Другие журналы на сайте ИНТЕЛРОС

Журнальный клуб Интелрос » Дружба Народов » №12, 2014

Особенности русской судьбы
Просмотров: 2220

Обсуждение книги Вячеслава НИКОНОВА «Российская матрица»

Перед тем, как приступить к обсуждению книги1, считаем необходимым познакомить с ней читателя. Пересказать, хотя бы и кратко, том в тысячу без малого страниц — задача вряд ли осуществимая, а потому предлагаем вашему вниманию обширные выдержки из «Вступления» к ней и «Заключения», которые дают достаточно полное представление об идеях и концепциях, развиваемых в этом масштабном обзоре русской истории.

 

 

 

Россия — неразгаданная тайна

 

Что отличает Россию от других стран? Одни скажут: соборность, коллективизм, «православие, самодержавие, народность», природный демократизм. Другие — ор­ганичный авторитаризм, имперская диктатура, всевластие государства и бесправие общества, вспомнят известные строки Владимира Гиляровского о двух напастях: «Внизу власть тьмы, а наверху тьма власти». Все это правда. И все — неправда.

Россия — совершенно неоднозначный феномен, который плохо понимают не только иностранцы, но и всю жизнь прожившие в ней люди. Николай Гоголь пора­жался в 1845 году, насколько современники не могли или не хотели постигать свою страну: «Велико незнание России посреди России. Все живет в иностранных журна­лах и газетах, а не в земле своей». Или Россия непознаваема?

«Для нас самих Россия остается неразгаданной тайной. Россия — противоречива, антиномична. Душа России не покрывается никакими доктринами», — утверждал глубочайший знаток России философ Николай Бердяев. Но он же и предлагал и свой ключ к познанию страны: «Подойти к разгадке тайны, скрытой в душе России, мож­но, сразу же признав антиномичность России, жуткую ее противоречивость. Тогда русское самосознание освобождается от лживых и фальшивых идеализаций, от от­талкивающего бахвальства, равно как и от бесхарактерного космополитического отрицания и иноземного рабства».

Но, очевидно, что недостаточно просто констатировать свое непонимание России, восторгаться ее величием или возмущаться ее недоделанностью. Россию можно понять, если постараться узнать: каковы наши особенности, откуда они и насколько они специфичны; на каком свете мы находимся по своим основным па­раметрам; какое место занимаем в соотношении с основными центрами силы и в отношениях с ними?

Еще Гегель утверждал, что каждое государство есть произведение искусства, поскольку двух одинаковых просто не существует. «Отрицать наличие национально­го характера, национальной индивидуальности — значит делать мир народов очень скучным и серым... Именно индивидуальные особенности народов связывают их друг с другом, заставляют нас любить народ, к которому мы даже не принадлежим, но с которым столкнула нас судьба. Следовательно, выявление национальных осо­бенностей характера, значение их, размышление над историческими обстоятель­ствами, способствовавшими их созданию, помогают нам понять другие народы», — подчеркивал академик Дмитрий Лихачев.

Можно ли говорить об одной российской матрице? Разве можно найти что-то общее между современной Россией и обществом, скажем, Киевской Руси?

Хорошо помню, когда у меня в голове вспыхнул этот вопрос. Это было в 1979 го­ду. Меня — начинающего преподавателя и аспиранта-американиста истфака МГУ — пригласили переводить на встрече ректора университета Анатолия Логунова с тогдашним послом США в Москве Хартманом. Беседа не отличалась особой содер­жательностью. Но в какой-то момент ректор поинтересовался у Хартмана, каким образом он готовился к занятию должности посла. Его ответ мне показался весьма неожиданным. Оказывается, по совету своего наставника — известного историка Ричарда Пайпса — он усиленно штудировал книги по дореволюционной российской истории, чтобы постичь советские реалии. Как?! Ведь Советский Союз — не царская Россия! Ведь мы «отреклись от старого мира», «отряхнули его прах с наших ног». Решительно сломали государственную машину самодержавия и установили Совет­скую власть, превратились из сельского общества в городское, из аграрного в ин­дустриальное, из верующего в почти атеистическое и т. д. В том же духе рассуждал и академик Логунов: вероятно, Пайпс слишком не любил СССР (что верно), чтобы сравнивать его с царской Россией. Но Хартман настаивал на том, что именно зна­ние ранней истории позволяло ему понять советские реалии.

С тех пор я немало передумал и перечитал на эту тему. У нас были разные модели государственности. Федор Тютчев был прав, когда уверял, что должность русского Бога — не синекура. Однако, вопреки расхожим стереотипам, исторически Россия — крепкое, жизнеспособное и стабильное государство. Одно из двух-трех на планете, которые могут похвастаться пятью веками непрерывного суверенного существова­ния, не прерванного завоеваниями извне или нахождением под чьей-то властью. Стабильность российской государственности подчеркивается и тем, что с момента ее создания и до провозглашения республики — Александром Керенским, который, по иронии судьбы, в тот момент был фактически единоличным нелегитимным дик­татором — у нас было всего две царствующие династии — Рюриковичей и Романо­вых. Меньше из бывших монархий, пожалуй, только в Японии, где со времен прин­ца Иваро, внука лучезарной богини солнца Аматэрасу и основателя государства Ямато, царствует до настоящего времени только одна династия. В Китае, где счет истории шел по династиям, их набралось (как считать) — около сорока.

За свою более чем тысячелетнюю историю Россия четыре раза терпела подлин­ные Крушения. Когда разрушались традиционные формы государственности, стра­на превращалась из субъекта в объект международной политики, становилась по­лем боя гражданских войн и/или интервенций, несла колоссальные человеческие жертвы, теряла огромные территории, отбрасывалась на десятки лет назад в эконо­мическом развитии. Когда вставал вопрос о выживании ее как государства и нации. Первое Крушение было вызвано внешним завоеванием: в XIII веке раздробленные русские княжества стали добычей монгольского войска. Все последующие Круше­ния объяснялись почти исключительно внутренними причинами, которые порож­дали революционные взрывы, ставившие страну на грань существования. Так было в начале XVII века, когда Россия захлебнулась в братоубийственной Смуте. Так было после революции 1917 года, когда Гражданская война унесла миллионы жизней, а государственность была восстановлена методами большевистской диктатуры. Так было в 1991 году, когда развалился СССР (который был формой существова­ния России), сопровождаемый серией гражданских войн, катастрофическим эконо­мическим обвалом на постсоветском пространстве, небывалым геополитическим ослаблением страны. Четыре Крушения, которые АхиезерКлямкин и Яковенко на­звали «катастрофами российской истории», эти авторы связали с последовательной гибелью киевской, московской, романовской и советской государственности.

После каждого из этих Крушений Россия возрождалась, начинала заново. Каж­дый раз это была другая Россия. Но только немного другая. Потому что люди оста­вались теми же, и они воспроизводили во многом прежние ментальные культур­ные стереотипы. И здесь мы как раз не оригинальны. Элементы разрыва, моменты крушений встречались у всех наций и государств, причем даже чаще, чем в России. Но они не теряли своего лица, своей матрицы. Если, конечно, вообще не исчеза­ли с лица Земли. Генетический код нашего общества — как японского или китай­ского — оставался во многом неизменным. Великий историк Василий Ключевский неоднократно указывал на удивительную повторяемость российской истории. По мнению яркого философа-эмигранта Георгия Федотова, «как ни резки бывают исто­рические разрывы исторических эпох, они не в силах уничтожить непрерывности. Сперва подпочвенная, болезненно сжатая, но древняя традиция выходит наружу, сказываясь не столько в реставрациях, сколько в самом модернистском стиле воз­двигаемого здания».

Даже такой разрыв в традиции, который представлял собой приход к власти большевиков, постаравшихся всерьез «отречься от старого мира», не разрушил пре­емственности. Как заметил тогда же наш великий поэт и мыслитель Максимилиан Волошин:

 

Мы не вольны в наследии отцов,
И вопреки бичам идеологий 
Колёса вязнут в старой колее.

 

Спустя несколько десятилетий величайший знаток цивилизаций англичанин Арнольд Тойнби напишет: «Нынешний режим в России утверждает, что распрощал­ся с прошлым России полностью, если не в мелких, несущественных деталях, то по крайней мере во всем основном, главном. И Запад готов был верить, что большеви­ки действительно делают то, что говорят. Мы верили и боялись. Однако, поразмыс­лив, начинаешь понимать, что не так-то просто отречься от собственного наследия. Когда мы пытаемся отбросить прошлое, оно — Гораций знал, что говорил, — испод­воль возвращается к нам в чуть завуалированной форме».

Разрушение СССР и создание Российской Федерации тоже не разрушили мат­рицу. Авторы академического исследования советского наследства в современных социально-экономических практиках приходят к выводу: «События прошлого ока­зывают фундаментальное влияние на жизнь людей, снабжая их материальными ресурсами и базовыми духовными ценностями, в то же время структурируя (порой ограничивая, а порой расширяя) набор поведенческих альтернатив, доступных для выбора в каждой конкретной ситуации. Эта идея лежит в основе общего принципа, согласно которому "прошлое имеет значение" как для отдельных индивидов, так и для надындивидуальных общностей, таких, как семьи, общественные группы и на­циональные государства».

Митрополит Иоанн о постсоветском времени менее научно, но более эмоцио­нально напишет: «Правда же такова: безбожный коммунизм терзал Россию, пара­зитируя на многовековых русских общинных традициях, на прочной народной при­верженности к коллективизму и взаимопомощи, на всеобщей могучей русской тяге к социальной справедливости. Бессовестная демократия собирается терзать ее, па­разитируя на древних вечевых соборных обычаях Руси, на исконном уважении рус­ского человека к общему мнению, совместно принятому решению, коллективному разуму Собора».

Россий, если можно так выразиться, много. Существует очень большой плюра­лизм этносов, идеологий, географических зон. Но Россия одна как цельный (или цельный именно в своей плюралистичности) организм. В его основе лежит цивили­зационный, культурный генетический код, закладывающий основу общей россий­ской матрицы. «Россия не есть пустое вместилище, в которое можно механически, по произволу, вложить все что угодно, не считаясь с законами ее духовного организма. Россия есть живая духовная система со своими историческими дарами и заданиями. Мало того, за нею стоит некий божественный исторический замысел, от которого мы не смеем отказаться и от которого нам и не удалось бы отречься, если бы мы даже того и захотели... Каждый народ творит то, что он может, исходя из того, что ему дано. Но плох тот народ, который не видит того, что именно дано именно ему; и пото­му ходит побираться под чужими окнами», — подчеркивал философ Иван Ильин.

Для многих аналитиков зависимость настоящего от исторического пути не больше, чем метафора, из которой может, в лучшем случае, следовать вывод о необ­ходимости учиться на ошибках истории. Для других сама эта идея кажется весьма опасной, если не реакционной, призывающей мириться с неэффективными инсти­тутами, отсталостью и безобразиями под предлогом некой заданности этих явле­ний изначальным историческим кодом. Но для множества серьезнейших людей во всем мире культурная матрица различных стран, народов и цивилизаций является предметом тщательного анализа. Потому что это тот фундамент, на котором пред­стоит строить будущее.

К счастью для России, понимание российской специфики и необходимости ее учета существует в самых различных общественных слоях, если исключить край­них западников, которые считают, что у всего человечества был, есть и может быть только один — западный — путь развития (хотя, что это за путь, они вряд ли толком объяснят, как не обратят внимания и на различия между самими западными стра­нами). Либерал Александр Архангельский уверен, что «те политические, экономи­ческие, военно-стратегические, инженерные, экологические решения, которые запросто проходят с США, потому что соответствуют общепринятым взглядам дан­ного общества, будут отвергнуты в Дании и Швеции. Равно как и наоборот. Тот хо­мут, который по шее французу, будет немедленно сброшен чилийцем. Поэтому сей­час, когда модернизация кажется единственным шансом для России выскочить из цивилизационного тупика, необходимо выяснить: какова же наша картина мира? в чем заключается наша традиция? каковы ее константы, и есть ли они в принци­пе?». Владимир Якунин — глава РЖД и Фонда Андрея Первозванного — уверен: «На­вязывать современной России формулы успешности иных цивилизаций противопо­казано ее успешности».

Жанр этой книги — скорее эссе. Поэтому прошу не судить меня строго тех, кто рас­считывал прочесть серьезный научный трактат. «Когда ищешь способ уяснить себе запутанные исторические сложности, весьма притягательной видится идея иронии.Ироническое чутье прокладывает путь где-то посредине между абсолютно исчер­пывающими объяснениями исторической науки XIX в. и абсолютной абсурдностью многих современных суждений», — замечал выдающийся американский русист ДжеймсБиллингтон, много лет заведовавший Библиотекой Конгресса США. Наша жизнь и история, как и в других странах, полна иронии. Поэтому иногда невредно посмотреть на себя слегка (только слегка!) ироничным взглядом.

 

 

Матрица. Немного историографии

 

Матрица в моем понимании — феномен цивилизационный. В латыни слово dvilis, от которого и происходит «цивилизация», означало гражданский, государственный, политический, достойный гражданина. Именно в этих значениях термин вводился в употреблении французскими просветителями XVIII века, выступавшими за раз­витие гражданского общества, в котором царствуют свобода и право. Первым этот термин употребил экономист Тюрго в 1752 году, а в печатное слово его воплотил маркиз Мирабо — отец известного революционера, — определявший цивилизацию как «смягчение нравов, учтивость, вежливость и знания, распространяемые для того, чтобы соблюдать правила приличий». То есть изначально речь шла о неко­ем продвинутом состоянии культурного и интеллектуального развития. В схожем смысле — как этап в человеческом прогрессе, наступивший за дикостью и варвар­ством, — определяли цивилизацию Льюис Морган, Карл Маркс или Макс Вебер. Та­ким образом, под цивилизацией в основных языках мира нередко понимают высо­кий уровень культуры и/или развития страны или общества.

О цивилизациях во множественном числе заговорили в первой половине XIX ве­ка, когда появились труды Генри Бокля «История цивилизации в Англии», Франсуа Гизо «История цивилизации во Франции» и Рафаэля Альтамира-и-Кревеа «История Испании и испанской цивилизации». В этих книгах цивилизация, по сути, отож­дествлялась с нацией с ее специфической культурой, ментальным складом, истори­ей, языком. Однако к тому же времени относилась уже и «История цивилизации в Европе» того жеГизо.

Весьма серьезен и сильно недооценен вклад в теорию цивилизаций русских ав­торов. Далеко за страновые рамки ее вывел в 1869 году идеолог панславизма Нико­лай Данилевский в книге «Россия и Европа», где предложил четыре закона истори­ческого развития:

1. Всякое племя или семейство народов, характеризуемое отдельным языком или близкой друг другу группой языков, составляет самобытный культурно-истори­ческий тип.

2. Чтобы цивилизация, свойственная самобытному культурно-историче-скому типу, могла зародиться и развиваться, принадлежащие к ней народы должны быть политически суверенными.

3. Начала цивилизации одного культурно-исторического типа не передаются на­родам другого типа. Каждый тип вырабатывает ее для себя под большим или мень­шим влиянием других цивилизаций.

4. Цивилизации тогда достигают высокой стадии развития, когда составляют федерацию или политическую систему государств.

Данилевский выделял десять культурно-исторических типов, уже развившихся в самостоятельные цивилизации. Одиннадцатым типом, восходящим на арену ми­ровой истории, он считал славян. Определяющим для классификации цивилизаций Данилевский называл язык и расу.

В начале XX века цивилизационный подход — представление об истории как со­вокупности и чередовании социокультурных систем, порожденных конкретными условиями существования обществ, — стал весьма популярным. Его развивал Питирим Сорокин, предложивший, на мой взгляд, наиболее исчерпывающий перечень критериев, отличающих одну цивилизацию от другой. Каждая из них включает в себя идеологическую совокупность смыслов, объединенных в системы языка, на­уки, религии, философии, права, этики, литературы, живописи, скульптуры, архи­тектуры, музыки, экономических, политических, социальных теорий; материальную культуру, предметно воплощающую эти смыслы; а также — действия, церемонии, ритуалы. Каждая цивилизация рождается, достигает расцвета и умирает, уступая место новой. Исторический процесс — после­довательность уникальных цивилизаций.

Серьезно взбодрил теорию цивилизаций Освальд Шпенглер, чья книга «Упадок Запада» (в русском издании — «Закат Европы») произвела в европейском интел­лектуальном мире эффект разорвавшейся бомбы. «Цивилизация — это неизбежная судьбакультуры, — полагал Шпенглер. — Здесь оказывается достигнутой вершина, с которой становятся разрешимыми последние и труднейшие вопросы исторической морфологии. Цивилизации — это наиболее крайние и наиболее искусственные состо­яния, на которые только способен человек высшего рода». Выделив семь крупней­ших в истории — египетскую, китайскую, арабскую, греко-римскую, мексиканскую, семитскую и западную, — он измерил средний жизненный цикл цивилизации, со­ставляющий около 1000 лет, и эпатировал публику предсказанием неизбежной ги­бели западноевропейской цивилизации, подобно тому, как погибли ее величайшие предшественницы. Шпенглер доказывал множественность путей развития, способ­ность каждой из цивилизаций вносить вклад в развитие человечества…

Вторая мировая война, когда был продемонстрирован впечатляющий раскол внутри западной цивилизации, а основатель школы «Анналов» Марк Блок был расстрелян в гестапо; и «холодная война», чьи идеологические фронты пролегли по всем странам и континентам и даже внутри отдельных государств (Германия, Корея, Вьетнам), заметно дискредитировали цивилизационный подход. Ее отвер­гали по обе стороны «железного занавеса». На Западе она мешала сфокусирован­ному взгляду на мир как на поле битвы между силами демократии и тоталитариз­ма. В Советском Союзе — противоречила взгляду на историю как арену борьбы классов.

Цивилизационная теория вернулась в основное русло историософии и геополи­тической мысли в 1990-е годы после провокационных публикаций СамуэляХантинг­тона о конфликте цивилизаций. Хантингтон продолжал настаивать на значимости своей теории, выпустив в 2000 году под своей редакцией (вместе со специалистом по Центральной Америке Лоуренсом Харрисоном) дискуссионную книгу «Культура имеет значение: как ценности определяют человеческий прогресс». В качестве ис­ходного пункта в ней была использована мысль Даниэля Патрика Мойнихена: «Цен­тральная консервативная правда состоит в том, что культура, а не политика опреде­ляет успех общества. Центральная либеральная правда — политика может изменить культуру и спасти ее от самой себя». Харрисон подхватил традицию в «Централь­ной либеральной правде», где, по сути, поставил знак равенства между цивилизаци­ей и культурой. Под последней он понимает совокупность «ценностей, верований и отношений, определяемых, главным образом, окружающей средой, религией и по­воротами истории, которые передаются от поколения к поколению, в основном че­рез практику воспитания детей, церковной службы, системы образования, средства массовой информации, отношения со сверстниками».

Под цивилизационной матрицей я буду понимать длительно существующую со­циокультурную общность, которую объединяет:

•место обитания, особенно важное в период зарождения обществ и цивили­заций;

•устойчивые черты общественно-политической организации, взаимоотноше­ний между государством и обществом;

•психологическое чувство принадлежности к этой общности, самоиденти-ч­ность;

•осознанная элитами геополитическая общность;

•система отношений государства и религии;

•особенности культуры;

•система ценностей;

•поведенческие стереотипы, порождаемые типом ментальности;

•языковая и расовая близость;

•сложившаяся система взаимодействия с внешним миром.

Применительно к западному обществу вопросы, связанные с его матрицей, можно считать достаточно хорошо проработанными. Ответы на вопросы о том, каковы отли­чительные черты западного общества, какие компоненты его исторического опыта могут считаться определяющими в его генетическом коде, расходятся в деталях. Но поколения исследователей достаточно едины в определении ключевых институтов, обычаев, событий и идей, которые можно считать стержневыми для западной ци­вилизации…

Можете задать справедливый вопрос: почему автор предлагает оттолкнуться от европейской матрицы, а, скажем, не от азиатской? Во-первых, потому, что западная матрица является гораздо более четкой и определенной. Запад представляет еди­ную цивилизацию. Сейчас термин «Запад» чаще всего обозначает то, что раньше называлось западным христианством (кстати, это единственная часть человечест­ва, которая определяет себя по части света, а не по названию какого-либо народа, религии или области). Азия является родиной многих отчетливых и очень разных цивилизаций — китайской, индийской, исламской как минимум…

Во-вторых, Россия гораздо ближе к Европе, чем к Азии, кто бы и что бы ни гово­рил. У нее есть азиатские черты, которые мы еще отметим. Но мейнстрим россий­ской государственной, политической, философской мысли всегда стремился пос­тичь сходство или различия именно с Западом. Интеллектуально и политически Россия была развернута на Запад. «Европа — это зеркало России, через Европу Рос­сия самоидентифицируется», — справедливо замечал философ Олег Матвейчев. Многие считали и считают Россию Западом или полагают, что она должна стре­миться стать его частью. Но очень немногие считают Россию азиатской страной или призывают таковою стать.

 

 

Россия — цивилизация или нет?

 

Вопрос о цивилизационной принадлежности оказался в центре внутрироссийской интеллектуальной дискуссии с 1820—1830-х годов и с тех пор никогда из нее не ис­чезал. Мнение об уникальности российской модели доминировало вплоть до кон­ца XIX века. Его поддерживал Александр Пушкин, написавший в октябре 1836 года Петру Чаадаеву: «Нет сомнений, что Схизма (разделение Церквей) отъединила нас от остальной Европы и что мы не принимали участия ни в одном из великих собы­тий, которые ее потрясали, но у нас было свое особое предназначение. Это Россия, это ее необъятные пространства поглотили монгольское нашествие. Татары не пос­мели перейти наши западные границы и оставить нас в тылу. Они отошли к своим пустыням, и христианская цивилизация была спасена. Для достижения этой цели мы должны были вести совершенно особое существование, которое, оставив нас христианами, сделало нас, однако, совершенно чуждыми христианскому миру, так что нашим мученичеством энергичное развитие католической Европы было избав­лено от всяких помех».

Представление о «совершенно особом» существовании России в равной степени разделяли и такой последовательный славянофил, как Киреевский, и такой крайний западник, как Виссарион Белинский, которого Герцен назвал «фанатик, человек экс­тремы» именно за ненависть к славянофилам. В статье «Взгляд на русскую литера­туру 1846 года» Белинский выражал удовлетворение, что «мы наконец поняли, что у России была своя история, нисколько не похожая на историю ни одного европей­ского государства, и что ее должно изучать и о ней должно судить на основании ее же самой, а не на основании историй, ничего не имеющих с нею общего европей­ских народов». Но выводы из этого обстоятельства делались диаметрально проти­воположные. Для славянофильства в его крайней форме своеобразие российской традиции означало органическую вредность и невозможность внешних заимство­ваний. Западники же полагали, что все народы проходят одинаковые ступени обще­ственного развития и специфика России состоит лишь в том, что она находится вни­зу лестницы, тогда как Запад — наверху…

К концу XIX века появлялось все больше исследований, в которых доказыва­лась тождественность российского и западного опыта. Борис Чичерин уверял, что «славянский мир и западный при поверхностном различии явлений представляют глубокое тождество основных начал своего быта» в Средние века. Николай Павлов-Сильванский устанавливал «тождество основных начал устоя удельной Руси и феодальной Европы». Особенно ярко эта точка зрения нашла отражение в социа­листической мысли (Георгий Плеханов, Владимир Ленин), которые сделали вывод о России как просто отсталой западной стране и слабом звене в цепи империализма.

Георгий Федотов склонен был видеть разную цивилизационную природу России в различные периоды ее истории: «Сперва в Киеве мы видим Русь, свободно воспри­нимающей культурные воздействия Византии, Запада и Востока. Время монголь­ского ига есть время искусственной изоляции и мучительного выбора между Запа­дом и Востоком (Литва и Орда). Москва представляется государством и обществом существенно восточного типа, который, однако же, скоро (в XVII веке) начинает ис­кать сближения с Западом. Новая эпоха — от Петра до Ленина — представляет, разу­меется, торжество западной цивилизации на территории Российской Империи».

Следует заметить, что все обозначенные позиции с легкостью можно найти в современной России, что отражает не столько похвальный плюрализм мнений, сколько очевидный идентификационный кризис. Попробуем классифицировать весь спектр мнений.

Россия — Европа. Так думают многие, начиная с Екатерины Великой, которая на­чала первую главу своего наказа Уложенной комиссии словами: «Россия есть держа­ва европейская». И добавила: «Петр Первый, вводя нравы и обычаи европейские в европейском народе, нашел тогда такие удобности, каких он и сам не ожидал». У двух третей россиян нет проблем с европейской самоидентификацией, правда, она не является основной.

Россия — недоразвитая Европа. Эта позиция, всегда доминировавшая в западном мышлении (квинтэссенция — маркиз де Кюстин), в России распространилась с Петра I, видевшего в Европе будущее страны и образец для подражания. Россия постоянно отстает от Запада и поэтому обречена использовать догоняющую модель развития. Наследники этой позиции — все западники, диссиденты, критики существующих по­рядков. Она лежала в основе перестройки Михаила Горбачева и реформ Бориса Ель­цина. Егор Гайдар писал о «вечно догоняющей Запад цивилизации».

Россия — особая часть Европы. Президент Дмитрий Медведев говорил о России как одном из трех столпов европейской цивилизации, другие два — страны Евро­пейского Союза и Соединенные Штаты. Этой же позиции отдавал дань и министр иностранных дел Сергей Лавров: «Россия мыслит себя как часть европейской ци­вилизации, которая имеет общие христианские корни... На политическом уровне востребовано равноправное взаимодействие трех ее самостоятельных, но родствен­ных составных частей». Другими словами, но практически ту же мысль разделяет святейший патриарх Кирилл: «Фундамент европейской цивилизации, частью кото­рой является Россия, зиждется на двух краеугольных камнях: на греко-римской тра­диции философского осмысления мира и на библейском откровении». При этом он подчеркивает, что «подлинно европейский путь предполагает не подражание чужо­му, но осознание собственных европейских корней и возвращение к ним с учетом конкретных культурных и исторических условий».

Позиция Владимира Путина немного отличается в пользу большего евразий­ства. В одной из своих предвыборных статей 2012 года он писал: «Россия может и должна сыграть роль, продиктованную ее цивилизационной моделью, великой ис­торией, географией и ее культурным геномом, в котором органично сочетаются фундаментальные основы европейской цивилизации и многовековой опыт взаимо­действия с Востоком».

Россия — самостоятельная цивилизационная общность. Владимир Хорос из Ин­ститута мировой экономики и международных отношений РАН, который коорди­нирует проект «Цивилизации в глобализирующемся мире», склонен считать Россию отдельной локальной цивилизацией — ни «православной», ни «восточноевропей­ской», а именно «российской», — для которой характерны «социокультурная конгломеративность, различные цивилизационные составляющие... Первое, это то, что было заимствовано (и по-своему осмыслено) из Западной Европы, а второе — это те ценности и институты, которые рождались как способ приспособления этноса, а затем и суперэтноса к экологическому и хозяйственному пространству». С такой позицией соглашается Николай Козин, который видит в России «самобытный и са­модостаточный культурно-цивилизационный феномен, который может быть иден­тифицирован только с собственными этнонациональными и локально-цивилизаци­онными основами». Философ Виктор Шаповалов с факультета госуправления МГУ также уверен, что Россия «издавна была самостоятельной цивилизацией и остается ею до сих пор». Такой точки зрения придерживается большое количество славяно­филов, евразийцев и либералов-изоляционистов.

Россия — связующее звено между Западом и Востоком. Позиция весьма популяр­ная в евразийских кругах. Развернутое обоснование России как евразийской циви­лизации можно найти, например, в одноименной книге И.Б.Орловой, которая от­мечала культурно-историческую общность народов, на протяжении тысячелетия взаимодействовавших на «срединном континенте», раскинувшемся между Китаем, Тибетом и «западным полуостровом Европой».

Культуролог В.В.Попов еще больше усложняет картину, утверждая: «Российская цивилизация — это сложившийся сплав исторических связей русского народа с дру­гими группами восточных славян, с народами уральской, финно-угорской группы, с алтайской (особенно тюркской), кавказской, с народами Евразии, Западной, Цент­ральной, Восточной Азии, с тихоокеанской культурой конфессиональном плане это взаимодействие православия с Западом: католицизмом, протестантством, а на Востоке — с северным исламом (Поволжье, Кавказ, Дагестан, Сибирь) и северным буддизмом и ламаизмом, а также со многими верованиями — шаманизмом, язычест­вом народов Крайнего севера».

Россия — анти-Запад. Россия традиционно Запад не любила и с ним боролась. Этой позиции придерживались некоторые из славянофилов, многие из большеви­ков и западных русофобов. Сергей Кара-Мурза уверен: «Россия выросла как аль­тернативная Западу христианская цивилизация. Она по важным вопросам бы­тия постоянно предлагала человечеству иные решения, нежели Запад, и стала его экзистенциальным оппонентом положения». И эти решения нередко были более удачными, чем западные. «Не было костров, на которых в Европе сожгли милли­оны ведьм. Не было Варфоломеевских ночей, не было алхимии и масонства (если не считать мимолетных увлечений элиты. Не было "огораживаний", очистки целых континентов от местного населения, работорговли, которая опустошила Западную Африку. Не было "опиумных войн", не было русского Наполеона и русского фашиз­ма — колоссального "припадка" Запада».

Россия — сверх-Европа, будущее Европы, а Европа и Запад в целом — вчерашний день России. Это воззрение было особенно популярно в Советском Союзе, в годы ус­пехов индустриализации, победы над фашизмом, создания ядерного оружия и пер­венства в космосе. «Россия стала воплощением не отсталого азиатского прошлого, а прогрессивного советского будущего, — описывал эту идеологию Хантингтон. — На самом деле революция позволила России перепрыгнуть Запад, отличиться от ос­тальных не потому, что "вы другие, а мы не станем как вы", как утверждали славя­нофилы, а потому, что "мы другие и скоро вы станете как мы", как провозглашал Коммунистический интернационал».

Россия — Восток, выдвинутый в Европу ударный бастион Великой степи. Такую — не самую распространенную — точку зрения разделяют немногие российские му­сульмане и отдельные русские националисты.

Россия — мечущаяся цивилизация, которая преодолевает инверсионный путь развития, постоянно поворачивает от западной ориентации к восточной. Наиболее развернутое обоснование этой концепции можно найти у Александра Ахиезера.

Россия — историческое недоразумение. Такое мнение берет начало с Петра Чаа­даева, видевшего миссию России в том, чтобы показывать остальному человечес­тву пример того, как не надо поступать. «Мы живем лишь в самом ограниченном настоящем без прошедшего и без будущего, среди плоского застоя», — считал он. С такими взглядами можно легко столкнуться в современных либеральных и интел­лигентских кругах России. Читаем, например, у широко издаваемого, в том числе на Западе, писателя Виктора Ерофеева: «Нас трудно назвать евразийцами. Мы не соединяем две культуры, а внутренне враждебны обеим. С большим основанием можно сказать, что нас нет».

 

 

Пройти между ав­торитаризмом и анархией…

 

Россия испытала на всех этапах своей истории мощнейшие внешние воздей­ствия. И она их впитывала. «Мы знаем, что не оградимся уже теперь китайскими сте­нами от человечества, — отмечал Федор Достоевский. — Мы предугадываем, и преду­гадываем с благоговением, что характер нашей будущей деятельности должен быть в высшей степени общечеловеческий, что русская идея, может быть, будет синтезом всех тех идей, которые с таким упорством, с таким мужеством развивает Европа в отдельных своих национальностях, что, может быть, все враждебное в этих идеях найдет свое примирение и дальнейшее развитие в русской народности. Недаром же мы говорили на всех языках, понимали все цивилизации, сочувствовали интересам каждого европейского народа, понимали смысл и разумность явлений, совершенно нам чуждых. Недаром заявили мы такую силу в самоосуждении, удивлявшем всех иностранцев. Они упрекали нас за это, называли нас безличными, людьми без оте­чества, не замечая, что способность отрешиться на время от почвы, чтоб трезвее и беспристрастнее взглянуть на себя, есть уже сам по себе признак величайшей осо­бенности; способность же примирительного взгляда на чужое есть высочайший и благороднейший дар природы, который дается очень немногим национальностям».

Отношение к внешнему миру было весьма сложным. Он воспринимался прежде всего как источник угроз, от которых спасала сильная армия. Восточные и южные страны воспринимались как менее развитые и как постоянный источник угроз. За­падные — как более развитые, но ничуть не менее опасные. Но при этом иноземцев опасались и особую осторожность проявляли в вопросах веры. У них многое пере­нимали, но заимствование носило специфический характер. Юрий Пивоваров от­мечал, что природа российской власти «предполагает заимствования, и прежде все­го того, чего в русской жизни нет вообще. Но заимствования функциональные, а не субстанциальные».

Россия заимствовала порядки, как правило, у своего самого сильного противни­ка. Многое было позаимствовано у Византии и монголов. Петр I перенимал швед­скую государственную модель, Александр I — французскую военную модель. Форму организации хозяйственной жизни Советская Россия заимствовала у соперника в Первой мировой войне — Германии. Либеральную государственную и экономичес­кую модель Россия заимствовала у главного противника в «холодной войне» — США. Во всех случаях перенятые за рубежом схемы в России работали хуже, нежели ори­гиналы.

Была ли Россия частью Западной политической системы? На протяжении боль­шей части своей истории — безусловно, нет. Границы Запада с рубежа I—II тысяче­летий определялись распространением католицизма, латыни и франкской знати. Вместе с тем Русь, Россия была крупным государством в Европе, играла важную роль на восточной периферии западного мира, не раз становилась объектом уст­ремлений включить ее в этот мир. С правления княгини Ольги Киевская Русь ста­ла предметом соперничества между Византией и Римом, и предпочтение, отданное Константинополю, стало моментом цивилизационного выбора. Контакты с Запа­дом тоже продолжались, закрепляемые и множеством династических браков Рю­риковичей, пока не истончились по мере разделения православия и католицизма, перемещения центра русской государственности на северо-восток, а затем и вслед­ствие монгольского завоевания.

Новый раунд попыток вовлечь Россию в западную систему в качестве вассала был предпринят после падения ордынского ига, но он вновь завершился безрезуль­татно. Именно с этого времени — с начала XVI века — на Западе формируется — ос­тававшийся впоследствии неизменным — образ России как варварского, дикого, безбожного, отсталого и враждебного государства. Еще более существенно, что такое восприятие России становилось частью западной матрицы, страна выступа­ла в роли того антипода, глядя на который Запад возвышал свою систему ценнос­тей в собственных глазах. Отказ от такого образа для Запада означал бы потерю части собственной идентичности. В России, в свою очередь, развился комплекс са­моизоляции как реакция на постоянные угрозы извне и как следствие увереннос­ти в своем духовном превосходстве. Самоизоляция даже в XVI—XVII веках не была абсолютной, но контакты с Западом отражали не признание его превосходства или стремление с ним слиться, а, напротив, усиливали притязания на российскую ис­ключительность. В период Смуты чуть не реализовался проект включения в евро­пейскую систему через подчинение Польше и унии с ней, сорванный Мининым и Пожарским.

В строгом смысле слова Запад как система сложился с середины XVII века — с Вестфальской системы, — участники которой не признавали Россию равным парт­нером, относя ее к числу варварских держав, подлежащих освоению, как американ­ский или африканский континенты. В России же недовольство западным высокоме­рием начинает сочетаться с ростом понимания необходимости освоения западного опыта, чем и занялся Петр I. Россия стала великой европейской державой под Пол­тавой и с тех пор никогда не теряла этого статуса, завоевывая положение серьезно­го игрока в большой политике Старого Света. Петр предпринял мощную попытку ввести Россию в западный культурно-цивилизационный контекст, и частично ему это удалось, по крайней мере на уровне значительной части элиты. После Наполео­новских войн Россия выступает одним из творцов и основной несущей конструкци­ей Венской системы и европейского концерта держав, а вестернизация образован­ного класса достигает наивысшей точки.

С победой большевистской революции впервые в истории в крупной стране к власти пришел режим, не только открыто отвергавший западные ценности, но и предлагавший ему радикальную альтернативу в глобальном масштабе. Советская Россия была исторгнута из европейской системы. Сближение с Западом начало намечаться с приходом к власти в Германии нацистов в 1933 году и оформилось в антигитлеровскую коалицию после немецкого нападения на СССР. По окончании войны Москва оформила свою обширную сферу контроля в ареале исторического Запада, что явилось одной из причин «холодной войны». Другой причиной стала установка американского руководства на глобальное доминирование и предотвра­щение возвышения державы, способной этому помешать. Советский Союз за семь с половиной десятилетий своего существования никогда не был частью западной системы, даже когда участвовал в работе Лиги Наций или играл ведущую роль в ан­тигитлеровской коалиции. Более того, сама эта система строилась нередко именно против СССР в рамках стратегии «сдерживания» или, уж точно, исходя из стремле­ния держать Советский Союз вне ее рамок. Не войдет страна в западную систему и тогда, когда такая цель прямо ставилась поздним Михаилом Горбачевым и ранним Борисом Ельциным. Обособление России было особенно зримо прочерчено расши­рением Европей-ского союза и НАТО, определившим восточные границы Запада.

В отношении цивилизационной принадлежности в современной России нельзя выделить одну синтезирующую позицию. Весь мой анализ заставляет скорее согла­ситься с Александром Пушкиным и Александром Герценом, Арнольдом Тойнби и СамуэлемХантингтоном, которые склонны были видеть в России и ее ближайших окрестностях самостоятельную цивилизацию. Специфика России очевидна. Исто­рическое движение страны, раскинувшейся на огромных просторах Евразии от Бал­тики до Тихого океана, не могло не придать ей специфические черты. Интересный ответ на вопрос об идентичности России недавно дал бывший глава французского МИДа Юбер Ведрин: «Глядя из Франции, я не понимаю, почему Россия вечно зада­ется вопросом: Европа она или Азия? Ее место однозначно посередине, не обяза­тельно в качестве моста, но непременно в качестве одного из крупных полюсов это­го мира».

Российскость можно понять, прежде всего исходя из собственной сущности са­мой России, а не чьей-то еще. Россия — самодостаточный культурно-цивилизационный феномен, который может быть описан только в ее собственных терминах. «Россия — это огромный, целостный и уникальный мир со своим генетическим ко­дом истории, системой архетипов социальности, культуры, духовности, особым спо­собом их проживания в истории и самой истории, со своим типом локально-циви­лизационного бытия и развития», — справедливо, на мой взгляд, пишет философ Николай Козин.

Россия не является ни западной частью Востока, ни восточной частью Запада. Это стержневое государство самостоятельной цивилизации, назовем ли мы ее рос­сийской или восточноевропейской, к которой европейская цивилизация наиболее близка.Цивилизационно к ней тяготеют и страны, которые принято называть яд­ром Содружества Независимых Государств.

Тот факт, что Россия не относится к Западной цивилизации, ни в коей мере не делает ее в чем-то ущербной. Просто наш путь был другим. Словами Георгия Федо­това: «Надо понять, что позади нас не история города Глупова, а трагиче-ская исто­рия великой страны, — ущербленная, изувеченная, но все же великая история. Эту историю предстоит написать заново». Не может жить нация с неизвестным или растоптанным прошлым и настоящим. Трагическая, драматичная, героическая — это наша история, и другой у нас не будет. «Гордиться славою своих предков не только можно, но и должно; не уважать оной есть постыдное малодушие», — уве­рял Александр Пушкин.

Всегда необходимо помнить, в какой стране живешь и работаешь, знать ее тра­диции. Но нельзя быть рабом традиции. Матрица меняется. Политическая воля способна менять судьбы государств. Можно сожалеть, что какие-то ее компоненты навсегда ушли в прошлое, как крестьянская община, оставившая неизгладимый след в народном сознании. Можно радоваться, что другие составляющие остаются с нами, как величие державы или сила ее армии. А можно работать над теми изме­нениями, которые мы сами считаем важными и необходимыми. Современная Рос­сия все крепче стоит на ногах. Ее не подкосили удары кризиса. Экономика растет. Конечно, не так быстро, как в Китае, но быстрее, чем в любой из западных стран. Меняется настрой в отношении России. На нее смотрят не столько как на пробле­му, на нее все больше смотрят как на возможность. Возможность взаимовыгодного экономического сотрудничества, совместного использования природных богатств. Возможность захватывающего культурного погружения в уникальный цивилиза­ционный пласт. Возможность наслаждаться красотой России. Возможность гово­рить на одном из официальных мировых языков, которым владеют около 300 млн. человек.

Российская Федерация осталась державой первого порядка по размеру террито­рии, природным ресурсам, военно-стратегическим возможностям, политическому престижу, позициям в международных организациях, влиянию в СНГ. В то же вре­мя она оказалась государством второго порядка по степени развития экономики, включения в мирохозяйственную систему, по качеству жизни, состоянию армии, участию в информационной и научно-технической революциях. Россия — не сверх­держава, но она далеко не «Верхняя Вольта с ракетами».

Россия, имевшая традицию автократии, за два десятилетия добилась немалого в деле создания демократического общества, хотя я не склонен и переоценивать до­стигнутое. Несмотря на неприятие большой части населения самого понятия «де­мократия» инесмотря на подозрения в отношении авторитаризма Путина, власть твердо намерена следовать по пути развития России как демократического госу­дарства. Потому что свобода лучше несвободы и еще ни одно недемократическое государство не стало процветающим (за исключением купающихся в нефти кро­шечных эмиратов). Гибкое демократическое государство гораздо лучше приспо­соблено к тому, чтобы встретить вызовы все более сложного постиндустриального общества, где мириады самостоятельно действующих субъектов должны постоянно реагировать на мириады самых разнообразных импульсов, не дожидаясь решения некой единой всезнающей инстанции. Без свободы предпринимательской деятель­ности, плюрализма мнений, уважения прав меньшинства, свободы информации развитие в современном мире проблематично. При этом демократия — это не ког­да у власти находятся люди, называющие себя демократами (часто по недоразуме­нию), а когда обеспечиваются правление закона и ответственность власти перед теми, кто ее избирает.

Но Россия вовсе не намерена соглашаться на роль нерадивого ученика, кото­рого мудрый и справедливый учитель отчитывает за невыученные уроки. Мы не ученики, а мудрость учителей демократии под большим вопросом на фоне Ира­ка, Гуантанамо, тюрем ЦРУ, глобальной прослушки АНБ и т.д. И у всех в памяти 1990-е годы, когда Россия потеряла половину экономики, строго следуя советам учи­телей из международных финансовых организаций. Никто не определит за Россию ее судьбу. Попытки извне повлиять на политическую ситуацию или избирательный процесс будут не просто не приветствоваться, а пресекаться. Демократия в РФ будет укрепляться в условиях безусловного суверенитета, под которым принято понимать независимость государства во внешних и главенство во внутренних делах.

Российская элита понимает, что формы демократии всегда зависели от менталь­ности, традиций, институтов, уровня жизни, правовой культуры, от того историчес­кого времени, в котором живет государство. В мире множество демократических моделей, причем работают те, которые максимально учитывают национальную специфику. Имитировать демократию нельзя. Имитационная демократия — это вторичность, путь в никуда.

Не все удалось сделать, и мы знаем наши недостатки и слабости лучше других. Но с начала XXI века удалось запустить экономический рост, вырвать миллионы лю­дей из бедности, воссоздать государство, предотвратить распад страны, остановить большую войну на Кавказе. И никто уже в мире не относится к России снисходи­тельно, потому что она может за себя постоять.

И Путин — вовсе не враг прогресса. Он, похоже, лучше других сознает, что необ­ходимо сделать, чтобы пройти по той — очень узкой в России — тропинке между ав­торитаризмом и анархией, которая, собственно, и называется демократией.

«Державы, подобно людям, имеют определенный век свой: так мыслит Филосо­фия, так вещает История, — писал наш первый историк Николай Карамзин. — Бла­горазумная система в жизни продолжает век человечества; благоразумная система Государственная продолжает век Государств. Кто исчислит грядущие лета России? Слышу пророков близкоконечного бедствия, но, благодаря Всевышнего, сердце мое им не верит; вижу опасность, но еще не вижу погибели». И сегодня Россию рано хоронить.

У нашего Отечества великое прошлое. Ветвь арийского племени спустилась с Карпатских гор, мирно заселила Великую Русскую равнину, Сибирь, самую холод­ную часть планеты, дошла до Тихого океана, основала Форт Росс, впитала в себя соки богатейших культур Византии, Европы, Азии, разгромила страшнейшего врага человечества — нацизм, проложила человечеству дорогу в космос. Но мало где так слабо знают и недорого ценят свое прошлое и настоящее.

Крайне важно, опираясь на знание прошлого, предложить образ достойного за­втра. Ведь российская цивилизация всегда была, есть и будет не воспоминанием о прошлом, а мечтой о будущем!

 

 

 

 

«Дружба народов» предложила участникам заочного «круглого стола» несколько вопросов:

 

1. Какой смысл вкладываете вы лично в термин «матрица» в приложении к истории? Существуют ли в реальности постоянные качества этносов и государств, сохраняющиеся на протяжении тысячелетий вне зависимости от конфигурации территории, размера страны, общественного уклада, системы власти, уровня технологического развития и т.п.? Если существуют, то какие именно присущи России и отличают ее от прочих стран?

2. Принято считать, что в истории России преемственность традиции осуществлялась через ее разрыв. Насколько, по-вашему, верно это представление? В какой мере современная Россия сохраняет преемственность с различными эпохами своего исторического прошлого?

3. Какие исторические моменты, на ваш взгляд, являлись наиболее важными, определяли и продолжают определять судьбу России? Согласны ли вы с трактовкой этих моментов в книге В. Никонова «Российская матрица»?

4. Каким видится вам — если использовать выражение В. Никонова — «образ достойного завтра» России?

 

 

 

Александр Мелихов

 

Сочетание военной угрозы 
с культурным соблазном извне

1. Когда-то в романе «Горбатые атланты» («Так говорил Сабуров») я воспользовался сходным типографским образом: клише, стереотип, с которого отпечатываются однотипные поколения, — разрушение стереотипа становится причиной самоубийств и всяческого упадка, и это приводит героя романа к выводу, что причина самоубийств — свобода. В романе дозволено все, но в научном анализе требуется ответить, минимум, на два вопроса: что является материальным носителем этой матрицы и какие мотивы побуждают людей ее хранить и ей повиноваться? Без ответа на эти вопросы все иносказания — «матрица», «культурный код» и прочие заимствования у типографов и биологов — остаются лишь туманными метафорами, вроде «народного духа» (в биологии более или менее определены и молекулярный носитель генетического кода, и механизм, порождающий из этого носителя реальный организм). В моем романе нужда в едином стереотипе выводится из потребности людей избегнуть расслабляющих сомнений: история человечества есть история бегства от сомнений; если сегодня допускаются два мнения по одному вопросу, то завтра их будет четыре, восемь, шестнадцать — мнения начнут делиться, как раковые клетки, свобода это рак.

Но какие мотивы, какие интересы, какие человеческие потребности (а потребности бывают только индивидуальными, «коллективные», «национальные» интересы — тоже всего лишь консолидированные интересы личностей) могут побуждать людей к ведению личного или коллективного хозяйства, к монархии или к парламентаризму, к дисциплине или к безалаберности независимо от их сегодняшних нужд? (А нужды бывают только сегодняшними.) Выводить наше сегодняшнее поведение из свойств наших предков — самый настоящий культурный расизм. Я был бы не против расизма, если бы он что-то мог объяснить, но когда я слышу, что русские преданы своему государству из-за того, что в России сильны этатистские традиции, — я не понимаю, чем это лучшемольеровской формулы «опиум усыпляет оттого, что в нем есть усыпляющая сила». И объяснять привязанность русских к своим приусадебным участкам неким зовом предков, — чем это лучше размышлений юного Генриха Белля, наблюдавшего, как русские мешочники скитаются по оккупированной территории в поисках еды: они-де еще не освободились от кочевых традиций.

Когда я слышу или читаю: «столкнулись две традиции», «одна традиция победила другую», мне хочется напомнить: сталкиваться и побеждать могут только люди, — укажите, пожалуйста, кто были эти столкнувшиеся соперники, какие цели они преследовали и почему одни из них оказались сильнее других.

Марксисты, по крайней мере, все выводили из четкого экономического «базиса». Положим, разливы Нила делают невозможным индивидуальное земледелие, — из этого вырастают геометрия и государство. Ну, а на такие мелочи, что при этом картины загробной жизни оказываются разработанными до невероятных подробностей, а формула площади треугольника так и остается приближенной, что вместо полезных вещей государство громоздит грандиозные храмы и пирамиды, — на эти мелочи не нужно обращать внимание, иначе ты рискуешь обнять классового врага, прийти к выводу, что эксплуататоры и эксплуатируемые служат одним и тем же сказкам. Хотя на самом деле это так и есть: и царь, и жрец, и последний каменотес одинаково беспомощны перед болезнями, старостью, смертью и прочими забавами космического хаоса. А потому одинаково нуждаются в экзистенциальной защите, в выстраивании воображаемой картины мира, способной заслонить от их глаз беспросветный ужас человече-скогосуществования. Вот постоянство человеческих нужд и порождает относительное постоянство форм их удовлетворения.

Если, скажем, предки оставили нам общую крышу над головой, защищающую от дождя, то мы будем охранять эту крышу от чужаков, могущих ее повредить; если же они оставили нам систему коллективных иллюзий, защищающую нас от осознания собственной мизерности и беспомощности (в чем и заключается главное назначение культуры), мы тоже станем ограждать ее от чужаков, могущих покол наши воодушевляющие верования своим равнодушием или даже активным презрением.

После ослабления сказок религиозных наиболее мощными сделались сказки национальные. И едва ли не главным орудием поддержания национальных грез в новое время сделалось государство — орган, способный осуществить максимальную концентрацию национальной силы. А русским таковая концентрация издавна требовалась и требуется. Несколько лет назад министерство культуры Южной Кореи заказало мне книгу о корейском прошлом и настоящем, и я обнаружил, что судьбы Кореи и России весьма сходны в своих истоках: и та, и другая расположены между могущественными цивилизациями — одна военная, другая высококультурная, — и первая угрожает завоеванием, а вторая, помимо опасности завоевания, — культурным поглощением. У Кореи этими цивилизациями были Япония и Китай, а у России, обобщенно выражаясь, Степь и Запад. И Корея в итоге проиграла обеим этим силам: знать перешла на китайский язык и усвоила китайские обычаи, а Япония в начале двадцатого века довершила военное покорение. Россия же отстояла независимость, превратившись в военную державу, почти все подчинившую обороне, неотличимой от превентивного наступления, и произвела на свет патриотическую аристократию, способную конкурировать с противником и в культурном поле, в мире национальных грез. Постоянство национальных задач и породило постоянство средств, что и можно принять за некую мистическую «матрицу».

2. Существуют постоянные потребности в пропитании, безопасности, экзистенциальной защите, которая требует красивой родословной, то есть романтизации, идеализации методов и подвигов предков — это заставляет держаться даже и за устарелые формы и средства. Но они в конце концов уступают требованиям эффективности, и новые исторические задачи в конце концов создают и новых людей. И тем быстрее, чем жестче требования материального и психологического выживания.

3. Постоянных качеств нет — есть относительно сходные формы давления внешних и внутренних проблем, требующие для их преодоления и сходных национальных качеств. И более или менее постоянным для России является сочетание военной угрозы, как внешней, так и внутренней, с культурным соблазном извне.

4. Преемственность через разрыв — это что-то вроде влажности через сухость. Что же до преемственности с различными эпохами, то их власть над нами простирается в основном на ту ситуацию, в которой мы оказались — на территорию, экономику, на отношения с соседями, но на наше поведение гораздо больше влияют наши сегодняшние нужды.

5. В царстве детерминизма в цепочке причин, приведших к «судьбоносному» событию, ни одна не определяет больше, чем другие, — мы просто не умеем их различать. Мы видим, когда альпинист разбился, но того, что он определил свою судьбу, купив бракованную веревку, мы не замечаем.

6. Видится мне, что Россия достаточно сильна и решительна для того, чтобы отбить охоту ее кусать, но недостаточно для того, чтобы впасть в соблазн экспансионизма. Она достаточно демократична для того, чтобы рядовой человек не чувствовал себя униженным, но недостаточно для того, чтобы он имел возможность подмять под себя такие аристократические сферы, как искусство и наука, — чтобы именно гордость за их успехи сделалась важнейшей компонентой его экзистенциальной защиты. И вообще у власти находится Аристократическая партия, делающая ставку на самых одаренных и романтичных, стремящихся оставить след в вечности; делаются непрестанные усилия по вовлечению в общегосударственную, «имперскую» аристократию, духовные элиты национальных меньшинств, и делается это совсем не по «имперской матрице», но исключительно ради злободневных нужд экзистенциальной защиты и культурной реконкисты.

Разумеется, это только мечта, в реальности все будет в лучшем случае скучнее, а в худшем страшнее.

 

 

 

Юрий Каграманов

 

Самая важная константа — 
связь с православием

Словосочетание «Русская матрица», с некоторых пор вошедшее в обиход, представляется мне не самым удачным лексическим приобретением. И совсем не обязательным для объяснения русской истории. Тем более, что в это понятие вкладывают не только теплый смысл «изначальной материнской формы», но порою и предельно холодный — «формы для литья» (в последнем случае звучит отсылка к недоброй памяти временам вождя с «металлической» фамилией). А ставший широко популярным фильм братьевВачовски «Матрица» сообщил ей и вовсе зловещие коннотации).

О том, что в русском характере существуют некие константы, можно с уверенностью говорить лишь применительно к последней тысяче лет. Ибо самая важная константа — его связь с православием. Об этом впечатляюще написал Чехов в рассказе «Студент». Напомню, что его герой, греясь холодной ночью у костра, вдруг вспоминает, что точно так же грелся у ночного костра апостол Петр в Гефсиманском саду, где ему предстояло трижды отречься от Христа и потом горько рыдать. И тут студент почувствовал, что «правда и красота, направлявшие человеческую жизнь там, в саду и во дворе первосвященника, продолжались непрерывно до сего дня и, по-видимому, всегда составляли главное в человече-ской жизни и вообще на земле…» Стоило дотронуться до одного конца этой истории, как дрогнул другой.

Для объяснения русской истории достаточно оперировать такими понятиями, как преемственность и разрыв. Что, собственно, и делает В.Никонов, чья работа представляет собою по большей части объективное — до определенного момента — исследование русской истории. В значительной мере объективность достигается сопоставлением различных точек зрения на то или иное событие; заслугою автора можно посчитать, что он приводит суждения именно тех исследователей, к которым стоит прислушаться.

А момент, начиная с которого автор становится, на мой взгляд, не вполне объективным, а порою и вовсе необъективным (оговорюсь, что совершенная объективность в суждениях о событиях истории невозможна, но возможно приближение к ней) — Октябрьский переворот.

Приняв в конечном счете сторону горе-победителей, В.Никонов делает акцент на узах преемственности, связывающих советский режим с дореволюционным прошлым. По моему убеждению, подкрепленному самыми высокими авторитетами, какие мне знакомы, революция знаменовала катастрофический разрыв с прошлым, до сих пор не преодоленный. А узы преемственности, поскольку они имели место, гораздо яснее просматриваются в «зрелый» сталинский период, чем в раннесоветский период (20-е годы, отчасти первая половина 30-х). Кстати, в книге недостаточно подчеркнуты глубокие различия меж тем и другим.

И еще претензия к автору: он слишком сосредоточивается на политической жизни в советские годы (это относится и к постсоветским годам). Между тем, гораздо интереснее, но и труднее вопрос об экзистенциальном строе советского общества. В этом аспекте мне кажется продуктивным воспользоваться понятием «быт» в его категориальном значении, которое придал ему П.Б.Струве. Философ определяет быт как «совокупность "фактических" и "конкретных" содержаний общественной жизни в их противоположении идейным (идеальным) и отвлеченным построениям об этой жизни». И далее: «Быт складывается из живых, не прошедших через иссушающее пекло отвлечения и обобщения, человеческих влечений, оценок, действий, из того, чему следует не столько наш ум с его остужающей логикой, сколько наши чувства и чувствования, наш позыв, или инстинкт, свободный от умыслов и замыслов». К этому заключению Струве пришел на материале западноевропейского Средневековья, но оно вполне применимо и к России советского периода.

В 20-е годы на уровне быта, столкнувшегося с экзотической для него идеологией, царит растерянность. На 30-е приходится их постепенная взаимная притирка. Идеология, формально остающаяся источником высших смыслов (и это уже до конца советской эпохи), выхолащивается; хотя еще и в 30-е воодушевляет значительную часть молодежи. Напротив, быт, источником которого является, согласно Струве, «вековая соборная дума», консолидируется; хотя в какой-то своей части уродуется под давлением идеологии. В позднесоветское время (примерно со второй половины 60-х годов) идеология окончательно деревенеет, а быт мало-помалу разлагается, отрываясь от своего первоначального, удаляющегося во времени источника. Наступил эндшпиль.

Все это происходило как бы на видимой стороне луны. На ее обратной стороне таился, до поры до времени, ужас сталинского Большого террора. В.Никонов не уделяет этой теме серьезного внимания, что соответствует нынешним умонастроениям: общество «устало» от разоблачений Солженицына, Шаламова и других, менее именитых авторов. Но тему рано «закрывать»; напротив, в нее следует углубиться. Глаз уже отчасти привык к «слепящей тьме» ГУЛАГа (вполне привыкнуть к ней нельзя) и начинает различать в ней то, чего не замечал ранее.

Вот некоторые соображения на сей счет. Первыми жертвами террора стали «старые большевики», то есть просто большевики, не сумевшие или не захотевшие переродиться вместе с товталиным. В отношении них террор был о пр а в д а н: они получили по делам своим. (По-человечески жаль разве что молодых троцкистов, по возрасту своему не поучаствовавших в революции, но околдованных ею и гибнувших с криками «Да здравствует Ленин!» и «Да здравствует Троцкий!».)

К ним следует причислить и командную верхушку Красной армии, уничтоженную почти целиком. В этом случае приходится поверить в гегелев-ский «хитрый разум истории», который отказал в поддержке Деникину и Колчаку затем лишь, чтобы найти более решительный (и более жестокий) способ расправиться с красными.

Самыми многочисленными жертвами поплатилось крестьянство. Вот тут никакого оправдания палачам быть не может. Объяснения, конечно, возможны, но объяснения — не оправдания. Нельзя сказать, чтобы крестьянство в тех обстоятельствах не в чем было упрекнуть: оно или, точнее, та его часть, что встала на «буяновский путь» (воспользуюсь выражением Щедрина), несет свою долю ответственности за разрушение исторической России. И, говоря поэтиче-скидевы-эринии (у которых был свой счет, никак не соприкасавшийся с экономическим и политическим расчетом партноменклатуры) припомнили ему его недавние вины. Но эти вины совершенно не соразмерны с назначенным ему поистине гиперболическим наказанием. Террор против крестьянства остается самым масштабным преступлением режима.

А самым злым преступлением были гонения на духовенство, невиданные со времен Римской империи.

Были, наконец, многочисленные горожане из самых разных социальных слоев и групп, которых убивали и сажали «ни за что»; нередко по разнарядке, приходившей на места с требованием арестовать и осудить энное количество людей. При всей вопиющей несправедливости всех этих убийств и посадок нельзя сказать, что они были совершенно бессмысленными. В пореволюционные годы наступившая свобода понималась очень широко; обилие разнузданных типов (мы видим их в фильмах 20-х и еще 30-х годов) делало общество даже эстетически отталкивающим. Власть предержащие опытным путем пришли к выводу, что иссякание страха Божьего требует замещения его страхом перед земными авторитетами. По-своему это было логично; в любом обществе страх перед наказанием (поту- или посюсторонним) является  о дн о й  и з  мотиваций поведения. Необычным здесь было то, что карательные меры имели, если можно так сказать, педагогический характер; наказывали невиновных, чтобы все без исключения испытывали страх и трепет.

Чем по-настоящему ужасает опыт Большого террора, так это его принципиальным отношением к человеку как таковому. Материалистическое мышление лишило его Божьей поддержки, видя в нем всего лишь двуногое существо, не имеющее метафизической ценности, которое позволительно было раздавить, как червяка, каков бы ни был его прежний социальный статус, заслуги и т.д. Для сравнения: в прежней России даже в отпетом преступнике видели все-таки человека.

Распространенной стала точка зрения, что не стоит задерживаться на теме Большого террора, оттого, что она чернит образ России, и это особенно неуместно сейчас, когда стоит задача воспитания патриотизма. Но в истории России было много героического, возвышенного, прекрасного — есть на чем «отдохнуть глазу»; а что было и ужасное, то, что поделаешь, такова вообще человеческая история и об этой ее стороне тоже нужно знать. Возьмите первого нашего великого историка, Карамзина: он не просто излагал отечественную историю, он ее украшал, что, однако, не помешало ему в самых резких выражениях осудить террор, развязанный Иваном IV. Вот достойный пример для подражания!

О.Шпенглер писал, что история — не наука, история — это поэзия. По крайней мере таковою она должна быть для подрастающего поколения. Даже о Большом терроре можно петь, надо только найти нужные слова и нужную тональность.

Разумеется, история остается также и наукой, только для ограниченного круга  лиц — способных к интеллектуальной работе. Для них книга В.Никонова может послужить стоящим учебным пособием. Хотя, как я уже сказал, — до определенного момента.

 

 

 

Игорь Яковенко

 

На путях цивилизационного синтеза

1. В данном случае понятие «матрица» использовано для обозначения и описания устойчивых структур культуры, присущих конкретной культурной традиции. Эту сущность можно называть «культурным/цивилизационным кодом», «культурным ядром» или «культурным геномом». Общепринятого обозначения пока не выработано. Специалист, сталкивающийся с текстом, посвященным описываемым реалиям, понимает о чем идет речь.

 К истории сущность, скрывающаяся за понятием «матрица», приложима, поскольку описывает устойчивые характеристики, присущие конкретной локальной цивилизации.

 

Что же касается постоянных качеств, то следует сказать: этносы и государства есть, прежде всего, формы структурирования устойчивых социокультурных целостностей. Государства могут рассыпаться или трансформироваться, этнос может переживать кризис, конфигурация территории существенно изменяться и так далее. Однако качественные характеристики при этом могут сохраняться (могут, но не всегда). К примеру, между 1917 и 1921 годами российское государство распалось и переживало болезненноепереструктурирование (смену идеологии, политического режима, базовой экономической модели и т.д.). Однако, русский народ пережил эти трансформации, сохранив базовые характеристики. Последние два века своей истории Византия была крошечным государством, зажатым между Европой и Азией. Размеры государства не достигали и одной десятой от Византии времен ее могущества. Однако эти превратности не меняли ни политической культуры элиты, ни массового сознания народа. Византийцы держались своих верований, и жили в убеждении, что Константинополь вечен.

 С уровнем технологического развития ситуация сложнее. Широкое освоение современных технологий размывает традиционное сознание и ведет к распаду устойчивого культурного ядра, центрированного на стадиально предшествующие поколения технологий (всех технологий — промышленных, социальных, информационных, общественно-политических, культурных). В этом феномене состоит проблема догоняющей модернизации. В нее вступает одна социокультурная целостность, а на выходе обретается другая. Именно поэтому модернизация многих традиционных обществ (Россия, Иран, Турция) не может завершиться.

Необходимо сделать оговорку. Кризис этноса, изменение территории, смена экономической модели могут привести к трансформации культурного ядра. Примером такой эволюции служит история Древнерусского государства. В XII — XIII веках древнерусский этнос переживал кризис. Распад Киевской Руси и дивергентное развитие наметившихся новых центров консолидации (Новгородская республика, Суздальская Русь/Московское княжество, Юго-Западная Русь/княжества Галицко-Волынские) фиксировали разные исторические тренды, тяготеющие соответственно к модели торгового города-государства, европейского феодализма и централизованной деспотии имперского характера. Так описывает эту эволюцию в частности И.Н.Данилевский.

Причем, если Юго-Западная Русь и Великий Новгород развивались в логике Киевской Руси, то в Суздальской Руси формируется качественная альтернатива древнерусскому государству. Киевская Русь существовала вокруг Пути «из варяг в греки». Князь и его дружина существовали в динамическом балансе с городским вечем, то есть — сообществом горожан. Изгнание князя или княжеского ставленника городским вечем для древнерусского государства — нормальная практика. Так было.

В новой ландшафтно-климатической среде, утратив возможность транзитной торговли как основы экономики государства и переориентировавшись на скудное производящее хозяйство в лесистой зоне Нечерноземья, да еще на фоне ордынского нашествия и включения в монгольскую империю, исходная социокультурная целостность переживает мощную трансформацию. Складывается 
та совокупность признаков, которую можно описывать как российское цивилизационное ядро или «российская матрица». Эта модель формируется в XIII—XVI веках. На данном пространстве земного шара и в данную историческую эпоху она оказалась достаточно эффективной. На базе данной модели складывается империя, которая со временем ассимилирует как Великий Новгород, так и Юго-Западную Русь.

Последнее замечание общего характера. Цивилизационное ядро — сущность очень устойчивая, но не вечная. Она существует ровно до тех пор, пока обеспечивает устойчивое воспроизводство сообщества ее носителей. Когда это условие нарушается, начинается кризис. Он может быть стремительным или продолжительным, но в результате либо происходит рождение качественно нового цивилизационного ядра, соответствующего эпохе и обладающего потенциалом развития, либо переход населения в культуру победителя.

Так, по оценкам историков, античность, как социокультурная целостность, умирает в IV — V веках. Большая часть западно-римского общества переходит в христианскую общину, которая формирует особую цивилизацию, преемственную от греко-римской античности, но существенно иную. Начинается Средневековье. Второй из названных вариантов был реализован в Османской империи. По мере завоевания византийских территорий и после падения Константинополя идет процесс обращения христианизованногонаселения Малой Азии в ислам. Этому способствовали налоговые льготы и правовые преференции мусульман. Греки, арабы, армяне переходили в ислам, а далее неизбежно «потуречивались», то есть: включались в культуру победителей. Процесс потуречиваниярастянулся на века, но охватил большую часть населения Малой Азии.

 

Описание качеств, отличающих Россию от прочих государств, требует долгого и серьезного разговора, погружения в проблематику культурологиицивилизационного анализа, а также понятийного оснащения. Предельно упрощая и убирая обоснования, можно перечислить:

1. Установка на синкрезис или идеал синкрезисаСинкрезис это такое состояние, когда все переплетено со всем, ничего не выделилось и не обособилось. Власть слита с собственностью, познание неотделимо от оценки, человек не вычленяется из традиционных целостностей — род, семья, община и т.д.

2. Особый познавательный конструкт «должное/сущее». Должное это некий абсолютный идеал, который одновременно трактуется как норматив. А сущее это мир эмпирической реальности, злостно уклоняющийся от сакрального Должного.

3. Эсхатологический комплекс. Суть его в убеждении, что мир окончательно уклонился от Должного, погряз в грехах, и мы живем при последних днях творения.

4. Манихейская интенция. Для манихея мир представляет собой арену вечной борьбы двух космических сил: Света и Тьмы, Добра и Зла, духа и материи. Однажды эта борьба завершится победой Света, и духи Тьмы будут сброшены в бездну. Но покудаидет вечная борьба. Традиционное российское сознание сшивает эту концепцию с местоимениями «мы» и «они». «Мы» всегда свет, «они» всегда тьма. Для манихея жизнь есть вечная война на уничтожение с идейными противниками, инородцами, иноверцами, «классовыми врагами» и т.д. Жизнь для манихея — борьба до поражения противника. Любые компромиссы нетерпимы и постыдны. Противник манихея всегда — исчадие ада. Он убивает беременных женщин и отравляет колодцы.

5. Мироотречная или гностическая установка. Суть ее в том, что мир в принципе лежит во зле. Он не подлежит совершенствованию. Жизненный ориентир мироотречника — недеяние. Носители гностического мироощущения в принципе не компонуются в динамичное общество. Они несут глубинную асоциальность и генерируют настроение безнадежности.

Отметим, что и манихейство, и гностицизм доктрины не христианские. Христианская церковь веками боролась с этими учениями не на жизнь, а насмерть. Однако, как манихейские, так и гностические представления в той или иной мере ассимилированы культурами христианского мира. В России эти компоненты сознания представлены широко и мощно.

6. Сакральный статус власти. Идея власти персонифицируется в фигуре Верховного правителя (царь, генсек, президент) и переживается по моделям языческого бога. По своему источнику она потусторонняя. Власть — носительница истины, владелица всего сущего, источник инноваций, источник законов, стоящий над законом. Всемогуща, непознаваема в рациональном смысле, временами требует человеческих жертвоприношений. Власть является субъектом по преимуществу. Подданные — лишь исполнители повелений и предначертаний власти.

7. Экстенсивная доминанта. Это такая конфигурация культурного сознания, которая задает выбор экстенсивных решений в проблемных ситуациях на всех уровнях и во всех срезах социальной реальности. В результате это выливается в экстенсивную стратегию исторического бытия всего общества. В таком случае любая проблема решается с привлечением дополнительных ресурсов. Экстенсивно ориентированный человек не способен оптимизировать трудовую деятельность, достигать требуемого соотношения в системе качество товара/затраты труда и ресурсов и т.д. В конкурентной ситуации он фатально проигрывает.

Отметим, что три века модернизации в России не смогли переломить экстенсивную доминанту культурного сознания. Традиционно ориентированный россиянин мыслит количеством и оказывается не способным побеждать, повышая качество.

8. Этика дотоварной хозяйственной деятельности. Вытекает из целостности традиционной крестьянской культуры. Традиционный человек экстенсивно ориентирован, живет в системе натурального хозяйства и отторгает рыночную экономику. Должные («правильные», естественные) формы хозяйственной деятельности предполагают натуральное (то есть нетоварное) хозяйство, отсутствие частной собственности на землю и периферийный характер рыночных отношений.

9. Традиционно-имперская доминанта сознания. Под имперской доминантой понимается установка сознания, согласно которой «правильное», естественное положение вещей предполагает существование России как традиционной континентальной империи. Имперская установка сложилась исторически. Народ, веками создававший и поддерживавший империю, обречен расценивать империю как ценность и видеть в ней единственно возможное состояние. С имперской доминантой связан мессианизм. В этом комплексе находит свое выражение верность идеалу синкрезиса, то есть — Должного. И убеждение, что наш народ призван вернуть заблудший мир в царство Должного. В такой перспективе Империя осознается как инструмент преобразования мира.

2. Разрыв, о котором идет речь, носит по преимуществу семантически-знаковый характер. В ходе инверсий сменяются вывески, ритуалы, формы называния и осмысления реальности. При этом радикально меняется самосознание массового россиянина, который яростно отторгает «старый мир» и приобщается к новому. Однако, глубинные основания общества и культуры сохраняются. Оттого, что правитель из «государя императора» превращается в генсека, он не перестает быть живым богом. Империя воскресает в облике СССР. Сохраняются базовые характеристики: единство идеологии, деспотический характер власти, имперская политика и т.д. В свете этого разрыв выступает специфиче-ской формой эволюции, обеспечивающей необходимую минимальную адаптацию к современности, при сохранении базовых характеристик традиции.

Вслед за революционной эпохой, несущей множество перемен и порождающей тенденции выхода за пределы исторической «колеи», наступает период реставрации «устоев» и восстановления базовых характеристик традиции. Этот эволюционный цикл укладывается приблизительно в двадцать лет. Нам дарована возможность не только изучать описанный цикл на историческом материале, но и познавать его в рамках включенного наблюдения.

3. Наиболее важными, на мой взгляд, моментами в истории России были:

1. Сдвоенное событие: перенос столицы из Новгорода в Киев (князь Олег), задавший ориентацию Руси на Средиземноморский бассейн, а значит — попадание в поле притяжения Византии и Крещение Руси по православному обряду (князь Владимир): стратегические события, задававшие дальнейшую эволюцию как Древней Руси, так и России.

2. Для того, чтобы осознать следующий пункт, надо вспомнить, что памятное нам разделение Евразии по Уральскому хребту предложено Татищевым в конце XVIII века. К тому были не только географические, но, прежде всего, политико-идеологические основания. Наследники Петра I осознавали себя европейцами. До этого 1800 лет Евразия делилась, согласно Страбону, по реке Дон. И такое деление лучше соответствовало реалиям начала второго тысячелетия нашей эры.

 Выделение нового центра консолидации страны в Ростово-Суздальской земле (князь Андрей Боголюбский) перенесло социокультурный организм наследников Киевской Руси из пространства доминирования европейских моделей общества и культуры в зону азиатских доминант. Социально-культурная эволюция Ростово-Суздальской и наследующей ей Московской Руси последовательно сдвигала Россию в сторону азиатских моделей общества и культуры. Московия, а за нею Россия складываются в Азии. Запад был осознан как чуждая, опасная и ненужная стихия.

3. Формирование описанного нами цивилизационного ядра начинается в эпоху Андрея Боголюбского. Этот процесс завершается в царствование Ивана Грозного. В это же время происходит стратегически важное событие — Московия проигрывает длительную и тяжелую Ливонскую войну (1558—1583). Политиче-ская элита страны осознает необходимость модернизационных преобразований. Наследники Грозного снимают стратегию жесткой изоляции от Запада, восходящую еще к эпохе Александра Невского. При первых Романовых начинаются процессы рецепции военных и промышленных технологий.

4. Преобразования Петра I задали системную стратегию модернизации Российской империи, что неизбежно включало в себя элементы вестернизации образа жизни и культуры. Политика эта была противоречивой. Преобразования локализовывались в слое привилегированных сословий, не охватывали крестьянство, росла мера эксплуатации подданных. Тем не менее, Петр ознаменовал качественный скачок, прокладывавший путь выхода из тупика.

5. Великие реформы Александра II (1856—1874) ознаменовали собой новый этап модернизационной эволюции России. На этот раз реформы охватывают все общество и прокладывают перспективу эволюционного развития России. Великие реформы ознаменовали разворачивание процессов размывания традиционного мира и включения многомиллионной крестьянской массы в большое общество. Эти реформы запоздали лет на сорок-пятьдесят. Запоздалые реформы всегда рождают всплеск политического радикализма, который завершается эпохой контрреформ. С этого момента урбанизация, трансформация традиционного мира и циклы, в которых революционные преобразования сменяются эпохами «подмораживания», становятся устойчивой константой российской истории.

4. В семидесятые годы прошлого века описанное выше цивилизационное ядро окончательно исчерпало свой потенциал как стратегия исторического существования носителей отечественной культуры. Кризис, а затем крах советского общества и перипетии двух постсоветских десятилетий оформляют процессы в высшей степени болезненной деструкции изжившего себя социокультурного целого. Логически, вслед за деструкцией цивилизационного ядра, может следовать либо новый цивилизационный синтез, либо разбор территории и населения соседними локальными цивилизациями. По понятным причинам для нас предпочтителен первый вариант.

 «Образ достойного завтра» России видится мне на путях цивилизационного синтеза, в рамках которого формируется новая ментальность, задающая стадиально последующее цивилизационное ядро, адекватное современной реальности и располагающее резервом развития. Описывать характеристики нового исторического качества — занятие малоосмысленное. Но можно с уверенностью указать на то, что не войдет в новый цивилизационный синтез. Это — базовые характеристики уходящего цивилизационногоядра.

 

 

 

Михаил Румер-Зараев

 

Кровь и судьба

В повести Фазиля Искандера «Думающий о России и американец» есть такой диалог: «Что делают в России?» — спрашивает американец. — «Думают о России, — отвечает русский. — В России многие думают о России, а остальные воруют…» Этот многозначительный диалог, на котором построена вся повесть, полон печальной иронии, свойственной творчеству Искандера.

Книга В. Никонова приглашает наc всерьез подумать о России, о том, что ее отличает от других стран, какова преемственность традиций в разные эпохи существования страны, каково может быть ее будущее? Вопросы непростые, и не со всеми ответами на них в книге можно согласиться. И тем не менее примем приглашение автора и начнем «думать о России».

В. Никонов вводит в своей книге ключевое понятие — цивилизационная матрица, определяя ее как длительно существующую социокультурную общность, объединенную местом обитания, системой ценностей, языком и многими другими признаками, многочисленность и расплывчатость которых затрудняет освоение этого понятия. Мне думается, что за ним стоит представление о национальной самоидентификации и нации, признаки которой не столь многочисленны. И тут я предлагаю использовать метод аналогий.

На чем основано всякое человеческое объединение (а нация является человеческим объединением)? На сумме общностей. Вот, скажем, брак. Это объединение двух людей. В его основе лежит несколько общностей — крыши, семейного бюджета, детей, духа. Первые две обязательны — без общности постели и дома нет брака. Он превращается или в дружбу или в любовный союз. Остальные желательны, они делают брак гармоничным, но не обязательны. Есть браки бездетные, без единого духовного настроя. Счастливыми их не назовешь, но они существуют в рамках этого института.

Посмотрим, на чем основано национальное объединение, в которое могут входить миллионы людей. Конечно же, на культурной и прежде всего языковой общности, играющей здесь очень важную роль. Но есть и другие свойственные нации общности — экономическая, религиозная, территориальная. Они важны, но не обязательны. Есть нации, не имеющие общей религии и даже территории. А вот обязательными факторами являются — историческая судьба и кровь.

При слове «кровь» может возникнуть ассоциация с расизмом. Но расизм в общепринятом понимании этого слова начинается там, где возникает представление о неравенстве человеческих рас. Основатель расизма французский социолог девятнадцатого векаЖозеф Гобино в своем сочинении «О неравенстве человеческих рас» объявил высшей расой светловолосых и голубоглазых арийцев, которых он считал создателями всех высоких цивилизаций.

Да, нацизм использовал эту посылку в своей идеологической системе, да, «кровь» была объектом многих его человеконенавистнических спекуляций. Но также как топор в одних руках становится орудием убийства, а в других — созидательного труда, так и кровь, как фактор человеческой общности, может быть в одном случае обоснованием убийства, а в другом — всего-навсего условием национальной идентификации.

В данном случае под термином «кровь» подразумевается то обстоятельство, что многие поколения ваших предков женились и выходили замуж за тех, кого они считали русскими, французами, немцами — людьми определенного этнического происхождения, определенной религии, экономического уклада, исторической судьбы. Они передавали потомству не только черты физического облика, но и особенности национального характера, который как ни крути, как ни растворяй его в нынешнеймультикультурной среде, все-таки существует у всех наций. И то обстоятельство, что итальянцы экспансивны, а немцы педантичны, остается реальностью на протяжении столетий.

Разумеется, понятие «национальный характер» значительно шире этих свойств. Наполнение этого понятия — задача этнографов и социологов, которые нередко расходятся в своих посылках. Отметая всяческие разговоры о загадо-чной русской душе, свойственные иностранцам, скажем о нередко упоминаемой полярности русского национального характера, своего рода его антиномичности, — сочетании щедрости и расточительства, свободолюбия и склонности к анархизму, трудолюбия и лени, патриотизма и национального нигилизма. Такого рода антиномичностью часто объясняют религиозность русского народа (Святая Русь) и погромы церквей, убийства священнослужителей в революционные и послереволюционные времена.

Исследование национального характера может дать ответ на вопрос о постоянных качествах русского этноса, которые сохраняются на протяжении столетий. Скажу об одном таком качестве — общинности. Исследуя столыпинский проект, я задавался вопросом, исчерпала ли себя тогда община как объект реализации «базовых инстинктов» российского крестьянства? Мне представляется, что нет, судя по тому, как крестьянские массы препятствовали ее разрушению даже при условии низкой эффективности хозяйствования в тех условиях.

Но почему именно такая форма коллективного существования была столь устойчива в сельской России на протяжении многих столетий? Объяснение этого явления трудными природными условиями при продвижении русских на северо-восток, когда только сообща можно было чего-либо добиться, не работает. Российский этнолог Светлана Владимировна Лурье, изучая жизнь финнов, находящихся примерно в таких  же природных условиях, как и русские поселенцы, отмечает, что представители этой северной народности действовали всегда в одиночку, селились на новой земле лишь со своим семейством и в одиночестве вступали в борьбу с природой, какие бы трудности их ни подстерегали, предопределяя тем самым хуторскую систему расселения. Почему у двух географически близких народов столь разный подход к формам сельского существования? Лурье, будучи представителем науки, изучающей процессы формирования и развития различных этнических групп, на этот вопрос дать ответа не может. Но сам факт существования такого подхода у русских может говорить об определенном свойстве национального характера.

Теперь об общности судьбы. Это не абстракция, не фигура речи, а вполне конкретное понятие, с которым мы сталкиваемся на каждом шагу. У каждой нации своя судьба на данном отрезке истории. Скажем, немцы столетиями были обречены на раздробленность, а объединившись стали инициатором двух мировых войн. У русских, англичан, французов свои исторические судьбы, и это важнейший фактор национального единения, национальной идентификации.

Особенностями русской исторической судьбы являются колонизация и миграция населявших Россию народов, сопровождавшиеся то заселением, то запустением земель. Этот процесс шел, начиная с обозримого прошлого. Русь днепровская сначала создавалась, а потом пустела, двигалась на северо-восток, образовывалась Россия средневолжская, московская, и отсюда шло завоевание Поволжья, южных степей. И на разных этапах этих гигантских передвижений в одних местах земли обрабатывались, а в других забрасывались, так что пустоши тянулись на десятки километров.

Сейчас заброшенных земель так много (по России около 35 миллионов гектаров, примерно 15 процентов обрабатываемой площади), что трудно себе представить, каким может быть выход из этого кризиса.

 

Говоря об исторических моментах, определявших судьбу России, отметим, что страна только за прошлый век пережила три демографических катастрофы, как следствие войн (Первой мировой, гражданской, Второй мировой) и коллективизации, а также с добрый десяток крупных государственных проектов, каждый из которых приводил к переселению больших человеческих масстолыпинская реформа перебросила на восток более трех миллионов крестьян, уменьшив плотность населения и соответственно малоземелье в центральной России. Коллективизация привела к высылке на европейский Север и Урал двух миллионов «кулаков». Целинный проект также предусматривал перемещение рабочей силы, хотя и не такими варварскими методами как в коллективизацию, да и не в таких масштабах. Тем не менее, только по комсомольским путевкам в пятидесятые годы было отправлено в Казахстан и Западную Сибирь 350 тысяч человек. Власть как бы перемешивала суп в котле, регулируя расселение в соответствии со своими социально-экономическими проектами. В результате села Нечерноземья да и Черноземья, этого главного демографического ресурса страны, пустели. И если в начале века главной бедой здесь было малоземелье, то к концу века все больше пашни «гуляло», зарастало лесом, переводилось в залежь.

Другой особенностью исторической судьбы России является чередование реализованных утопических проектов. Такими проектами можно считать реформы, идущие вразрез с базовыми инстинктами народа. Они воплощаются в жизнь, когда некая идея, рожденная в головах людей или одного человека и продиктованная абстрактными представлениями, становится формой существования общества. Утопический этот проект потому, что идет вразрез с природой человека, сложившейся социальной практикой, хозяйственной традицией. Он может быть навязан обществу или тому или иному его слою насильственно, но иногда и не навязан, а принят добровольно для себя группами идеалистов-энтузиастов, и существовать годы, десятилетия, а подчас даже и столетие, но, в конце концов, исчезнуть разными путями — за счет другой силы или трансформироваться в более приемлемую для человеческой природы форму. Более того, такой проект может породить новую хозяйственную или социальную традицию, принимаемую людьми, стать приспособленным для естественных нужд человека, но в первоначально задуманной форме он обречен на исчезновение.

В России примером такой реализованной утопии можно считать создание в начале XIX века военных поселений, основанных на принципах рационального хозяйствования. Это было настоящее государство в государстве с населением в 800 тысяч человек. Оно существовало полвека и закончилось только с отменой крепостного права.

Вообще, говоря словами американского социолога Джеймса Скотта, в России «задолго до того, как большевики пришли к власти, исторический пейзаж был засорен обломками крушения многих неудачных экспериментов авторитарного социального планирования». К числу таких экспериментов можно отнести и столыпинский проект, а десять лет спустя после его крушения — коллективизацию.

Сейчас постсоветская Россия на обломках колхозно-совхозного способа сельскохозяйственного производства нащупывает формы реального существования села, пытаясь остановить его вымирание и найти компромисс между архаикой личного подсобного хозяйства и аграрными капиталистическими предприятиями, создаваемыми различными инвесторами. Как долго стране предстоит идти по этому пути, пока результаты станут позитивными — кто знает?

Говоря же об образе достойного завтра, представляется что для России необходимо, отказавшись от планов расширения границ, сосредоточиться на освоении имеющейся территории. Ведь вымирание села, заброс пашни, опустынивание целых районов приводит к деградации национального расселения. И если говорить о национальном интересе в широком смысле слова (не в этническом, потому что чуваши, татары, и прочие российские народности это тоже субъект национального интереса, притом, что, конечно, большинство составляют великороссы), то важно осознать: без сельской формы расселения нация становится ущербной.

И недаром даже Израиль, государство, в значительной степени созданное иммигрантами-горожанами, активно реализовывал идею кибуцев — сельских поселений. Сионистские идеологи при этом преследовали не только цели продовольственной безопасности. Они понимали: надо, чтобы земли были освоены, чтобы люди жили не только в городах, только тогда национальное существование полноценно.

Но это Израиль с его крохотной территорией, а что же говорить о России, занимающей около 13 процентов земной суши и производящей на ней чуть более 2,5 процентов общемирового валового продукта. Возможно, что освоение своей территории и является национальной задачей.

 

 

 

Вадим Кирпичёв

 

Державная матрица

1. Никонов прав в самом главном: Россия есть стержневое государство отдельной, особой, оригинальной цивилизации. Мы не Запад, не Европа, что для западного человека очевидно, а для некоторых наших интеллигентов почему-то нет.

Начну с метафоры о природе нашей цивилизации. Великий винодел князь Лев Голицын дал замечательное определение: «вино — это характер местности». Так вот, цивилизация — это характер континента. По своим природным условиям Россия является единым континентом — Северной Евразией, а это и обусловило создание особой евразийской цивилизации. Мы не Запад, не Восток, не Юг. Мы — Север.

Мы есть имперский союз народов, живущий на севере своим особым строем. Слиться с Западом для нас самоубийственно, но быть Западом хочется, поэтому единственный выход для нас — имитировать его… Россия по отношению к Западу естьсателлитная и альтернативная цивилизация. Мы всегда рядом с Европой, греемся от нее, но слиться в единое целое нам не дано. Снегурочка нашего континента неизбежно растает в объятиях Запада. Чтобы не стать второсортной страной в мире Первом, нам приходится быть первосортным Вторым миром.

Мы Западу братья, но не друзья. Цивилизационные братья, но геополитические соперники. Именно поэтому на Западе всегда были те, кто мечтал огнем и мечом пройтись по нашим селам и городам. Какой ныне в России главный праздник? День Победы, 9 мая. А почему? Да потому, что это наша самая большая победа над Западом за последние пятьсот лет.

Вынужденная альтернативность российской цивилизации вызвана той же невозможностью стать Западом. Православие, коммунизм: мы все время ищем порожденные Западом идеи, не пригодившиеся ему, которые можно противопоставить тому же Западу. Таким образом, нам удается и особость соблюсти, и некую «западность» приобрести. Мы всегда рядом с Западом, но не с ним. Смешаны, но не взболтаны. Мы всегда другие. Если США вдруг примут социализм, нам придется срочно записываться в либералы.

 Цивилизация не сводится к культуре или вере. Известно: умирая, культура становится цивилизацией. Количество умерших культур равно количеству прилагательных, сопровождающих слово «цивилизация». Православная и советская культуры Россией пережиты, поэтому нашу цивилизацию вполне можно называть и православно-советской.

Механизм смены эстафетных стержневых государств и эстафетных культур и помогает нашей евразийской цивилизации выживать в столетиях. Вот только все эти эстафетные государства сбиты по одной колодке, то есть матрице. И симптоматично, что именно внук Молотова создал труд о российской матрице. Это матрица власти. Матрица «азиатской деспотии», если говорить языком западного интеллигента, а если по-русски, то державная матрица. Будучи биографом деда-коммуниста и деятелем «Единой России», Никонов особенно хорошо понимает непреходящие свойства любых наших государств. А уж тем более самое главное из них…

Власть — наше все. Без стержневого государства существовать наша цивилизация в принципе не может. А стержневое государство у нас может быть только Державой. Сколько ни собирай у нас демократию из деталей швейной машинки «Зингер», все равно получится державный автомат Калашникова.

Почему?

Высочайшая степень полиэтничности. Множество религий. Отсутствие единства элиты. Необъятные просторы. Больше сотни народов. В комплексе все это и диктует России неизбывную авторитарность. Без крепкой вертикали наш континент неизбежно рассыплется, погрязнет в междоусобицах, что доказано всем тысячелетием нашей истории. В России всегда одно и то же тысячелетие на дворе — державное тысячелетие медведя. Все матричные, повторяющиеся свойства нашей цивилизации связаны с державным характером государства либо напрямую, либо опосредованно, через условия его исторического становления. Еще Екатерина Великая в своих сочинениях доказывала, что республиканская форма правления для России губительна, ввиду обилия территории, обширности пространств, множества народов. И только самодержавие дает необходимую быстроту и твердость решений, спасительную в условиях такой географии.

    Последующие века доказали правоту императрицы. Слабела вертикаль, и сразу хирела Россия. Укреплялась вертикаль, и страна начинала выползать из болота. Россия может быть только авторитарной или ее не будет вообще. Державность естьнеобходимое условие существования России, неизменное свойство ее властной матрицы.

2. Из российской истории легко вычленить циклы Модернизация-Застой-Переворот. Такая цикличность есть плата за авторитаризм нашей власти и сателлитность нашей цивилизации. Мы все время вынуждены проводить догоняющие модернизации, ломая застойные по своей природе авторитарные системы. Авторитарная система, в отличие от демократий, не имеет внутренних механизмов развития, кроме политической воли суверена. Поэтому при царе дряблом, слабом, не способном на реальную модернизацию, носителям россий-ской Традиции приходится сносить авторитаризм вместе со страной, и уже новая Россия проводит догоняющую модернизацию.

Если царь не хочет быть большевиком, история ставит царем большевика.

В России в принципе не может быть консерваторов в западном понимании этого слова. Наша Традиция, наш консерватизм — это всегда модернизация, слом, разрыв. В России консерватизм — это всего лишь удобная маска для реакционеров, длящих золотой застой, желающих словами заменить дела. У нас разговоры о консерватизме есть верный признак того, что строй, элита дряхлеют.

3. Исторические вешки указаны В. Никоновым, на мой взгляд, правильно, а вот акценты в их трактовке я бы расставил несколько иначе. В данный момент, как мне кажется, особенно актуальны три периода российской истории:

 

Царствование Ивана Грозного

XVI век — век великого перелома, трансформация Руси в Россию. После взятия Казани Русь начинает превращаться в православно-исламскую державу, появляются предпосылки для укрепления самовластия и создания империи. Так Рим после эпохи великих завоеваний, превратившись в многоязыкий Вавилон, был вынужден сменить республиканскую форму правления на имперскую. И все то, что у Ивана Грозного еще только намечалось в самовластном черновике, у Петра I осуществилось в имперском граните.

 

Февраль длительностью в пятьдесят шесть лет

Речь идет о буржуазной царской России. Февраль 1861 года. Александр II подписывает Манифест об отмене крепостного права. Начинается буржуазная модернизация России. С этого момента наши стержневые державы становятся державами эстафетными, фениксными. Россия начинает жить и умирать в цикле модернизация-застой-либеральное уничтожение. Отрезок истории с февраля 1861-го по февраль 1917 года был для Российской империи одним сплошным самоубийственным буржуазным Февралем, длящимся пятьдесят шесть лет.

Бесплатного капитализма для России не бывает. Сперва царизм развивает капитализм, а затем буржуазия и крупное чиновничество, набравшиеся сил и собственности, «в благодарность» уничтожают породивший ее авторитаризм вместе со страной.

После старта буржуазных реформ 1861 года любое российское эстафетное государство существует ровно столько, сколько оно способно продержаться против капитализма. Советская Россия установила рекорд, прожив целых семьдесят четыре года. Теперь РФ проверяет свои исторические возможности в битве с мировым капиталом.

Основной конфликт России последних полутора веков — это конфликт между нашим природным авторитаризмом и развитием капитализма, который порождает буржуазную демократию как власть собственников. Данный конфликт определяет политическую палитру и нашего времени.

 

Закат российского олигархического капитализма

Много лет власть повторяет мантры о модернизации, а что толку? Тем не менее, формула реальной модернизации проста. Модернизация = национализация недр + политическая воля. Это основа, без которой возможны лишь пустые разговоры. Реальную модернизацию можно провести только за счет российских недр, да еще при наличии политической воли. Все остальное — это перестановка посуды в ресторане «Титаника».

Надо четко понимать, что в девяностые годы Российской Федерации был навязан самоубийственный строй олигархического капитализма. Был сформирован класс антироссийских (по многим причинам) олигархов. Одна из причин ненависти олигархов к России чисто психологическая — люди не любят тех, кого обворовали. В нулевые годы силовики модифицировали, стабилизировали этот строй, но сама его формационная основа осталась прежней — предатель-ской, олигархической, антироссийской. Сколько олигархов с Рублевки ни корми, а они все равно в Булонский лес смотрят. Хороших олигархов не бывает. Либералы во власти при первом же случае предадут суверена, что на себе испытал тот же Николай Второй.

Сам строй олигархического капитализма предназначен для ликвидации России. Его сердцевину, базис определяют антироссийские силы, которые при первой же слабине вертикали завихрят московско-болотный «майдан» и растребушат РФ по украинскому сценарию. Запад им поможет, не сомневайтесь.

Кремль все это отлично понимает, поэтому старается оптимизировать олигархат, консолидировать его вокруг трона, но предательская сущность все равно возьмет свое. К тому же нынешнее политическое давление на олигархический базис не дает толком развиваться экономике. Российская вертикаль постоянно находится между двух огней. Дашь волю капиталистам — сметут вертикаль «майданом», очередной буржуазной революцией. Так был уничтожен царизм при Николае Втором. Не будешь развивать капитализм — все закончится деградацией экономики и поражением в неизбежном очередном конфликте с Западом (так царизм потерпел поражение в Крымской войне при застойном правлении Николая Первого, после чего уже Александр Второй срочно принялся за буржуазные реформы).

Метафоры, характеризующие этот конфликт, подворачиваются сами собой. Вертикалы против либералов. Чекистская надстройка против олигархического базиса. Охранители против разрушителей. Кобзон против Макаревича. Никита Михалков против Ксении Собчак. Отцы и дети.

Как видим, конфликт еще и поколенческий, поэтому либералы обречены на победу, ведь столичная креативная молодежь в значительной своей части настроена либерально. Если отцы раздергали СССР, то спрашивается, почему детям нельзя расковырять Россию?

В рамках олигархического капитализма нет спасительных решений, поскольку он предназначен для ликвидации Украины и России. За счет умелого балансирования можно лишь продлить его жизнь, но если он отказывается от модернизации, то впадает в застой, и сносить его истории приходится вместе со страной.

К счастью, наш олигархический капитализм еще крепок, хотя и заражен уже метастазами застоя. Беда еще в том, что он не просто смертен, а внезапно смертен. История показывает, что в любой момент его может внезапно разбить апоплексический Февраль. Но лет десять-двадцать он протянуть способен, так что платить по счетам олигархического капитализма россиянам придется еще не скоро.

История России — это всегда оптимистическая трагедия. С крахом олигархического капитализма история России, разумеется, не прервется, но прежде чем приступить к «светлому будущему», надо сказать несколько слов о смыслах российской демократии.

Помимо двух бед в России есть и две святыни — царь и демократия. Для надежного успеха у нас надо одновременно уважать и суверена, и демократию, что непросто в природной державе. Совмещение любви к верховному правителю и идее народовластия требует от российского интеллигента определенной ловкости ума ввиду очевидной противоречивости этих чувств. Капитан на корабле «Россия» всегда прав. Демократия — «священная корова» Запада, которому мы подражаем и поэтому побаиваемся сказать о демократии худое слово.

Буржуазная демократия (власть собственников) в природной державе Россия по определению невозможна, но и от идеи демократии, очевидно, нельзя отказаться, поэтому любое наше эстафетное государство вынуждено выстраивать свой, доморощенный вариант демократии, по форме копирующий западные образцы.

В буржуазной демократии выборы предназначены для смены власти. В демократии суверенной (авторитарной) выборы предназначены для легитимизации партии власти, а также для ее «встряски».

4. Разделяя оптимизм В. Никонова в отношении будущего России, я абсолютно уверен в обреченности нынешнего строя олигархического капитализма. Его «шагреневая кожа» неуклонно сокращается, и даже силовики и патриоты будут не в силах спасти этот обреченный строй.

Тогда на что надежда?

На российскую державную матрицу. Россия — это феникс, она всегда возрождалась очередной эстафетной державой, и я не верю, что на этот раз она прямолинейно пойдет по пути буржуазного самоуничтожения. Белая Россия — Красная Россия — бело-сине-красная РФ (либеральная держава). Череда эстафетных государств евразийской цивилизации не оборвется на этом списке.

Возврат России к социализму на новом витке его развития неизбежен. Без защитной социалистической идеологии РФ не устоять перед западной стратегией цивилизационного доминирования, с помощью которой сейчас уничтожается Украина.

В исторической перспективе необходимо повторение чуда Октября. Требуется Октябрь-2 (на этот раз мирный), который переведет Россию через неизбежный либерально-болотный «майдан» и обеспечит социалистическое державное спасение.

Мне видится будущий социализм в виде союзного социализма. Идея союзного социализма должна быть реализована на трех уровнях:

Союз народов.

Союз классов.

Союз цивилизаций.

Только на такой базе можно воспитать новую элиту, способную решить историческую задачу национального спасения. Авторитаризм — отличный строй при одном условии: власть должна быть образцово моральной. Союз-социализм есть идеология этической нормы и этичной вертикали. Без заведомо моральной элиты авторитарный строй труднопереносим, поэтому контроль и учет элите надо начинать с себя.

И еще: «улучшателям» России надо помнить о главном законе матрицы: из нее нельзя сбежать, матрицу можно только уничтожить.

 

_________________________

1 Никонов В.А. Российская матрица. — М.: ООО «Русское слово — учебник», 2014.

Архив журнала
№7, 2018№8, 2018№9. 2018№10, 2018№4, 2018№5, 2018№6, 2018№3, 2018№2, 2018№1, 2018№12, 2017№11, 2017№10, 2017№9, 2017№8, 2017№7, 2017№6, 2017№5, 2017№4, 2017№3, 2017№2, 2017№1, 2017№12, 2016№11, 2016№10, 2016№9, 2016№8, 2016№7, 2016№6, 2016№5, 2016№4, 2016№3, 2016№2, 2016№1, 2016№12, 2015№11, 2015№10, 2015№9, 2015№8, 2015№7, 2015№6, 2015№5, 2015№ 4, 2015№3, 2015№2, 2015№1, 2015№12, 2014№11, 2014№10, 2014№9, 2014№8, 2014№7, 2014№6, 2014№5, 2014№4, 2014№3, 2014№2, 2014№1, 2014№12, 2013№11, 2013№10, 2013№9, 2013№8, 2013№7, 2013№6, 2013№5, 2013№4, 2013№3, 2013№2, 2013№1, 2013№12, 2012№11, 2012№10, 2012№9, 2012№8, 2012№7, 2012№6, 2012№5, 2012№4, 2012№3, 2012№2, 2012№1, 2012№12, 2011№11, 2011№10, 2011№9, 2011№8, 2011№7, 2011№6, 2011№5, 2011№4, 2011№3, 2011№2, 2011№1, 2011
Поддержите нас
Журналы клуба