движение 2 июня») провозглашает на пресс-конференции в Союзе немецких студентов: «Лучше поджечь супермаркет, чем управлять супермаркетом!» А один из адвокатов, указывая на подсудимых, объясняет суду: «Если их отправят в тюрьму, значит, тюрьма — это единственное место для приличных людей».

Они становятся не просто героями. Они становятся суперзвездами, непрерывным источником яркихмедиановостей. Суд находится в центре внимания всей Германии, и «четверка», интуитивно или осознанно, делает все, чтобы этот интерес поддержать. Они сидят на скамье, развалясь, точно в театре, они курят сигары и перебивают судей внезапными репликами, они то и дело вскакивают и кричат: «Свиньи!.. Фашисты!.. Вы не имеете права нас судить!» Они превращают судебное действие в фарс. Когда судья впервые вызывает Андреаса Баадера, вместо него поднимается Торвальд Пролл и судья, не замечая подмены, допрашивает его до тех пор, пока государственный обвинитель не указывает на ошибку. За это Баадера и Пролла удаляют из зала суда, но вместе с ними в знак солидарности уходит и Хорст Зонляйн. А когда тот же судья за вызывающее поведение приговаривает их всех дополнительно к трем дням ареста, Зонляйн во весь голос кричит: «Да чего там! Давай сразу четыре!» Процесс над «франкфуртскими поджигателями» открытый, зал полон сочувствующих, сюда стекается студенческая молодежь. Их защищают известные немецкие адвокаты — Отто Шили, который в 1998 году сам станет министром внутренних дел,Хорст Малер, весьма состоятельный и авторитетный юрист, преподаватель Гудрун — профессор Хайниц. Тем не менее, всех четверых приговаривают к трем годам заключения. Суд есть суд, и поджог, чем бы ни мотивировали его, есть поджог. Однако общественное негодование оказывается настолько сильным, что уже к лету вся «франкфуртская четверка» выпущена «под подписку». Важную роль тут играет и апелляция, поданная их адвокатами в Федеральный Конституционный суд. Условия же временного освобождения таковы: обвиняемые обязуются не покидать пределов Германии, более того — сразу же вернуться в тюрьму, если апелляция будет отклонена.

Вместе с тем — это свобода. И она особенно сладостна тем, кто обретает ее в ореоле мучеников и героев. Выйдя на волю, четверка «франкфуртских хулиганов» мгновенно чувствует, как изменилась вся ситуация вокруг них. Из обычных людей они превратились в политические фигуры. Из безвестных анархиствующих студентов они стали символом революционного сопротивления. Они всем интересны. Они — в фокусе всех дискуссий, сплетен, легенд. Популярные газеты берут у них интервью, молодежные клубы приглашают их на вечеринки и выступления. Множество людей почитает за честь поговорить с ними хотя бы пару минут. Радикальные интеллектуалы, которые раньше презрительно смотрели на «недоучек», теперь с уважением выслушивают мнение «людей действия», не побоявшихся преступить черту. Они непрерывно получают денежные пожертвования: «шикарные левые», как их иронически называют, тоже хотят быть причастными к революционной борьбе. А некая богатая дама, владелица магазина модной одежды (подожгли они, кстати, именно такой магазин) даже дарит им в порыве восторга новенький «мерседес». Жизнь становится похожа на красочный фейерверк. Тем более, что после покушения на Руди Дучкеподнимается новая волна молодежных протестов. Непрерывно идут по улицам демонстрации, студенты, вдохновясь примером Сорбонны, начинают уже не обороняться, а наступать: летит зажигательная бомба в Министерство внутренних дел Западного Берлина, летит бомба в здание, где находится ректорат Западноберлинского университета, летит бомба в кортеж президента США Ричарда Никсона, когда тот посещает Берлин, горит подожженная неизвестными библиотека имени Джона Кеннеди. А когда одного из адвокатов «четверки» Хорста Малера вызывают в суд, чтобы предъявить ему обвинение в осаде концерна Шпрингера, вокруг здания суда разыгрывается сражение, сразу получившее название «Битвы на Тегелер Вег». Уличных боев такого масштаба Западная Германия еще не знала: ранения получают 130 полицейских и 22 демонстранта. Именно после «Битвы на ТегелерВег» немецкую полицию начинают экипировать специальными щитами и шлемами, а также снабжают дубинками большей длины.

Конечно, и речи не может быть, чтобы после такого успеха покорно вернуться в тюрьму. Это значило бы развеять весь тот блистающий ореол, в лучах которого они уже привыкли сиять. Не покорности и смирения от них ждут. От них ждут новых подвигов, новых экстравагантных поступков. А потому когда наконец приходит известие, что апелляция Конституционным судом отклонена, в полицию, чтобы отсидеть назначенный срок, является только Хорст Зонляйн. Не будем за это его осуждать: не каждому дано зачеркнуть всю прежнюю жизнь и ринуться в водоворот неизвестного. Не всем быть героями, особенно в ситуации, когда героизм и злодейство еще друг от друга не отделены. Кто был тогда прав, а кто нет, станет ясно лишь по прошествии множества лет. А может быть, что вероятнее, не станет ясно вообще никогда. Во всяком случае ни Баадер, ни Энсслин, ни Пролл в полицию не идут. Узнав об отклонении апелляции, Гудрун лишь пожимает плечами: «Ладно, значит нам придется продолжать в том же духе». А затем они просто садятся в машину и уезжают в Париж. Зачем им тесные клетки? Зачем им долгая и унылая, как рахит, тюремная жизнь? Они — свободны. Перед ними открыт весь мир. Их ждут новые горизонты, сияющие зарницами новых побед.

И вот тут их постигает жестокое разочарование. Нет, поначалу все складывается как нельзя более благополучно. Французские радикалы, с которыми они заранее связываются, разумеется, готовы помочь немецким товарищам по борьбе. Они предоставляют им квартиру в Париже, принадлежащую, кстати, Режи Дебре, соратнику Че Гевары, французскому журналисту, отбывающему ныне тридцатилетний срок заключения в боливийской тюрьме, снабжают их определенными средствами, налаживают контакты с лидерами молодежного сопротивления — с «Красным Дени» (Даниэль Кон-Бендит), с Жаном-Марселем Бугеро, активистом Национального союза студентов Франции. Удается даже раздобыть фальшивые документы — теперь им не грозит задержание со стороны французской полиции. Правда, из группы неожиданно уходит Торвальд Пролл, который по примеру Зонляйна решает сдаться, но зато к ним присоединяется его младшая сестра, Астрид Пролл, и она пойдет по дороге сопротивления до конца.

На первый взгляд, вроде бы все нормально. И вместе с тем, здесь, во Франции, где до сих пор бродят величественными тенями Дантон, Робеспьер и Марат, «франкфуртскиемятежники» впервые начинают осознавать истинные масштабы революционного возрождения. Ураган «майского бунта», конечно, уже идет на спад, но все равно кажется, что воздух Парижа еще пахнет слезоточивым газом. Непрерывно анализируются эпизоды недавних боев. Непрерывно обсуждается тактика и стратегия прошлогоднего сопротивления. Ведь тогда студенты фактически захватили весь Латинский квартал. Висел огромный плакат: «Этот квартал живет при коммунизме!» Центр Парижа был перегорожен заторами баррикад, горели машины, дым, полный копоти, проникал в окна буржуазных квартир, к студентам почти сразу же присоединились рабочие: трехнедельная забастовка, в которой приняли участие восемь миллионов человек, парализовала страну. Власть была полностью деморализована. Один из полицейских начальников даже предложил Кон-Бендиту ключи от префектуры, на что Кон-Бендит ответил: «Нет, это категорически исключено. Мы не хотим брать власть в свои руки». Чего стоили одни лозунги восставших: «Запрещается запрещать!», «Вся сила — воображению!», «Оргазм — здесь и сейчас!», «Ни бога, ни господина!», «Нельзя влюбиться в рост промышленного производства!», «Ты нужен шефу, а он тебе — нет!», «Границы — это репрессии!», «Распахните окна ваших сердец!», «Секс — это прекрасно!», «Университеты — студентам, заводы — рабочим, радио — журналистам, власть — всем!» И наконец потрясающий результат: вынуждено уйти в отставку правительство генерала Де Голля. Де Голль — герой антифашистского Сопротивления, человек-легенда, национальный французский герой, вместе с частями «Сражающейся Франции» вошел в Париж, дал свободу Алжиру, когда понял, что невозможно его удержать, подавил военный мятеж ОАС, вышел из блока НАТО, пережил около тридцати покушений, и вот — пал под напором восставших студентов. Это вдохновляющая победа! Никто, даже герой, не имеет права становиться тираном. Никто, тем более президент, не может отнять у нас нашу свободу!..

В растерянности пребывают беглецы из Германии. Только что они сами были героями, которым рукоплескала вся немецкая молодежь, только что они были в статусе ослепительных кинозвезд, и вдруг выясняется, что таких героев во Франции — тысячи и десятки тысяч. Что, собственно, сделали эти мальчики и девочки, именующие себя революционерами? Подожгли пару универмагов? Сбежали из-под суда? Что ж, молодцы, всякая искра годится, чтобы распространить мировой революционный пожар. Всякий, кто встал в строй бойцов — это герой. Им пожимают руки, их снисходительно похлопывают по плечу, и тут же забывают о них, возвращаясь к более серьезным проблемам. Никто ими особо не восхищается, никто не стремится взять у них интервью, никто не интересуется, что они собираются далее предпринять. Для тех, кто уже вкусил нектар славы, это невыносимо: быть на вершине известности и вдруг соскользнуть во всеобщую неразличимость толпы.

Именно в эти дни их находит Хорст Малер (тот адвокат, который защищал «франкфуртскую четверку» в суде). И не просто находит, а у него есть очень конкретный план: надо создать настоящую революционную организацию, надо сформировать боевую группу, которая начала бы систематическую борьбу против фашиствующей буржуазии. По его мнению, момент исключительно подходящий: в Германии по-прежнему все кипит, причем накал гражданского противостояния возрастает, волна за волной идут митинги и демонстрации, одна за другой происходят ожесточенные схватки с полицией, обычные методы уже исчерпали себя, правительство, как растерянный бегемот, бессмысленно тычется мордой то туда, то сюда. Нужен лишь центр, который возглавил бы сопротивление, нужны лидеры, которые повели бы бушующие массы на штурм. У Малера уже и название есть. Он предлагает считать себя «Фракцией Красной Армии». И это вовсе не потому, что Хорст Малер с почтением относится к СССР. Напротив, Малер, как и большинство европейской социалистической молодежи, считает, что в Советском Союзе давно победил ревизионизм. СССР отказался от идеалов мировой революции, обуржуазился и готов пойти с капитализмом на стратегический компромисс. К тому же неприемлема тирания советской власти, которая поставила общество под тотально-репрессивный контроль. Нет, «Красная Армия» — как символ той силы, что победила фашизм.

Малер в этом отношении не одинок. Через год возникнут «Красные бригады» в Италии, а еще через год — «Японская Красная Армия» (Нихонсэкигун), которая пойдет по тому же пути. У Советского Союза нет монополии на красный цвет. Красное знамя — это знамя общемировой революции.

Предложение возникает как нельзя кстати. Им самим, особенно Баадеру и Энсслин до зеленой тоски надоедает нынешняя полубогемная жизнь: бесконечные блуждания по кафе, переезды из города в город, бесплодные разговоры о том, что следовало бы что-то делать. Зерно падает на богатую почву. Не пора ли и в самом деле сделать решительный шаг? Не настал ли час, когда следует собрать все силы в кулак? Революция не намерена ждать. Она придет, хотят они этого или нет. Довольно пребывать за кулисами. Надо вновь выйти на сцену и сыграть там главную роль.

Буквально через несколько дней они возвращаются в Западную Германию. Однако они все еще романтические подростки, абсолютно не сознающие правил смертельной борьбы. Им все еще кажется, что это эстрадное шоу, веселое представление, где под цветными софитами, мигающими, как в кабаре, их ждет лишь буря оваций. Они все еще намереваются сыграть красивый спектакль. В результате первая же их попытка достать оружие заканчивается провалом. Человек, к которому обращается Андреас Баадер, оказывается провокатором. По дороге к месту, где якобы находится искомый тайник, «мерседес» Баадера прижимают к обочине машины криминальной полиции. Документы уБаадера достаточно крепкие, но по легкомыслию он не потрудился выучить данные, которые в них внесены. В результате он не может ответить ни на один вопрос «крипо». Его задерживают, опознают и отправляют в Тегельскую тюрьму отсиживать назначенный срок. Это колоссальный удар по РАФ. Их всего несколько человек, и теперь они фактически остаются без лидера. Группа разгромлена, еще не успев ничего предпринять. Авантюра с игрой в революцию завершилась. Детей взяли за ухо и посадили в темный чулан.

Кажется, что для «Красной Армии» все кончено.

Но тут в эту трагическую ситуацию вмешивается судьба.

 

Судьбу зовут Ульрика Майнхоф. Она известный всей Германии журналист, главный редактор молодежного журнала «Конкрет», талантливый полемист, участник многих телевизионных шоу, завсегдатай тусовок, имеющая связи и авторитет в немецкой интеллектуальной среде. У нее высокий доход, дом в престижном районе Гамбурга, о каком может только грезить во снах любая бюргерская семья, два «мерседеса», муж Клаус Рель, издатель того же весьма популярного среди молодежи журнала (кроме того он с большой выгодой перепечатывает в Германии шведскую порнографическую литературу), две дочери-близнецы, модные платья, приемы с дорогими итальянскими и французскими винами — идиллия воплощенной мечты, прекрасная площадка для жизни, несомненный карьерный успех, свидетельствующий о том, что в обществе равных возможностей всякий может взойти на вершину.

Об этом же вроде бы свидетельствует и ее биография. Отец Ульрики — скромный немецкий служащий, директор музея, умирает после мучительной болезни в 1940 году.Ульрике тогда всего шесть лет. Ее мать — служительница того же музея умирает в 1948 году. Ульрика еще учится в школе. Девочку берет на воспитание Рената Римек, даже не родственница, просто подруга матери, тем не менее, безоговорочно принявшая ребенка, оставшегося сиротой. В этом отношении Ульрике повезло. Рената Римек — теолог, доктор наук, известный деятель христианского социализма в Германии, председатель Немецкого союза мира, сочувствующая коммунистам. В доме у нее царит интеллектуальная атмосфера, и неопределенные порывы юности, по крайней мере на первых порах, обретают гармоническую направленность. Ульрика поступает в Марбургский университет, а затем переводится в Мюнстер, где изучает психологию, педагогику, историю искусств. Правда, были до этого девичьи мечтания о монастыре, об отрешенности от скуки и суетности мещанского быта, о том, чтобы стать воплощением истины, сошедшей на землю с небес. В жизни однако побеждает университет. Ульрика становится членом студенческого «Движения за ядерное разоружение», она посещает молодежные клубы, которые возникают в те годы в Германии на каждом шагу, у нее неожиданно обнаруживается несомненный ораторский дар. Первая же ее речь производит на слушателей ошеломляющее впечатление, и, по свидетельствам очевидцев, даже опытные политики жаловались на то, как трудно выступать после фройляйнМайнхоф — такой мощный смысловой и эмоциональный тон она задает. Она сразу же оказывается в водовороте событий. Сразу же обретает десятки и даже сотни соратников, приятелей и друзей. Ничего необычного в этом нет. Многие политические деятели Германии начинали свой путь именно так — в неформальных тусовках, в пекле студенческих мятежей — что не помешало им впоследствии занять высокие государственные посты. Одновременно Ульрика начинает писать статьи для газет, и через некоторое время получает очень лестное предложение. Журнал «Конкрет», пользующийся популярностью среди молодежи, приглашает ее в число постоянных сотрудников. Этот шаг становится одним из решающих в ее жизни. Именно здесь начинающую журналистку ждет внезапный грандиозный успех.

Следует отметить, что журнал «Конкрет», который действительно читает в основном студенческая молодежь, пребывает в этот момент в жестоком кризисе. Первоначально, что не очень скрывалось, он субсидировался из ГДР, и был задуман как рупор молодого коммунизма в Германии. Однако к концу 1960-х годов отношения между Советским Союзом и ФРГ заметно стабилизировались, Западная Германия даже официально признала существование ГДР (хотя бы в виде тезиса о «нерушимости послевоенных границ»), а правительство Германской Демократической Республики (разумеется, с санкции СССР) решило отказаться от наиболее одиозных мер, могущих помешать этой взаимовыгодной перспективе. Финансирование журнала прекращено, высокие гонорары сотрудников остались в прошлом, «Конкрет» тонет, он вот-вот захлебнется в рыночных волнах массмедиа, где почти безраздельно царит желтая шпрингеровская пресса.

И вот тут новый сотрудник, только что появившийся в штате, делает гениальный ход. Две темы интересуют сейчас читающую молодежь. Два направления, сфокусированные в едином луче, доводят до кипения молодые умы. Во-первых, это политика — как протест против душного лицемерия западногерманских властей, а во-вторых, это секс — как протест против душного лицемерия буржуазной семьи. Пожалуй, впервые в европейской истории и о том, и о другом можно говорить совершенно открыто. Можно открыто подвергать критике власть, не опасаясь репрессий, на которые был богат гитлеровский режим, и можно также открыто говорить и писать о преимуществах свободной любви, не стесненной ничем, кроме собственных спонтанных желаний. Последнее для молодежи особенно привлекательно. «Секс без границ» уже практикуют в различных сообществах хиппи. В Германии в эти годы возникает «Секс-коммуна № 1», которую создает будущий террорист Фриц Тойфель. Свободная любовь там следует принципу «никто не отказывает никому». И почти сразу же образуется «Коммуна № 2», показывая, что это явление вовсе не единичное. К тому же именно в шестидесятые годы происходит колоссальный прорыв на рынке фармакологических контрацептивов: начинается массовое производство таблеток, предотвращающих нежелательную беременность. По цене они доступны даже самым бедным слоям. Секс таким образом отделяется от деторождения, эротика становится самостоятельной отраслью рыночной экономики, барьеры пуританства начинают рушиться, УльрикаМайнхоф чувствует это раньше других.

Последствия новой журнальной политики поразительны. Буквально за год журнал, которому недавно грозило банкротство, становится одним из самых читаемых в ФРГ. Его тираж достигает сначала ста, а потом двухсот тысяч экземпляров. Он продается во всех газетных киосках, в университетах, на всех вокзалах, в метро. Журнал яростно обсуждают, на его материалы ссылаются, опубликованные там статьи перепечатывают за рубежом. Ульрика Майнхоф становится одним из самых известных журналистов страны.

Однако это еще не судьба. Это лишь исходный рубеж, с которого судьба начинается. Тем, по-видимому, и отличаются «люди судьбы» от «людей обыденности», что внезапный успех не заставляет их почивать на лаврах. Он не становится для них источником самоуспокоения, напротив — это как удар гонга, обозначающий лишь самое начало пути. Кризис на вершине успеха — это жестокая закономерность. Он свидетельствует о том, что жизнь из умиротворенного быта превращается в тревожное бытие. Видимо, не случайно Ульрика в детстве мечтала о монастыре, и, видимо, не случайной чуть позже, в юности, была ее попытка найти смысл жизни в деятельности «Братства святого Михаила», странной организации, которая представляла собой то ли философскую группу, то ли мистический религиозный орден. Служение не себе, а тому, что выше тебя, вероятно, и превращает «человека обыденности» в «человека судьбы».

Не следует забывать и о Мюнстере, где находился знаменитый университет. Города, как и люди, тоже имеют свою судьбу. Во времена Реформации, когда вся Германия погрузилась в кровавый хаос, именно Мюнстер, символизируя огнедышащий вселенский разлом, поднял над руинами мира знамя раннего коммунизма. Анабаптисты («перекрещенцы», те, кто считал, что крестить следует не младенцев, а исключительно взрослых людей) Ян Матис, пекарь, и Иоанн Лейденский, портной, захватили в городе власть и объявили о наступлении истинного «Царства Христова». Впрочем, Ян Матис вскоре погиб, зато Иоанн, провозгласивший себя царем, начал строить тысячелетний «Новый Израиль» — отменил деньги, любые долги, ввел равенство, общность имущества, принудительное распределение, многоженство (согласно некоторым сведениям — вообще общность жен) — по всей Германии расходились его апостолы, призывающие к восстанию. Полтора года просуществовала эта коммуна. Ни осада, ни голод не могли сломить дух защитников веры. Знаменательный факт: Ульрика Майнхоф родилась ровно через 400 лет после мюнстерского эксперимента, и хотя мистическая нумерология вряд ли может здесь что-нибудь прояснить, но для личной реальности, для самого человека это, разумеется, имеет значение. Ведь это тот самый Мюнстер, где началась борьба: тайный воздух истории, память средневековых камней. На церкви святого Ламберта сохранились железные клетки, в которых были выставлены тела казненных анабаптистов. Есть от чего почувствовать головокружение. Вы думаете, что человек рождается для того, чтобы есть, пить, работать и совокупляться? Вы думаете, что счастье — это сытый и благоустроенный хлев? Нет, человек рождается для свободы. Он рождается для того, чтобы искоренить все зло на земле… В этом угадывалась перспектива, как угадывается весна, когда ее еще нет: в слабой просини неба, в запахе почек, где уже начала пульсировать насыщенная ферментами кровь…

Так или иначе, но в конце 1960-х годов Ульрика Майнхоф действительно пребывает в тяжелом кризисе. И вряд ли причиной этого, как считают некоторые биографы, являются участившиеся конфликты в семье. Скорее уж сами конфликты являются следствием более глубоких причин. Во всяком случае она внезапно покидает «Конкрет», разводится с мужем, забирает обоих детей и, словно ныряя в темную воду, переезжает в неофициальную столицу Германии — Западный Берлин. Это опять-таки еще не судьба, но — это, несомненно, дорога, которая к ней ведет.

У Западного Берлина совершенно особое географическое и политическое положение. После разгрома фашизма он был оккупирован войсками союзнических держав. Каждая из сторон имела в городе собственный сектор и каждая, соответственно, осуществляла в нем верховную власть. Однако, когда Германия разделилась на ФРГ и ГДР, три западных сектора (английский, американский, французский) были объединены и составили «западный островок в восточном море». А в 1961 году, после известного кризиса, власти ГДР возвели Берлинскую стену, наглухо блокировавшую западную часть города — бетонным ограждением, колючей проволокой, контрольно-следовой полосой. Было разделено и метро: станции западных линий, находящиеся на территории ГДР, были забетонированы и превратились в «станции-призраки», где ни войти, ни выйти было нельзя, то же было сделано и со станциями восточных линий, которые находились на территории «западного островка». Берлинская стена стала символом «холодной войны». Президент США Дж. Кеннеди назвал ее «пощечиной всему человечеству». Теперь свободное перемещение с востока на запад (или с запада на восток) было запрещено. Как на настоящей границе встали вооруженные блокпосты. Даже окна домов в ГДР, находящиеся выше стены, были наглухо закрашены белой краской: «социалистическим немцам» незачем было смотреть на «чуждый им западный мир». В отместку Аксель Шпрингер, западногерманский медийный магнат, возвел буквально впритык со стеной громадное по тем временам двадцатиэтажное здание, штаб-квартиру концерна, в верхней части которого располагался электронный экран, транслировавший новости Запада «немцам, порабощенным коммунистической тиранией». Возникло весьма специфическое государственное образование, по крайней мере формально, не входящее в состав ФРГ. У Западного Берлина свой сенат и свой бургомистр, однако верховную власть в городе осуществляет трехсторонняя военная комендатура союзников. Конституция ФРГ в Западном Берлине не действует, однако денежной единицей его является западногерманская марка. Граждане Западного Берлина могут не служить в армии ФРГ, но на его территории располагается военная база НАТО. Возникает нечто вроде «вольного города» — республика, со всех сторон окруженная завистливо-враждебной средой, — именно в таких городах в период Средневековья зрели и вспыхивали предвещающие Новое время яростные гражданские мятежи.

Здесь Ульрика оказывается в самом пекле громокипящих дискуссий. Это, конечно, не Мюнстер времен осады его армадой католических войск, но ощущение, что «враг у ворот» почти такое же, как тогда. Атмосфера в городе раскалена до предела. Что делать, ведь фашизм действительно наступает? — вот вопрос, который обсуждается в клубах, на улицах, на площадях. Фашизм уже оправился от военного поражения, зализал нанесенные ему раны, набрался сил, и теперь, как чума тех же Средних веков, бесшумно и незаметно захватывает одну позицию за другой. Нынешняя немецкая власть не собирается ему противостоять. Еще правительство Аденауэра критиковали за то, что в составе его присутствует ряд явных нацистов: Ганс Глобке, юридически оформлявший фашистские расовые законы, по которым евреи лишались всех прав, Теодор Оберлендер, оберштурмбанфюрер СА, член «Черного рейхсвера», участник гитлеровского «пивного путча», руководитель спецбатальонов «Бергман» и «Нахтигаль». В Министерстве иностранных дел ФРГ бывшие нацисты вообще составляли 2/3 сотрудников. Какую политику будут они проводить?.. И что тогда ответил на критику Аденауэр? А ничего, сказал, что «пора прекратить бессмысленное вынюхивание нацизма», и тут же был принят закон, восстанавливающий все имущественные права членов гитлеровской НСДАП. Восемь миллионов фамилий оказалось в кадровой картотеке нацистской партии, которая попала в руки союзников после войны. И кто был осужден? Фактически только самые отъявленные главари. Но даже те, кого отдавали под суд и заключали в тюрьму, отбывали свой срок далеко не полностью. Альфред Крупп (член НСДАП, президент фонда Адольфа Гитлера, разграбление оккупированных стран, использование рабского принудительного труда), например, вместо двенадцати лет, назначенных по приговору суда, отсидел всего два с половиной года; Йозеф Дитрих,обергруппенфюрер СС приговорен к пожизненному заключению, негласно освобожден уже в 1955 году; Карл Оберггруппенфюрер СС, и его ближайший помощник ГельмутКнохен, руководившие фашистским террором во Франции, получили от французского суда смертные приговоры, были выданы властям ФРГ, тут же освобождены; Иоганн Кремер, врач-палач из Освенцима, заочно приговоренный к смертной казни польским судом, тоже освобожден; «палач Дании» Вернер Бест, лично виновный в убийстве около восьми тысяч людей, не был осужден вообще, спокойно жил, занимая высокооплачиваемую должность юрисконсульта в концерне Стиннеса; нацистские судьи, выносившие смертные приговоры антифашистам, сотнями и тысячами отправлявшие на виселицы «паникеров» в последние недели войны, не понесли наказания вообще — никто, «ни один-единственный человек», как с горечью писал немецкий драматург Рольф Хоххут; из тысячи двухсот палачей Бабьего Яра, чья вина была документально подтверждена, перед судом предстали только двенадцать (сотая часть) — один был повешен в Нюрнберге, еще одиннадцать человек судили лишь в 1967 году — все они отделались символическими наказаниями.

С точки зрения демократической молодежи, в ФРГ проходила не денацификация, а целенаправленная ренацификация. В 1955 году парламентская комиссия во главе с ОйгеномГерстенмайером, председателем бундестага и другом небезызвестного Отто Скорцени, принимает решение, которое открывает путь в бундесвер всем бывшим гитлеровским офицерам вплоть до оберштурмбанфюрера СС, причем каждому из них сохраняется прежний воинский чин. Принимается закон об изменении 131-й статьи Конституции ФРГ: теперь все бывшие нацистские чиновники подлежат восстановлению в своем прежнем статусе, а если это невозможно — государство должно выплачивать им внушительный пенсион. А в 1961 году к этому закону принимается дополнение, которое распространяет его и на членов СС — организации, официально признанной на Нюрнбергском процессе преступной. Процветают промышленники, чье соучастие в преступлениях против человечества было доказано — и владелец концерна Флика (принудительное использование труда на оккупированных территориях), и глава фирмы Дегусса, занимавшейся при нацизме переплавкой золотых коронок людей, умерщвленных в Треблинке. Шоковое впечатление производит на немцев роман Димфны Кьюсак «Жаркое лето в Берлине», где рассказывается о том, как вольготно чувствуют себя высокопоставленные нацисты в послевоенной Германии, о том, что их вовсе не гложет чувство вины и что они готовы начать все сначала.

Свидетельствует об этом не только писательница из Австралии. Советский журналист Юлиан Семенов, создатель знаменитого Штирлица, приводит в одной из своих статейминиопрос, проведенный им в те дни на улицах Западного Берлина: «Вы спрашиваете, где выставлены фашистские ордена? Я провожу вас, неподалеку открыт специальный магазин»… «Марки с портретом Гитлера? Это рядом, в "Европейском центре". Там вообще большой выбор марок с портретами наших национал-социалистских вождей. Марки отменного качества, печать просто великолепна»... «Как достать грампластинки с речами Гитлера и Геббельса? Хм-хм... Есть, конечно, определенные трудности. Приходится, знаете ли, учитывать ситуацию. Подождите до завтра, я постараюсь все устроить, мой господин»... «"Майн Кампф"? Речи Гиммлера? Можно, конечно, купить, но зачем? В библиотеке это прекрасно систематизировано. Что бы там ни говорили, а это наша история»...

Тысячи задокументированных свидетельств собирают левые силы Германии о нацистских военных преступниках. Тысячи обращений представляют они в соответствующие правительственные инстанции и суды. Реакции властей — практически никакой. Денацификация завершилась. Такова официальная политика ФРГ, и благодаря своим связям и своему положению Ульрика Майнхоф понимает это лучше других. Все острее становятся ее статьи, все более крайние политические позиции она занимает. Она пишет, что «война в ХХ веке недопустима. Потери — как материальные, так и человеческие — не могут быть компенсированы никакими территориальными завоеваниями, никакой военной добычей». Она пишет, что демократия и ядерное оружие несовместимы: «гонка вооружений и ликвидация демократии обусловливают друг друга». Она пишет, что «не фашизм, а основа для его преодоления вновь вытравлена из немецкой истории» и что «из всех свобод нам остается только одна: свобода беспрекословно поддерживать власть». Она возмущена жестоким подавлением молодежных протестов: «Ну конечно, преступление — не бомбы с напалмом, сброшенные на женщин, стариков и детей, — а протест против этого. Не уничтожение посевов, что для миллионов людей означает голодную смерть, — а протест против этого. Не разрушение электростанций, лепрозориев, школ, плотин — а протест против этого. Преступны не террор и пытки, применяемые частями специального назначения, — а протест против этого. Недемократично не подавление свободного волеизъявления в Южном Вьетнаме, преследование буддистов, запрещение оппозиционных газет — а протест против этого в "свободной" стране. Считается дурным тоном бросать в политиков пакеты с творогом и пудинговым порошком, а не официально и с почестями принимать тех, по чьей вине стираются с лица земли деревни и уничтожаются города. Считается дурным тоном проведение публичных дискуссий об угнетении вьетнамского народа, а вовсе не колонизация целой страны под знаком антикоммунизма»… Она напоминает, что ради благополучия Запада множество людей в Третьем мире умирает от голода. Она считает, что в борьбе за свободу и справедливость никто не должен стоять в стороне. Она дает четкие определения, которые повторяет потом немецкая молодежь: «Протест — это когда я заявляю: то-то и то-то меня не устраивает. Сопротивление — это когда я делаю так, чтобы то, что меня не устраивает, перестало существовать. Протест — это когда я заявляю: все, я больше не участвую в этом. Сопротивление — это когда я делаю так, чтобы в этом не участвовали — все». И наконец, видя, что правительство не считается ни с какими митингами и демонстрациями, ни с какими обращениями, кто бы их ни писал, она прямо призывает к вооруженной борьбе: «Ответное насилие должно превратиться в такое насилие, которое соразмерно насилию, осуществляемому полицией, в такое насилие, где бессильную ярость заменит продуманный и четкий расчет, в такое насилие, которое на использование полиции в качестве вооруженной, военной силы тоже даст вооруженный, военный ответ». «Шутки кончились, — заявляет она. — Когда право обращается бесправием, сопротивление становится долгом!»

Время шуток действительно завершается. Безвозвратно уходит та романтическая пора, когда Клаус Юншке вклеивал себе в паспорт фотографию Мао Цзэдуна и убеждал полицейских, что это и есть его истинное духовное «я». Или когда последователи «Бомми» Баумана (Секс-коммуна Западного Берлина) шатались по улицам голыми, надев лишь венки, сплетенные из колючей проволоки. Всеобщая шизофрения, которую Бауман хотел сделать оружием революционной борьбы, начинает приобретать зловещие очертания. В молодежных клубах звучит уже не джаз, «музыка забытья», как это было по окончании Первой мировой войны, звучит рок — музыка протеста, тревоги и пробуждения.

Это доминирующие настроения тех бурных лет. Разочарование в демократии среди немцев почти такое же сильное, как и перед Второй мировой войной. Впрочем, демократией это уже никто не считает. Карл Ясперс, например, характеризует политическую систему, сложившуюся в ФРГ как «олигархию партий», конкретизируя известное высказывание Маркса о том, что на выборах буржуазия подхватывает одной рукой то, что выпускает другой. Ему вторят Сартр, называющий выборы «электоральной комедией», и Маркузе, говорящий как о манипулятивности медийной среды: обыватели верят телевизору и более ничему, так и о «репрессивной толерантности» современного буржуазного общества: оно способно терпеть и даже поддерживать любую, самую экстравагантную оппозицию, не угрожающую его основам, вместе с тем, оппозиция, намеревающаяся реально трансформировать мир, будет подавляться самыми жестокими методами. Более того, полемизируя с классиками марксизма, Маркузе пишет, что пролетариат перестал быть революционной силой истории, сейчас эту роль играют интеллигенция и молодежь — либо используя рабочий класс как инструмент для воплощения своих идей, либо вовсе обходясь без него. Главной же целью молодежных протестов Герберт Маркузе провозглашает тот самый «Великий Отказ» — отказ от любого сотрудничества с существующими общественными институтами, борьбу ради самой борьбы, разрыв «со всеми рутинными способами видеть, слышать, ощущать вещи и познавать», «тотальную революцию» как переход от настоящего к будущему, между которыми связи нет. Еще радикальнее выражается Джерри Рубин: «международная молодежная революция начнется с массового разрушения авторитетов, с массового восстания, с тотальной анархии в каждой клеточке, в каждом сегменте, образующем западный мир». И как венец всего: «В задницу выборы! Да здравствует революция!»… Тактику же протестов формулирует РудиДучкепредлагающий в качестве основного метода революционной борьбы «субверсивные действия» — постоянное нарушение законов буржуазного государства: «Санкционированные демонстрации должны быть превращены в проходящие нелегально. Надо обязательно искать конфликта и столкновений с государственной властью. Один удар полицейской дубинкой просвещает сознание масс больше, чем сто теоретических кружков». Ульрика Майнхоф, призывая к активной борьбе, ничего не придумывает. Она лишь как талантливый журналист подхватывает из воздуха ментальные вибрации общества и воплощает их в горячих словах.

Личный кризис, тем не менее, продолжается. Журналистская деятельность, пусть даже обеспечивающая высокий доход, больше не удовлетворяет ее. Ведь что такое, по сутиговоря, журналистика? Статья в газете живет один день и потом сгорает, как мотылек, развеиваясь легким пеплом. Конечно, журналистика создает определенную общественную атмосферу, но никакая атмосфера сама по себе не способна ничего изменить. Где та сила, которая могла бы остановить надвигающийся фашизм? Где те люди, которые бы рискнулиоткрыто поднять знамя революционной борьбы и повести за собою других? Она чувствует себя принаряженной куклой, выставленной в витрине напоказ равнодушным гостям, той самой «прирученной оппозицией», которая колеблет воздух, но не сотрясает основ. Это, по-видимому, непрерывно мучит ее, и тем сильнее оказывается эффект, когда, попав в качестве журналиста на процесс «франкфуртских поджигателей», она вдруг видит на скамье подсудимых людей, которые предпочли силу действия бессилию слов. Происходит нечто вроде прозрения. Это, разумеется, не тот случай, когда Симон, пронзенный внезапной верой, поднял крест и пошел вслед за Христом. На Иисуса Христа лидер «четверки» АндреасБаадер похож меньше всего. И не в конкретном человеке здесь дело. Звучит призыв истории, указывающей истинный путь. Внезапно озаряется тьма, проступает дорога, по которой можно идти. Звонят вдохновляющие колокола. Девочка, грезившая о монастырском служении, видит расширенными глазами огонь нетленной свечи.

Это в ней уже не угаснет. Пламень, вспыхнувший в сердце, превращает тусклую жизнь в творческое житие. Уже ничто не может ее удержать, ничто не пугает, никакие испытания ей не страшны. И потому когда весной 1970 года к Ульрике обращаются с предложением помочь освободить Андреаса Баадера из тюрьмы, она не колеблется ни секунды. Хватит болтать! Хватит играть по правилам, которые навязывает нам фашистско-буржуазный истеблишмент. Настало время конкретных и решительных действий.

План отличается идиллической простотой. Ульрика Майнхоф обращается к тюремной администрации с просьбой разрешить ей встречу с заключенным Баадером в библиотеке Института социальных исследований — она якобы готовит книгу о людях, не сумевших вписаться в нормальную законопослушную жизнь. Ей необходим соответствующий материал. Тюремная администрация не возражает. В ее глазах Баадер — мелкий политический хулиган, который особой опасности не представляет. Утром 14 мая — этот день считается днем рождения «Красной Армии» — двое охранников привозят Баадера в институт. С него даже снимают наручники. Ульрика Майнхоф уже ждет его там. Через некоторое время раздается дверной звонок: в библиотеку заходят две девушки, якобы тоже собирающие материал о подростковой преступности. Никаких подозрений они у охраны не вызывают. В действительности это Ингрид Шуберт и Ирэн Гергенс, члены зарождающейся РАФ. Через некоторое время раздается еще звонок: в библиотеку врываются женщина в парике и мужчина в маске. Все четверо выхватывают пистолеты: не двигаться!.. Руки на голову!.. Лицом к стене!.. Выглядят они, впрочем, не слишком серьезно, и дежурный библиотекарь Георг Линк пытается выбежать в зал — в него стреляют, библиотекарь ранен, растерянные охранники особого сопротивления не оказывают. Все разворачивается в считанные секунды: распахивается окно, налетчики вместе с Ульрикой и Баадером бегут через сад, на улице их ждет машина, за рулем которой сидит Астрид Пролл. Мотор включен, «альфа-ромео», угнанная незадолго до этого, скрывается за углом. На следующий день газеты сообщают о сенсационном побеге. В статьях особо подчеркивается, что организатором его является Ульрика Майнхоф — это действительно «бомба», которая взрывает поток обыденных новостей. Все, теперь возврата к прежнему нет. Решительный шаг сделан. Пересечена граница, отделяющая жизнь от судьбы. Театральный занавес поднимается. Вспыхивают софиты. Оркестр играет бравурный марш. История, блистательная и жестокая, получает своих героев.

 

Однако это еще не все. Конечно, красивая увертюра исполнена, внимание зрительного зала привлечено. И вместе с тем, теперь, когда актеры вышли на сцену, им нужен яркий драматургический жест. Необходимо с первых же мгновений взбудоражить аудиторию, встряхнуть ее, сфокусировать эмоции на себе, продернуть сквозь нее такой силы разряд, чтобы она с неослабевающим напряжением смотрела спектакль до конца — забыв обо всем, смиряясь с неизбежными в каждом сюжете медлительностями и пустотами.

Трудно сказать, осознают ли это бойцы «Красной Армии» или сама история, которая по природе своей есть выдающийся режиссер, создает эффектные мизансцены, где им остается только точно сыграть, но буквально в первые же дни после побега они совершают именно то, что придает всей пьесе нужный акцент.

Прежде всего они выпускают политическое заявление, где темпераментно объясняют, какие задачи ставят перед собой. Выдержки заявления перепечатывают большинство немецких газет — оно написано таким ярким и выразительным языком, что не может не привлечь общественного внимания. Чего стоит, например, следующий пассаж, принадлежащий, по некоторым сведениям, ГудрунЭнсслин: «Неужели эти свиньи поверили, что мы позволим товарищу Баадеру два или три года гнить в тюрьме? Неужели они поверили, что мы будем только болтать о развертывании классовой борьбы и не будем в то же время вооружаться? Неужели эти свиньи, которые начали стрелять первыми, поверили, что мы безропотно позволим убивать себя, словно скот? Тот, кто не защищается, умирает; тех, кто не умирает, хоронят заживо в тюрьмах, в исправительных колониях, в заводских трущобах, в каменных гробах спальных районов, в переполненных школах и детских садах, в новомодных кухнях и спальнях с невообразимой мебелью, приобретенной в кредит»… И заканчивается заявление громогласным призывом: «Начни вооруженную борьбу! Создай Красную Армию!»

Но еще до публикации заявления, напечатанного в анархистском журнале «Agit 883» (под заголовком «Die Rote Armee aufbauen!») РАФ совершает действия, которые свидетельствуют о том, что это не просто слова. Ведь сколько уже было слов! Сколько было громких призывов, пламенных манифестов, шокирующих заявлений, обнаруживших через короткое время свою деятельностную пустоту. Словам уже не верит никто. И РАФ осуществляет акцию, показывающую, что в данном случае все будет всерьез. Акция выглядит парадоксальной. Казалось бы, после громкого побега Баадера группе по всем правилам конспирации следует затаиться, спрятаться в темноте, закопаться в придонный ил, подождать, пока схлынет первая волна полицейской активности, быть тише воды, ниже травы. Вместо этого уже на следующий день «Красная Армия» совершает дерзкое ограбление «Банк фюр Индустрии унд Хандель». Это пока еще времена детских игр. Немецкая полиция неплохо умеет бороться с обычными уголовниками, но она понятия не имеет, как нужно действовать против политических террористов. Баадер, Малер и Майнхоф, участвовавшие в налете, без особого риска берут 200 тысяч дойчмарок, огромная сумма, если учесть, что среднестатистическая бюргерская семья могла бы безбедно жить на эти деньги несколько лет. Однако тут важнее другое. Тезисы, провозглашенные в заявлении, теперь подкреплены конкретным революционным действием. Это уже не хулиганские поджоги универмагов, с чего они начинали два года назад, и не бросание шариков с краской в мелких политическихпрощелыг. За ограбление банка грозит многолетнее тюремное заключение. Этой акцией «Красная Армия» сразу же ставит себя вне закона. Теперь пути назад у них нет: корабли сожжены, они могут либо победить, либо погибнуть в борьбе. Во всяком случае, завязка драмы, которая далее превратится в трагедию, блистательно осуществлена. О «Фракции Красной Армии» пишут все газеты Германии, и «зрители», не подозревающие еще, что скоро они сами станут участниками спектакля, ждут от них новых необыкновенных чудес.

Правда, для чудес нужна материальная база. Как бы ни были молоды бойцы первого поколения РАФ, как бы ни были они опьянены своими фантастическими успехами, но даже им совершенно понятно, что невозможно надеяться исключительно на везение в смертельной схватке со спрутом полицейского государства. Повезет один раз, как в Институте социологии, повезет другой раз, как в случае с Индустриальным банком, а затем — провал, черная яма, из которой будет не выкарабкаться уже никогда. Нужны навыки революционного действия, нужен опыт подпольной борьбы, который нарабатывается десятилетиями. И такой опыт, как они полагают, может им дать Организация Освобождения Палестины (ООП), уже много лет ведущая отчаянную борьбу против Израиля. ООП финансируется богатыми арабскими странами, у нее есть деньги, оружие, сеть военно-тренировочных лагерей, она располагает целой армией прекрасно подготовленных боевиков, которые уже совершили ряд громких террористических акций. В 1968 году палестинцы под руководством Лейлы Халед захватывают самолет «Эль-Аль» и, угрожая оружием, сажают его в Алжире; в результате освобождены 12 террористов, содержавшихся в израильских тюрьмах. В том же 1968 году боевики палестинцев обстреливают и забрасывают гранатами самолет той же «Эль-Аль» в аэропорту Афин. А осенью 1970 года они захватывают сразу четыре авиалайнера, которые посажены в Иордании, и в обмен на заложников освобождены палестинцы из тюрем различных западных стран. Блестящий результат с точки зрения РАФ. Здесь есть чему поучиться.

Не последнюю роль играет и то как это воспринимается левым европейским сознанием. Палестинцы встречают в Европе всеобщее сочувствие и поддержку: народ, изгнанный со своей земли израильскими оккупантами, народ, вынужденный жить во временных лагерях, мужественный народ, сражающийся за свое право быть. Левые европейские интеллектуалы удивительным образом не замечают, что евреи имеют в Палестине точно такие же исторические права, как и арабы, поскольку древний еврейский народ сформировался именно здесь, что нарушено не только решение ООН об образовании арабского Палестинского государства, но и решение той же Организации Объединенных Наций об образовании государства Израиль. Уже в первые дни после его провозглашения арабские страны заявили, что никакого государства евреев в Палестине не будет, они сбросят Израиль в море, ни одного еврея не останется на священной арабской земле. Это же подтверждает и Палестинская хартия 1968 года, где говорится о ликвидации государства Израиль, устранении всякого сионистского присутствия в Палестине и провозглашается создание Палестины в качестве «неделимого регионального образования в границах, который определил Британский мандат» — то есть в тех старых колониальных границах, когда еще никакого Израиля не было.

Так или иначе, палестинцы готовы помочь «товарищам по борьбе». Устанавливаются контакты с неким швейцарским банкиром по имени Франсуа Жэну (был лично знаком с Гитлером, в годы войны являлся нацистским эмиссаром в арабских странах, издал дневники Геббельса, где в предисловии отозвался о нем как о великом мыслителе; не единственная сомнительная фигура, блуждающая в темных закоулках террора), а этот банкир, в свою очередь, сводит РАФ с одним из лидеров палестинцев Вадей Хаддадом. Летом 1970 года две группы «красноармейцев» вылетают в Бейрут, чтобы оттуда добраться до тренировочных лагерей палестинцев, расположенных в Иордании. Здесь происходит показательный инцидент. Ливанские таможенники их задерживают, поскольку не у всех членов группы есть необходимые документы. Их даже временно заключают в тюрьму. Ситуация становится угрожающей. Информация о поездке членов РАФ на Ближний Восток уже потекла, и правительство Федеративной Республики Германия в любой момент может потребовать их выдачи. Ведь они — преступники, находящиеся в розыске. Согласно международным законам, их надлежит арестовать и судить. Но тут появляется вооруженный палестинский отряд, вызванный Хорстом Малером, избивает таможенников, освобождает из заточения членов РАФ и без каких-либо формальностей переправляет их через границу. Вот как все просто! На «Красную Армию» это производит сильное впечатление. Выросшие в законопослушной европейской среде, они теперь своими глазами видят подтверждение известного тезиса председателя Мао о том, что «винтовка рождает власть».

Однако, на этом взаимные восторги заканчиваются. Кросс-культурный контакт очень быстро перерастает в непримиримый кросс-культурный конфликт. Обе стороны фатально не понимают друг друга. Для палестинцев, которые сражаются уже почти двадцать лет, на первом месте стоит военная дисциплина — безусловное подчинение командирам, готовность без рассуждений выполнить любой боевой приказ. Их шокирует демонстративная анархия членов РАФ — их вечные пререкания между собой, споры, желание возразить в самый неподходящий момент. А у членов новорожденной «Красной Армии» именно дисциплина вызывает психологическую идиосинкразию. Это ведь как раз та тирания, против которой они восстали. Европейское представление об индивидуальной свободе сталкивается с арабским представлением о предопределенной судьбе. Ни тех, ни других, разумеется, не переубедить. Конфликт достигает высшего напряжения в тот момент, когда немецкие девушки начинают загорать обнаженными на крышах казарм. Для арабов это уже больше, чем шок: большинство из них никогда не видело обнаженной женщины. Комендант лагеря алжирец Ахмед, который читал рафовцам курс по ограблению банков, кричит в бешенстве: «Что вы себе позволяете? Здесь вам не пляж!», на что Баадер высокомерно отвечает ему: «Антиимпериалистическая борьба и сексуальная революция идут рука об руку. Стрельба и секс — это одно и то же». Нашел кому объяснять. Заканчивается это тем, что ночью палестинцы проникают в немецкий барак и аккуратно забирают у РАФ оружие. Тем не менее, соглашение о военном сотрудничестве подтверждено: палестинцы гарантируют безопасное и конспиративное возвращение членов РАФ в Германию.

Перед отъездом Ульрика Майнхоф обращается к арабам с неожиданной просьбой. У нее есть две дочери, объясняет она, и ей хотелось бы, чтобы они воспитывались в палестинском лагере для детей-сирот. Пусть они вырастут среди тех, кто борется за свободу. Палестинцы взять детей соглашаются, но честно предупреждают, что больше она не увидит их никогда. Ульрика, в свою очередь, это условие принимает, и позже данное обстоятельство будет квалифицировано как необычайная жестокость фрау Майнхоф, как ее патологический фанатизм, как готовность пожертвовать ради идеи даже детьми. В действительности это, вероятно, те же романтические иллюзии — когда мир за чертой мещанства воспринимается исключительно в пастельных тонах, когда не видны ни его боль, ни его страдания, ни его ядовитая грязь, когда каждый борец за свободу одет в сияющие доспехи.

К счастью, детей в последний момент удается спасти. Один из бойцов «Красной Армии» Питер Хоман, уже разочаровавшийся к тому времени в идеологии РАФ, вернувшись в Германию, сразу же сообщает об этой бредовой идее Штефану Аусту, который знаком с Ульрикой по журналу «Конкрет» (позже он напишет подробную монографию о деятельности РАФ), тот немедленно летит на Сицилию, где девочки находятся в колонии хиппи неподалеку от Этны, забирает их и возвращает отцу.

Самим членам РАФ, как выясняется, тоже везет. Через несколько дней после их высылки из Иордании там начинается так называемый «черный сентябрь»: король Хусейн, раздраженный тем, что ООП, контролирующая двухсоттысячный контингент палестинских беженцев, претендует на политическую власть в стране, двинет против нее правительственные войска. Начнутся ожесточенные столкновения. Почти весь состав тренировочного лагеря палестинцев, где пребывала РАФ, погибнет в междоусобной войне.

Вместе с тем, поездка на Ближний Восток оказывается не напрасной. Кое-какие навыки владения оружием члены РАФ все-таки получают. Теперь можно применить их на практике. Но главное, что необычайно укрепляет революционный дух, они обрели международную солидарность в своей борьбе. Они уже не одни, у них есть союзники, они стали частью той силы, которая пробуждается по всему миру, чтобы мечом веры и правды поразить империализм в самое сердце его.

У них нет сомнений, с чего начинать. Как раз в 1969 году бразильский революционный деятель Карлос Маригелла пишет книгу с характерным названием «Краткий учебник городской герильи». Книга мгновенно становится бестселлером в революционных кругах, переводится на множество языков, по ней учатся будущие партизанские командиры. Конечно, тезис великого Мао о том, что для победы в революционной борьбе «следует окружить города деревней», то есть поднять восстание в сельской местности, а потом, опираясь на народную армию, сокрушить столицу страны, своего значения не потерял. Это подтверждается и победой самой китайской социалистической революции, озаряющей ныне собой весь азиатский Восток, и блистательным маршем Фиделя Кастро, который во главе кубинских повстанцев вошел в Гавану. Однако ситуация в современном мире меняется. Стремительно, даже в беднейших странах, разрастаются и революционизируются города, беднейшая часть крестьянства непрерывно перетекает туда. Возникает принципиально иная — мегаполисная — среда, которая требует совершенно иной тактики и стратегии. Так вот, Маригелла считает, что в каменных джунглях города войну можно вести точно так же, как в сельской местности. Более того, городская герилья, если ее правильно организовать, может принести сейчас быстрый успех, поскольку город с его окраинами нищеты — неисчерпаемый ресурс для пополнения революционной армии.

Маригелла в своем учебнике дает и практические рекомендации. Городская война должна вестись небольшими мобильными группами, считает он, куда желательно включать автоматчика, снайпера, гранатометчика, огневой контакт должен быть преимущественно коротким: группа появляется и исчезает внезапно, не пытаясь удерживать временно захваченную территорию, борьба на стационарных баррикадах бессмысленна: правительственные войска могут блокировать их со всех сторон, особенно эффективны действия в громадных «спальных районах», где герильерос имеют возможность раствориться среди десятков и сотен тысяч людей. Он также пишет о методах выявления провокаторов, о быстрой смене одежды и умении после акции мгновенно исчезнуть в толпе, о нанесении лака на пальцы, чтобы не оставлять компрометирующие отпечатки, о нападении на ночные конвои и полицейские патрули, об организации локальных очагов возгорания (покрышек, автомашин), которые отвлекают внимание правительственных сил. Главной же целью герильи Маригелла считает вовсе не формальную победу в войне, а затягивание ее, психологическое изматывание противника, рост недовольства среди мирного населения, дестабилизацию политической обстановки в стране — это даст возможность армии герильерос продиктовать власти свои условия. «Долг революционера — во что бы то ни стало делать революцию, — пишет он. — Быть сегодня террористом или боевиком — качество, которое делает честь любому человеку доброй воли, потому что это акт, достойный революционера, занятого в вооруженной борьбе против позорной капиталистической диктатуры и чудовищ, которые ее охраняют».

Кажется, первым книгу Маригеллы читает Хорст Малер, и она приводит его в бурный восторг. Такой же восторг испытывают и многие другие члены РАФ. Ведь теперь все понятно. Маригелла в простых словах конкретизировал то, что красиво, но слишком абстрактно провозглашали левые европейские интеллектуалы. Поди догадайся, что означает «иллегальная легитимность». Или «превентивная контрреволюция, вырабатывающая у общества амбивалентный социальный иммунитет». Зато мысль Маригеллы о том, что фашизму можно не только сопротивляться, но и уничтожить его, абсолютна верна. Сам Маригелла погибает в том же 1969 году. В июне он, находясь в подполье, пишет свою знаменитую книгу, а уже в ноябре убит в перестрелке с бразильской полицией. Что ж, революция невозможна без жертв. Мы помним тебя, товарищ! Маригелла погиб в том числе и за нас. Однако он успел сказать главное. Революция — это не «семейное дело» группы отчаявшихся людей. Революция — это великий всемирный процесс, разворачивающийся в том числе и с нашим участием. Призыв ЧеГевары «создать два, три, много Вьетнамов» сейчас актуален как никогда. Где бы ни сражался революционер, он сражается за общее дело. «Умереть под флагом Вьетнама, Венесуэлы, Гвинеи, Боливии одинаково почетно для американца, азиата, африканца и европейца».

Вот о чем не следует забывать. Мы сражаемся не за власть в конкретной стране, мы ведем всемирную борьбу против агрессивного империализма. Кон-Бендит не случайно отказался взять ключи от префектуры. Мы сражаемся против Системы, которая уродует человека.

Система — это термин, который они постоянно употребляют. Впрочем, не только они — здесь фокус всех политических дискуссий тех лет. Данный термин так обычно и пишется с заглавной буквы — Система, и означает он тот механизм, с помощью которого власть подавляет революционное сознание масс. Это главное оружие порабощения, отвратительный гигантский спрут, просовывающий свои щупальца во все ткани общества. Он незримо опутывает собой человека, превращает его в мертвую куклу, в обезличенное существо, которым можно, дергая за ниточки, управлять. На это, собственно, и направлена индустрия сознания: примитивные комиксы, массовая культура, тотальное господство рекламы, уродующей зрение, слух и мозг. Человек, порабощенный Системой, не способен понять ни своего места в обществе, ни своего экзистенциального предназначения. Для него нет ничего выше собственного благополучия: его дома, его машины, его счета в банке, в действительности представляющего собой пустой набор цифр. «Бюргер» полностью подчинен Системе: его мысли, его желания не выходят из тех границ, которые навязывают ему рекламные образцы. Он принимает исключительно то, что есть, даже не пытаясь задумываться о чем-то другом. В его сознании «должное» полностью подавляется «сущим». Он живет как дрессированное животное, выполняющее наборы примитивных команд. В таких условиях уже не работают когда-то успешные средства и методы просвещения — единственный выход заключается в том, чтобы инициативное меньшинство, те, кто уже отверг догматы общества потребления, с помощью дерзких вооруженных акций прервало гипнотический транс, в который он погружен. Мы — за то, чтобы люди снова стали людьми.

Конечно, это будет не просто. Система чрезвычайно сильна, и она, несомненно, будет яростно сопротивляться. Мы знаем, как было свергнуто в Иране правительствоМосаддыка и как на смену ему пришел коронованный «прогрессивный палач». Мы знаем, какие провокации устраиваются против Кубы, где гордо поднято знамя свободы и революционной борьбы. Мы видим ковровые бомбежки Вьетнама — в огне напалма сгорает будущее этой страны. Мы знаем, что ЧеГевара погиб в джунглях Боливии — торжествующие ублюдки отрубили ему кисти рук. Мы наблюдаем, какому злобному натиску подвергается ныне социалистическое правительство Сальвадора Альенде. Сможет ли оно устоять?.. Скорее всего, мы тоже погибнем в борьбе. Силы ужасающе неравны, и мы отчетливо представляем на что идем. Но даже если нам суждена близкая смерть, если революции потребуется возложить нас на священный алтарь, погибнуть мы должны так, чтобы за нами во вдохновенном порыве встали тысячи новых бойцов.

Что же касается конкретно Германии, то цель борьбы здесь можно сформулировать так: «мы должны выманить фашизм наружу», чтобы он сбросил либеральную маску и продемонстрировал свою звериную суть. Эта мысль принадлежит Хорсту Малеру. Хотя Руди Дучке тоже не раз говорил, что антиавторитарные формы деятельности должны заставить буржуазное государство прибегнуть к массовому насилию, которое структурно присуще ему. «Организованная иррегулярность» (так Дучке классифицировал спонтанно-экстремальный протест), систематическое нарушение правил буржуазного государства должны спровоцировать его ответную насильственную реакцию и политизировать сознание масс. «Революционер должен революционизировать себя сам: это является необходимым условием для революционизирования всех».

Говоря проще, своими действиями мы должны создать ситуацию, при которой немцы другими глазами увидят окружающий мир.

Миру нужно дать шанс.

Вот этот шанс мы ему и дадим.

 

(Окончание следует)

 

 

 

_______________________________

Rote Armee Fraktion (RAF) — Фракция Красной Армии.

2 Заксенхаузен — концлагерь в фашистской Германии.

3 ИРА — Ирландская республиканская армия. Сепаратистская террористическая организация, ставящая своей целью выход Северной Ирландии из состава Великобритании и воссоединение с Ирландской республикой. Имеет легальное политическое представительство в виде партии Шинн Фейн, которая свою связь с ИРА категорически отрицает.

4Айсбан — сосиски с тушеной капустой, национальное немецкое блюдо.

5 Йиппи — молодежное движение в Америке, исповедовавшее радикальную контркультуру: «йиппи может делать все что захочет и когда захочет».

6 «Бешеное молочко» — имеются в виду наркотики. Тимоти Лири — американский психолог, исследователь психоделиков, пропагандист наркотического «расширенного сознания».

Марлон Брандо — знаменитый уже в те годы американский киноактер.

Праксис — действие как противоположность созерцанию и осмыслению.

 



Другие статьи автора: Столяров Андрей

Архив журнала
№10, 2019№7, 2019№8, 2019№9, 2019№6, 2019№5, 2019№4, 2019№3, 2019№2, 2019№1, 2019№12, 2018№11, 2018№10, 2018№9. 2018№8, 2018№7, 2018№6, 2018№5, 2018№4, 2018№3, 2018№2, 2018№1, 2018№12, 2017№11, 2017№10, 2017№9, 2017№8, 2017№7, 2017№6, 2017№5, 2017№4, 2017№3, 2017№2, 2017№1, 2017№12, 2016№11, 2016№10, 2016№9, 2016№8, 2016№7, 2016№6, 2016№5, 2016№4, 2016№3, 2016№2, 2016№1, 2016№12, 2015№11, 2015№10, 2015№9, 2015№8, 2015№7, 2015№6, 2015№5, 2015№ 4, 2015№3, 2015№2, 2015№1, 2015№12, 2014№11, 2014№10, 2014№9, 2014№8, 2014№7, 2014№6, 2014№5, 2014№4, 2014№3, 2014№2, 2014№1, 2014№12, 2013№11, 2013№10, 2013№9, 2013№8, 2013№7, 2013№6, 2013№5, 2013№4, 2013№3, 2013№2, 2013№1, 2013№12, 2012№11, 2012№10, 2012№9, 2012№8, 2012№7, 2012№6, 2012№5, 2012№4, 2012№3, 2012№2, 2012№1, 2012№12, 2011№11, 2011№10, 2011№9, 2011№8, 2011№7, 2011№6, 2011№5, 2011№4, 2011№3, 2011№2, 2011№1, 2011
Поддержите нас
Журналы клуба