Другие журналы на сайте ИНТЕЛРОС

Журнальный клуб Интелрос » Дружба Народов » №11, 2013

Елена Елагина
«Я есть и буду»

Галина Илюхина. Птичий февраль: Стихотворения. — СПб.: Союз писателей Санкт-Петербурга / Любавич, 2012.

 

Галина Илюхина многим известна прежде всего тем, что вот уже десять лет без устали организует и проводит вместе с тремя коллегами-единомышленниками поэтический фестиваль «Петербургские мосты». Она — душа и мотор этого проекта, так же, как душа и мотор петер-бургского ЛитО «Пиитер». Илюхина способна искренне радоваться росту и удачам друзей-поэтов, что в любом творческом сообществе теперь не так часто встречается. Здесь, чтобы сразу обозначить ситуацию, надо иметь в виду некоторое существенное обстоятельство. Есть расхожее мнение из набора стереотипов профессиональных сообществ, мол, организаторский талант (по сути, выдающиеся способности функционера) несовместим с поэтическим даром. К счастью, это не случай Илюхиной. Успевает всюду и весьма успешно.

Третья книга стихов петербургского поэта Галины Илюхиной называется «Птичий февраль». Название красивое и несколько загадочное, но это до тех пор, пока не прочтешь одноименное стихотворение. А стихотворение-то, как выясняется, из разряда утратных, о самом печальном в жизни — похоронах близкого человека.

Вообще тема утраты одна из ключевых в этой книге. Вот и на соседней странице с «Птичьим февралем» — «Деревенский погост». Очень много стихотворений прощальных («Снег на Пасху», «На зимней заре в январе…»), памяти ушедших («Майоликовый ангел», «Глубина», «Крещен-ское»), стихов — предсказаний смерти («Ореховая соня», «Какая нынче снежная зима…», «Версия»). Горькие стихи, но — выразительные, умелые, точные. И, что самое удивительное, при таком, казалось бы, избытке темной стороны жизни, вовсе не нагнетающие дурных мыслей и тягостного настроения.

Греческие трагедии, как известно, разрешались катарсисом. Чем разрешать трагические состояния современного человека? Утешает и лечит людей, способных к восприятию литературы и искусства, гармоничная форма, ее совершенство. А в поэзии по-прежнему действенна знаменитая формула — «лучшие слова в лучшем порядке». Именно по ней на создание образа работает весь поэтиче-скийинструментарий: ритм, напевность (либо, напротив, жесткость интонации), выбранный размер, свежие метафоры, неожиданные рифмы, и — точность, точность, точность... Любая размытость, приблизительность, необязательность тут же выявляет искусственную природу поэтической речи в десятикратном масштабе. Именно об этом известная строчка Александра Кушнера: «В любитель-скомстихотворенье огрехи страшней, чем грехи…» Но обо всем этом чуть позже.

Пока в незатейливой кофемолке
В
ращаются жернова,
Да будет щедрее мой вечер долгий,
Где щурится на каминной полке
Насмешливая сова.

Покуда я в мире моем келейном
Хозяйка своим словам,
Найдется кому на призыв «налей нам»
Наполнить бокалы густым глинтвейном,
Плеснув через край и нам.

Покуда не кончил свое плетенье
Божественный шелкопряд,
Да хватит нам сил для любви и лени,
Вот здесь, у огня, где трещат поленья
И
 рукописи горят.

Это стихотворение, первое из небольшого цикла «Покуда помнятся детали», уже ставшее популярной в поэтическо-художественных кругах песней, можно в некотором смысле назвать кредо поэта. В нем многое явлено. И способ говорения — внешне простой, но не прямолинейный, и образная система, и умение создать поле парадоксальности («… хватит сил… для лени»), и отсылка к расхожим литературным фразам («Рукописи не горят»), и отягощение даром и осознание ответственности перед ним («хозяйка своим словам», «божественный шелкопряд»). Вот он, арсенал поэта.

У Илюхиной цепкий глаз, предельное внимание к деталям и умение художественно оформить все, что этот самый глаз в содружестве с умом видит: самые непритязательные, казалось бы, пейзажи, натюрморты, интерьеры, ситуации и психологические состояния. Поэтиче-ская ткань при этом плотна, разнообразна, порой причудлива и расшита разного рода украшениями. Уж чего нет у Илюхиной, так этомонотонии — и ритмической, и в системе рифмовки (замечательны ее восьмистишные abcd/abcd, довольно редкие в поэтической практике), и в самих рифмах. Принято считать, что составные рифмы — удел низовой «фельетонной» поэзии, но у Илюхиной они как раз органично входят в ткань стиха, приятно удивляя своей уместностью. Всюду царит разнообразие. Ее «оптика» (без этого слова нынче не обходится ни один разговор о поэзии) скорее из разряда кинематографической: не статична, но динамична. Импульс движения проникает всюду — в развитие сюжета (пусть и на весьма ограниченном вербальном пространстве), в готовность к превращениям, в само дыхание фразы, слова. Недаром финалы многих ее стихотворений построены по известному кинематографическому канону: панорамирование с завершающим уходом камеры в небо. Надо сказать, это неплохо работает и в поэзии, освобождая поэтическую речь от дидактизма. Вместо ожидаемого «резюмирования» Илюхина вполне органично предлагает взгляд с другой точки зрения, обычно с высоты птичьего полета — что сразу дает дополнительный объем, еще одно смысловое измерение.

Полета в ее стихах с избытком. Похоже, орган полета в мире Илюхиной существует абсолютно у всех. Летают птицы, отлетают души, со свистом разрезает воздух нечистая сила, по небу плывет стая китов, клином летит стая друзей, ангел-хранитель(!) составляет компанию своей подопечной — ведьме на помеле (что-то уж совсем новенькое и абсолютно немыслимое в христианском каноне), зависает в воздухе даже упавшая с елки елочная игрушка... И  т. д.

Здесь есть еще один важный момент, на который хотелось бы обратить внимание. Мир Илюхиной мало схож с видимой реальностью, он густо и активно населен самыми разными существами, могущими поспорить с разгоряченной фантазией Босха и кафкианскими превращениями. Творческому воображению поэта позавидует любой автор, работающий в жанре фэнтези. Мировой котел у Илюхиной кипит и выкипает, все в нем бурлит и движется, все так или иначе трансформируется, все готово к изменениям и самым неожиданным биовывертамТак герой стихотворения, выйдя из дома в жажде свободы (а как же иначе!), оказывается заточенным в маленькой банке рядом с другими кунсткамерными пленниками в брошенной лесной избушке (баньке? Тогда банка/банька отличная смысловая рифма!), напоминающей ад в версии Достоевского. Впрочем, и сам классик в виде памятника разгуливает по Петербургу своего имени совершенно свободно, меряясь с бомжами, кто из них более «униженный и оскорбленный». И в данном случае авторская ирония (щедро разлитая и в прочих текстах) вполне уместна, поскольку меряться своими несчастьями — любимое российское занятие. Оживающие памятники — сюжет в петербургской литературе не новый, а вот то, что в стихах Илюхиной коренными петербуржцами оказываются, как теперь принято говорить, акторы колдовства и ведовства, вся эта нечисть, летающая по ночам и зависимая от луны — согласитесь, это путь еще малоосвоенный петербургскими поэтами (вспоминается разве что Елена Шварц с ее фантасмагориями, но у нее, как кажется, место действия не столь четко обозначено). Устоявшийся образ Петербурга в поэзии несколько другой. Ну, разве что кузнец Вакула прилетел на черте в царский дворец, так это все же крошечный эпизод из «Вечеров на хуторе близ Диканьки» и вообще проза. А тут и «Лунная ведьма», и «Ночное, совиное», и «Белой ночью», и, и, и… А где ведьмовство-колдовство-волхвованье, там и соответствующие атрибуты — без гадальных карт никак не обойтись. В таком подборе, надо думать, проявляется и личностное начало и опыт поэта: Илюхина профессионально умеет обращаться с картами таро (в свое время даже выступала с этим на телевидении), так что все реалии гаданий не плод поэтической фантазии, а вещи, «взятые из жизни».

Мистический привкус всегда был присущ образу Петербурга, но, пожалуй, не столь густой, как в поэзии Илюхиной. Среди всех этих шабашей, полетов, страшных предчувствий, зловещих знаков и странных существ как-то мало места остается обычному живому человеку. Однако когда он появляется, то всегда живет самой полной жизнью, радуясь любым, пусть и малым радостям, заявляя: «…никуда я не уеду. / Я есть и буду». Он стоек в своих несчастьях, он, как и все мы, одержим страстями и соблазняем грехом, но — он любит своих друзей и близких, любит слово, любит этот мир, несмотря на то, что кожей ощущает, «Как страшно жЫть!». И ему самому несказанно повезло: он пребывает в поле собственной любви и любви окружающих, и мир в его глазах благословен и ласков.

Висит перед закатом не туман и не дым,
блаженная пыльца плывет 
над сонным прудом.
ты наблюдаешь, стоя возле самой воды,
как вспыхивает прядка на виске золотом,
когда она полощет и качает белье — 
размеренно и плавно, словно танец любви, —
вечерний луч облизывает плечи ее,
и ластится подол, тугие ноги обвив.
Щекочет небо медленное слово «люблю»,
и солнце тяжелеет, и алеет вода.
Все это остается навсегда, навсегда —
вечернее тепло, благословенный июль.

г. Санкт-Петербург

 



Другие статьи автора: Елагина Елена

Архив журнала
№9, 2020№10, 2020№12, 2020№11, 2020№1, 2021№2, 2021№3, 2021№4, 2021№5, 2021№7, 2021№8, 2021д№9, 2021д№10, 2021№7, 2020№8, 2020№5, 2020№6, 2020№4, 2020№3, 2020№2, 2020№1, 2020№10, 2019№11, 2019№12, 2019№7, 2019№8, 2019№9, 2019№6, 2019№5, 2019№4, 2019№3, 2019№2, 2019№1, 2019№12, 2018№11, 2018№10, 2018№9. 2018№8, 2018№7, 2018№6, 2018№5, 2018№4, 2018№3, 2018№2, 2018№1, 2018№12, 2017№11, 2017№10, 2017№9, 2017№8, 2017№7, 2017№6, 2017№5, 2017№4, 2017№3, 2017№2, 2017№1, 2017№12, 2016№11, 2016№10, 2016№9, 2016№8, 2016№7, 2016№6, 2016№5, 2016№4, 2016№3, 2016№2, 2016№1, 2016№12, 2015№11, 2015№10, 2015№9, 2015№8, 2015№7, 2015№6, 2015№5, 2015№ 4, 2015№3, 2015№2, 2015№1, 2015№12, 2014№11, 2014№10, 2014№9, 2014№8, 2014№7, 2014№6, 2014№5, 2014№4, 2014№3, 2014№2, 2014№1, 2014№12, 2013№11, 2013№10, 2013№9, 2013№8, 2013№7, 2013№6, 2013№5, 2013№4, 2013№3, 2013№2, 2013№1, 2013№12, 2012№11, 2012№10, 2012№9, 2012№8, 2012№7, 2012№6, 2012№5, 2012№4, 2012№3, 2012№2, 2012№1, 2012№12, 2011№11, 2011№10, 2011№9, 2011№8, 2011№7, 2011№6, 2011№5, 2011№4, 2011№3, 2011№2, 2011№1, 2011
Поддержите нас
Журналы клуба