Другие журналы на сайте ИНТЕЛРОС

Журнальный клуб Интелрос » НЛО » №131, 2015

Наталия Азарова, Ольга Соколова
Международная научная конференция "Язык и языки поэзии. К 80-летию Геннадия Айги" (Институт языкознания РАН, 15-17 октября 2014 г.
Просмотров: 721

Конференция «Язык и языки поэзии», организованная Центром лингвистиче­ских исследований мировой поэзии Института языкознания РАН, была посвя­щена рецепции наследия Геннадия Айги в современной мировой поэзии, фено­менам билингвизма и многоязычия. Очерченные проблемные области привлекли живой интерес более чем пятидесяти ученых из ряда стран Европы. Ключевыми вопросами, обсуждавшимися на заседания первого дня, стали интерпретация поэзии Геннадия Айги и рецепция его творчества в разных культурах; секции вто­рого дня были посвящены исследованию поэтики Айги, а также выявлению осо­бенностей поэтического билингвизма; проблемы соотношения языка философии и языка поэзии в творчестве Айги, феномены двуязычия и многоязычия рассмат­ривались в докладах третьего дня. Одной из ключевых проблем конференции стала рецепция языка поэзии Айги в семиотическом пространстве.

Доклад Томаша Гланца (Берлинский университет имени Гумбольдта / Базель­ский университет) «(Ино)странный язык поэзии Айги, проблемы и последствия транснационализма» был посвящен рассмотрению иероглифической составляю­щей поэтики Айги. По мнению докладчика, отличительной чертой поэтической стратегии Айги является отрефлексированная «транслатологика». Под данным понятием докладчик подразумевал особую поэтическую оптику, характеризую­щую поэтику Айги, которая включает в себя и отношение поэта к переводу евро­пейских текстов на чувашский язык, и его восприятие собственных оригинальных стихов на русском языке, где отдельные слова и высказывания тематизируют гра­ницы любого языка. Айги в оригинальных стихах осуществляет своего рода про­цедуру перевода, благодаря которой слова и высказывания раскрываются на­встречу другим языкам и тому пространству, что лежит за пределами языка. Такая процедура перевода обеспечивает причастность к мировой литературе, сформированную ощущением возможности универсального языка и взаимной переводимости с одних языков на другие. При этом возникает поэтика «стыка», обеспечивающая выход языка за пределы самого себя.

Ряд докладов был посвящен проблеме формирования и изменения субъекта поэтического высказывания.

В докладе Натальи Фатеевой (ИРЯ РАН) «К проблеме “субъектности” у Ген­надия Айги» утверждалось, что субъектная перспектива текста во многом опре­деляется выбором лексико-грамматических форм, а также форм личных место­имений, которые создают «лирический сюжет» стихотворения. Для подтвержде­ния этой гипотезы были рассмотрены ранние тексты поэта, где происходит изме­нение субъектной перспективы и субъект обладает двусмысленным «осциллирующим» статусом, появляясь в тексте и исчезая.

В докладе Кирилла Корчагина (ИРЯ РАН, Москва) «Снежные поля Геннадия Айги: в поисках новой субъективности» была рассмотрена связь между поэтичес­ким субъектом и матрицей пространства в стихах раннего Айги. Докладчик выде­лил ключевые характеристики базового для поэта пространства поля, для кото­рого характерны наличие границы и особая позиция наблюдателя, определяющая особенности субъекта этих стихов.

Евгения Суслова (Нижегородский государственный университет) в докладе «Рефлексивность и концептуализация в языке новейшей русской поэзии» выделила два базовых показателя рефлексивности поэтического текста — субъективацию и тавтологизацию, первый из которых был рассмотрен на примере стихов Айги.

Доклад Михаила Мартынова (Московский педагогический государственный университет) «Феномен повтора в поэзии Геннадия Айги» был посвящен лингви­стическим и философским аспектам феномена повтора. Докладчик пришел к вы­воду, что повтор в поэтических текстах Айги имеет нечисловую природу — важна не количественная сторона повторений, а некоторая способность повтора соотно­ситься с целым поэтического текста, и в этом отношении повтор раскрывается как фрактальная структура. Повторы ничего не аккумулируют: темы и идеи не вырас­тают одна из другой, а врастают друг в друга, образуя сложное стихотворное един­ство. Феномен повтора в поэзии Айги объясняется также и как явление, имеющее некоммуникативный характер и не связанное с имитацией и подражанием.

Денис Ларионов (ИФ РАН) в докладе «Геннадий Айги и Лида Юсупова: возмож­ность говорить о “единичном"» рассмотрел сходство и отличие поэтических систем двух поэтов в аспекте реализации в их творчестве одной из ключевых категорий философии Кьеркегора. Поэтический акт Айги связан с обнаружением «не-Я» поэ­тического субъекта и неизбежностью десубъективации. Подобная десубъективация характерна и для Юсуповой, но получает в ее текстах иное выражение, подкрепленное цитатным характерном письма (тексты содержат вставки из доку­ментов, других стихотворений и т.д.). Там, где у Айги единичное приобретает рели­гиозные коннотации, у Юсуповой существование индивида определяется властью, а божественная воля преображается в трансгрессивную внутреннюю речь.

В двух докладах речь шла о специфике концептуализации чувашеязычной и русскоязычной поэтических систем у Айги.

В докладе Атнера Хузангая (Чувашский государственный университет) «Чувашеязычная и русскоязычная картины мира у Айги» были рассмотрены проб­лемы эволюции и взаимодействия двух языков в творчестве поэта. Для ранних стихов Айги характерно влияние чувашской поэтической традиции, но в середине 1950-х — начале 1960-х годов происходит своего рода «присвоение» поэтом рус­ского языка: именно в эти годы под влиянием как национальной поэтической тра­диции, так и пастернаковского импрессионизма, символистско-футуристических языковых практик и новейшей французской поэзии формируется зрелая поэтика Айги. Русский язык как бы надстраивается над чувашским языком и топикой, по- прежнему имплицитно присутствующими в текстах поэта.

В докладе Масанори Гото (Университет Хоккайдо, Саппоро) «Не-представление Волги в русских стихотворениях Айги» был поставлен вопрос о различиях принципов концептуализации в русскоязычной и чувашеязычной поэзии Айги. Для русскоязычной поэзии Айги характерны абстрактные концепты (поле, лес), в то время как для чувашеязычной поэзии — более конкретные (Волга).

Учитывая сближение поэтического и философского дискурсов в творчестве Айги, были рассмотрены вопросы рецепции его современной философией.

Хенрике Шталь (Университет Трира) в докладе «Мистика поэзии Геннадия Айги» уделила пристальное внимание трансформации мировосприятия поэта в проекции на эволюцию его поэтики и философских взглядов, а также осуще­ствила попытку реконструкции «кривой» (термин Андрея Белого) мистической поэзии Айги. Говорилось о том, что эволюция мистической поэзии Айги включает четыре фазы. Ранний период (1950—1960-е годы), окрашенный пантеизмом, сменяется в конце 1960-х годов переходом к трансцендентному мировоззрению с увеличивающимся интересом к прежде отвергаемому христианству. Присут­ствие мистических тем в поэзии Айги больше всего ощущается в стихах 1960— 1970-х годов, после чего, в начале 1980-х годов, оно постепенно уходит из его поэ­зии. Лишь к концу жизни поэт вновь обретает интерес к мистике.

Райнер Грюбель (Ольденбургский университет) в докладе «Тело Айги. Физика и метафизика тела в стихотворном творчестве Геннадия Айги» раскрыл ряд се­миотико-философских тенденций, характерных для творчества поэта. Отправной точкой рассуждений стала презентация значимых для творчества Айги философ­ских тезисов о телесности. Паралельно с тем, что пустота и молчание все чаще начинают присутствовать в стихах поэта, происходит постепенное исключение из них человеческого тела, но телесность при этом сохраняется в специфическом виде: физический субстрат стиха начинает восприниматься как его тело, и все больше внимания уделяется телесной метафизике. Развивая этот тезис, доклад­чик выявил значение ключевых концептов Айги (поле, снег, белый) и проанали­зировал особенности графической и фонетической организации имени поэта.

В докладе Валентины Постоваловой (ИЯ РАН) «Слово и молчание в художест­венном мире Геннадия Айги (опыт теолингвистического осмысления)» было пред­ложено исследование творчества Айги в аспекте «теолингвистики» — нового на­правления в языкознании, направленного на изучение взаимосвязи языка и религии. Выбор данного подхода при анализе поэзии Айги связан с тем, что именно теолингвистика позволяет осмыслить некоторые стороны языкотворче­ской деятельности, значимые для формирования и осмысления религиозно-поэ­тического дискурса. В докладе утверждалось, что Айги исходил из понимания поэ­тического («Иоаннического») слова как «Творящего Слова», сохраняющего свою «логосную основу» в различных коммуникативных ситуациях, в том числе при создании «поэзии тишины», обращающейся к «первозданно-высокому языку».

В течение конференции разные докладчики периодически обращались к про­блеме соотношения различных типов дискурсов, в частности устного и письмен­ного. Возможность представить Айги как рассказчика и собеседника была пред­ложена в докладе Владимира Новикова (МГУ) «Так говорил Айги...», в котором был системно представлен устный дискурс поэта. Устная речь Геннадия Айги, отмеченная спонтанностью, разговорной сбивчивостью, резко отличалась от его письменной речи. Для устного дискурса Айги характерны специальные вырабо­танные им полисемантические понятия, такие как «пошлость» (в которой он ви­дел квинтэссенцию постмодернизма), «физиология» и т.д. Устный дискурс Айги характеризовался ориентацией на собеседника, а его излюбленным диалогиче­ским приемом было построение высказывания с опорой на предыдущую фразу собеседника с вычленением в ней ключевого слова.

В докладе Алексея Шмелева (ИРЯ РАН) «“А я-то, дура”: проблема понимания поэтики Геннадия Айги» были рассмотрены общесемиотические проблемы поэ­тики Айги, в частности присутствие в текстах Айги нетекстовых элементов, а также вопросы текстологии. Текст Айги является гетерогенным и полисемиоти­ческим объектом, включающим разного рода «вкладки» и вложения, как обозна­ченные в тексте и предусматривающие некую интерактивность (например, в сти­хотворении «Взаимодействие»), так и сделанные самим автором для какого-то конкретного адресата, например листок, вложенный в книгу, подаренную поэтом Т.В. Булыгиной и Д.Н. Шмелеву. Кроме того, издания Айги отличаются друг от друга расположением текста на странице, расстоянием между строками, разме­рами внетекстовых элементов и их цветом. Был сделан вывод об особом принципе издания Айги как проблеме не чисто полиграфической, а текстологической и се­миотической. Говорилось о том, что в советское время все эти характеристики не учитывались и текст печатался очень сжато, без необходимого белого поля, и мог соседствовать на одной странице с другими текстами, что в корне противоречило поэтике Айги.

Доклад Юрия Орлицкого (РГГУ) «Проза поэта Геннадия Айги» был посвящен анализу стихотворных элементов в прозаических текстах. Айги последовательно метризует «лирические фрагменты» больших эссе (о Хлебникове, Кафке и т.д.), а также включает в стихотворные книги прозаические миниатюры, написанные метризованной или собственно метрической прозой. Для протяженных прозаи­ческих текстов (реже — для миниатюр) характерна также «прозиметризация», то есть совмещение в рамках единого целого прозаических и стихотворных фраг­ментов. Также Айги использует широкий спектр средств визуальной активизации прозаической формы, во многом берущих свое начало в стихотворной культуре. Все это позволяет говорить об особой ритмической природе прозаического на­следия писателя.

Доклад Александра Житенева (Воронежский государственный университет) «Поэтика черновика: авантекст стихотворения Геннадия Айги “Ницше в Турине”» был посвящен творческой истории одного из важнейших текстов Айги 1960-х го­дов — стихотворению «Ницше в Турине». На основе сохранившихся в архиве по­эта вариантов и редакций был охарактеризован авантекст, проанализированы стратегии работы поэта с рукописью, выявлены содержательные и формальные особенности реализации творческого замысла поэта.

Массимо Маурицио (Туринский университет) в докладе «Невербальные эле­менты в поэзии Айги и Сапгира» остановился на сходстве поэтик Геннадия Айги и Генриха Сапгира, проявляющемся на формальном уровне в употреблении об­щих смыслообразующих элементов, интонационных переходах, рассеивающих глубокий смысл, и той характерной неопределенности, которая появляется при обращении к метафизическому.

В докладе Ларисы Будниченко (Чувашский государственный университет) «Пунктуационная интертекстуальность поэзии Геннадия Айги» были выявлены интертекстуальные связи поэзии Айги с текстами Владимира Маяковского, Ма­рины Цветаевой и Каземира Малевича.

Несколько докладов были посвящены отдельным аспектам генезиса поэти­ческого языка Айги и рассмотрению его творчества в мировом литературном контексте.

В докладе Ольги Северской (ИРЯ РАН) «Айги глазами Леона Робеля — друга, переводчика, исследователя, поэта» рассматриваются различные аспекты рецеп­ции поэтического языка Айги его биографом и исследователем. Вслед за Робелем докладчица проследила творческую эволюцию Айги от «исповеди», инспириро­ванной Лермонтовым и Маяковским, к «проповеди всего на свете», соотносящейся с французской поэзией и немецкой философией. В докладе было акцентировано понятие «языкового поведения» поэта, которое может быть многовариантным и проявляться в словотворчестве, понятом как прорыв к «абсолюту красоты».

Виллем Вестстейн (Амстердамский университет) в докладе «Айги и Хлебни­ков» рассмотрел проблемы преемственности и влияния лингвофилософской кон­цепции Хлебникова на поэтику Айги. Несмотря на глубокий теоретический ин­терес Айги к работам Хлебникова, возникший уже 1960-е годы и проявившийся в многочисленных теоретических и поэтических работах, посвященных старшему поэту, идиостиль Айги характеризуют иные языковые средства. И хотя характер­ные для Хлебникова способы словотворчества (контаминация, редеривация, ре­дупликация, конверсия, сращение и др.) ограниченно присутствуют в поэтике Айги, принципиально важным для Айги стало то, что Хлебников был не только новатором в языковом формотворчестве (творцом неологизмов и зауми), но тем, кто дал языку новый, «космический» смысл и «освободил» слово от его комму­никативной функции. По словам докладчика, Айги стремился достичь того же результата, но с помощью иных средств, работая, прежде всего, с графикой и пунктуацией текста.

Данила Давыдов (ГАУГН РАН) в докладе «Традиции Геннадия Айги в новейшей русской поэзии» выявил особенности функционирования поэтического наследия Айги в наши дни, которые заключаются в возникновении мифов о творчестве по­эта, наличии отсылок к нему у самых разных авторов и, что самое главное, при­сутствии поэтических приемов Айги в современной поэтической практике.

В докладе Арсена Мирзаева (Санкт-Петербург) «Геннадий Айги и Ханс Арп. К проблеме билингвизма в европейской литературе ХХ века»» было выявлено влия­ние социально-биографического контекста на формирование идиостилей поэтов. Сопоставление двух поэтических систем было представлено также в докладе Дмитрия Воробьева (Чувашский государственный университет) «Язык безлюдья в поэзии Геннадия Айги и Тура Ульвена. Опыт сопоставительного исследования».

Во время конференции исследователи обращались к самым разным аспектам проблемы би- и полилингвизма.

Доклад Александра Куделина (ИМЛИ РАН) «Андалузская строфическая поэ­зия: особый случай межъязыкового взаимодействия в средневековой Европе?» был посвящен особенностям смешанных поэтических систем, существующих в усло­виях многоязычия (в качестве примера была рассмотрена арабо-романская гиб­ридная строфическая форма). По мнению докладчика, благоприятная языковая обстановка в средневековой Испании обеспечивала контакты христианского и мусульманского миров. Ситуация многоязычия формировалась двумя литера­турными языками — классическим арабским и классической латынью, двумя на­родными языками — арабским и вульгарной латынью, а также берберским и еврейским языками. Докладчик обратился к средневековой форме моашиха, по­пулярной на Пиренейском полуострове: основная часть стихотворения, написан­ного этой формой, создавалась на классическом арабском, а концовка (харча) — либо на диалекте арабского с использованием намеренно простонародной лек­сики, либо на романских языках. Причем романский стих записывался с по­мощью арабской или еврейской графики. Художественный эффект достигался столкновением разных поэтических традиций («мужского» лиризма арабской традиции и «женского» лиризма романской) и столкновением разных языков.

В докладе Ирины Челышевой (ИЯ РАН) «Многоязычие в средневековойроманской поэзии» анализировалась проблема многоязычной среды, во многом повли­явшей на развитие поэзии на романских языках. Как отметила докладчица, одной из важных задач для лингвиста является реконструкция той языковой среды, в которой бытовала романская поэзия в Средние века. Наиболее распространен­ным было латино-романское двуязычие, однако поэтические тексты нередко по­являлись там, где сочетались несколько народных языков (например, на одной странице латинского кодекса соседствуют старофранцузская «Кантилена Святой Евлалии» и германские «Тевтонские ритмы»). Итальянская поэзия во многом восходит к сицилийской поэтической школе при дворе Фридриха II на Сицилии, где одновременно бытовали арабский, латинский, греческий, провансальский, не­мецкий, старофранцузский языки и итальянская народная речь volgare.

Семен Парижский (ИСАА МГУ) в докладе «На перекрестке культур: макаро­нические стихи Иегуды Альхаризи (XIII в.)» проанализировал исключительное не только в истории литературы на иврите, но и в истории арабской литературы трехъязычное стихотворение Иегуды Альхаризи (1170—1235): первая треть каж­дой строки этого текста написана на иврите, вторая — на арабском, третья — на арамейском. Основная проблема заключалась в том, что, казалось бы, порядок языков в каждой строке должен быть иным: иврит — арамейский — арабский. Это соответствовало бы не только хронологии развития еврейской литературы, но и иерархии этих языков: иврит — наиболее сакральный язык, арабский — наименее сакральный. Докладчик приходит к выводу, что арамейские фрагменты стоят в конце строки, поскольку арамейский текст стихотворения представляет собой набор цитат. В силу специфики строения распространенного в арабской и еврей­ско-арабской поэзии монорима подобрать необходимые с точки зрения рифмы цитаты было сравнительно нетрудно. Ответ на вопрос, почему иврит предшест­вует арабскому, позволяют найти несколько внешних источников. Альхаризи прибегает к мотиву переодевания как к метафоре перевода: перевод — это смена одежд при сохранении смысла. Автор текста желал бы изменить имеющееся по­ложение вещей, когда арабский — язык служанки Агари — господствует, а ив­рит — язык госпожи Сары — влачит жалкое существование, и облачить «госпожу» в подобающие ей роскошные одежды, вернуть подобающий ей облик. Тот факт, что в тексте стихотворения иврит помещается на первое место, призван отразить возвращение языку его былого величия. Таким образом, стихотворение выражает веру Альхаризи в лингвистический мессианизм: согласно пророчеству, в конце времен Тора воплотится во всех языках.

В докладе Александры Полян (ИСАА МГУ / ИЯ РАН) «Двуязычие иврит — идиш в поэзии еврейского Просвещения в Восточной Европе» освещалась проблема двуязычия на примере поэзии еврейского Просвещения в Восточной Европе. До­кладчица представила сложные отношения диглоссии, или несбалансированного двуязычия, сложившиеся между ивритом и идишем в еврейском обществе на ма­териале поэзии. Проблемная ситуация связана с тем, что в рамках одной дискур­сивной практики — поэзии — сосуществовали два языка с совершенно разным статусом. Иврит концептуализировался как богоданный язык, дарованный лю­дям, чтобы отличать их от животных и уподоблять ангелам, идиш — как язык, ко­торый возникает сам собой по естественным причинам, функция иврита в первую очередь символическая и эстетическая, идиша — коммуникативная. Иврит вос­принимался как язык, созданный для поэтического творчества (это утверждение подкреплено огромной традицией сочинения высокой поэзии на иврите). Идиш, напротив, — как язык, на котором писать стихи крайне трудно. Данное противо­поставление проявляется и в аспекте межъязыковых контактов: если иврит вос­принимался как язык, который нужно оберегать и очищать от вредоносных воз­действий других языков, то идиш вообще не мыслился как языковая система, как нечто завершенное. Именно подобное восприятие идиша позволило поэзии на нем стать открытой для влияния современной литературы, именно в поэзии на нем появляются новые метрические практики и жанровые формы.

В докладе Бориса Орехова (НИУ ВШЭ) «Стихи в программном коде: совре­менный опыт и методика анализа» рассматривался особый случай двуязычия в поэзии: в качестве одного из взаимодействующих языков выступает естествен­ный язык (чаще всего английский), в качестве другого — один из языков програм­мирования. В последние годы возникла поддерживаемая профессиональными программистами традиция создавать поэтические тексты непосредственно в коде программ. Как показывает анализ, важным при этом является само представление создателей текстов о поэтическом как категории. Поэтическое может быть лока­лизовано в формальных или в содержательных аспектах текста.

Доклад Ольги Соколовой (ИЯ РАН) «Концепция “универсального слова" в твор­честве Юджина Джоласа» был посвящен анализу поэтической системы этого по- эта-мультилингва и редактора многоязычного журнала «transition». На фоне ряда общих лингвофилософских аспектов, отражающих сходство концепций «универ­сального слова» Джоласа и теории «вселенского языка» и «самовитого слова» русских футуристов, были выделены специфические черты поэтического языка и художественно-эстетической концепции поэта.

Игорь Котюх (Тартуский университет) в докладе «Феномен двуязычного ав­тора в эстонской литературе» проследил развитие феномена билингвизма в ис­тории эстонской литературы, рассматривая немецко-эстонский, русско-эстон­ский и литературно-диалектный случаи. В докладе были представлены примеры билингвизма начиная с текстов XVI века и до стихотворений современных эстон­ских поэтов. Особо было отмечено, что поэтика Игоря Северянина претерпела существенные изменения в период проживания поэта в Эстонии, во время работы над русскими переводами эстонской поэзии. Сделанное докладчиком наблюдение оказалось созвучно общему тезису, сформулированному в ряде других докладов, об активном воздействии многоязычной среды на язык поэта.

Многие доклады были посвящены анализу творчества поэтов-билингвов.

В докладе Юлии Дрейзис (ИСАА МГУ) «Билингвизм vs. мультикультурализм: феномен творчества австрало-китайского поэта Оуян Юя» были рассмотрены стратегии выстраивания мультикультурной идентичности в поэзии современного австрало-китайского автора Оуян Юя (Ouyang Yu). Этот поэт использует раз­личные формы межъязыкового смешения: двуязычие проявляется как в рамках художественного пространства одного произведения, так и внутри одной языко­вой единицы; элементы другого языка вводятся в ткань иноязычного произведе­ния как чуждые, часто непонятные знаки и т.п.

Доклад Светланы Бочавер (ИЯ РАН) «Лексическая сочетаемость в поэзии П. Джимферрера» был посвящен лексическим особенностям испано-каталан­ского поэта-билингва П. Джимферрера. Одна из черт билингвизма П. Джимферрера связана с нивелированием различий между двумя языками: в целом ряде случаев, если у поэта есть возможность выбирать между испанскими синони­мами, выбор делается в пользу того слова, которое фонетически больше похоже на каталанское. Противоположная тенденция обнаруживается в его автопере­водах с каталанского на испанский. В этих текстах автор максимально разделя­ет язык перевода и оригинала, показывая лексические отличия там, где их могло и не быть.

В докладе Марии Тарасовой (ИЯ РАН) «Билингвизм в оригинальной и перевод­ной поэзии Ники Скандиаки» были проанализированы особенности реализации билингвизма в оригинальных стихах поэта и выполненных ею переводах. Рас­смотрев ряд поэтических примеров, исследователь продемонстрировал, что от­личительной чертой идиостиля поэта является смешение стратегий поэта-би- лингва и поэта-переводчика.

В докладе Лейлы Додыхудоевой (ИЯ РАН) «О формировании концептуальной лексики в поэзии Насира Хусрава» анализировалась проблема использования На- сиром Хусравом — персидским поэтом и философом XI в., писавшим на персид­ском языке, — арабских поэтических форм и самого арабского языка. Адапти­ровав для проповеди поэтическую форму касыды, пришедшую в персидскую поэзию из арабской, Хусрав также разрабатывал религиозно-философские ос­новы шиизма и исмаилизма. Докладчица прослеживает влияние его поэтического языка на культурную традицию: сформированный им корпус религиозной лек­сики вошел через преемников исмаилитской традиции в религиозно-философ­ский словарь персидского и таджикского языков, а позднее стал использоваться и в миноритарных языках Памира, в частности в поэзии.

В докладе Анны Мурадовой (ИЯ РАН) «“Барзаза Брейз” Т.Э. де ля Виллемарке: фальшивка или литературная обработка?» речь шла о сборнике бретонских бал­лад, вышедшем в свет в 1839 году. Этот сборник был опубликован в период ши­рокого распространения литературных фальшивок, выдаваемых за древние и/или народные произведения. В записанные де ля Виллемарке народные бретонские баллады вносились значительные изменения, которые должны были убедить чи­тателя, что он имеет дело с древними текстами. Иногда эти изменения были ана­хроничны: так, среди действующих лиц сборника появились друиды, Мерлин, ко­роль Артур и его рыцари, незнакомые носителям фольклорной бретонской традиции. Обвинение в литературной мистификации было выдвинуто фолькло­ристами, начавшими работать на территории Бретани в середине XIX века, когда стало очевидно, что де ля Виллемарке внес существенные изменения в тексты на­родных песен и баллад. Лишь в середине ХХ века де ля Виллемарке был отчасти реабилитирован: были найдены сделанные им записи песен и баллад, легших в ос­нову сборника.

В программе конференции были представлены выступления, освещающие как общетеоретические вопросы, так и особенности идиостилей современных поэтов. Так, Дина Никуличева (ИЯ РАН) в докладе «Языковое “омногомеривание” смыслов в творчестве Вилли Мельникова» рассматривала языковое творчество «поли­глота» Вилли Мельникова как иллюстрацию того, что звуковой и графический строй множества языков может быть использован как средство творческого вы­ражения поэта. Проанализировав ряд многоязычных стихов поэта, докладчица пришла к выводу, что природа языкового творчества поэта состоит в синестемии — соотношении «соощущения» и «соэмоции», механизме, лежащем в основе функционирования речи и остро ощущаемом полиглотами.

Доклад Екатерины Баклановой (ИСАА МГУ) «Филиппино- и англоязычная поэзия Эдгара Маранана» основывался на сопоставлении двух языковых систем в творчестве филиппинского поэта. По мнению докладчицы, разница между тагало- и англоязычной поэзией Маранана наиболее заметна в выборе тем, форм и субъектно-объектной организации произведений. В большинстве тагалоязычных стихов Маранан обращается к темам филиппинской жизни, что предопределяет активную позицию лирического субъекта; в англоязычной поэзии происходит смещение дейктического центра, а автор предстает как космополит.

Отдельная секция была посвящена проблемам автоперевода и перевода.

В докладе Владимира Фещенко (ИЯ РАН) «Автоперевод поэтического текста как разновидность автокоммуникации» рассматривались авторские переводы поэзии поэтами-билингвами. Исследователь пришел к выводу, что самостоятель­ный перевод поэтического текста представляет скорее проблему для автора, чем способ творческого расширения его поэтики, но вместе с тем примеры продук­тивных стратегий автоперевода реализуют уникальные модели автокоммуника­ции в языке и литературе — осуществляют межкультурный трансфер в рамках отдельных текстов-двойников.

В выступлении Елены Калашниковой (Москва) «Русские переводчики худо­жественной литературы и билингвизм» был продемонстрирован материал ин­тервью с современными переводчиками, который дает представление об аспектах перевода, определяющих деятельность переводчика, в частности о механизмах понимания, оценки и принятия решений во взаимодействии человека и художест­венного текста.

В докладе Андрея Вдовиченко (ИЯ РАН) «Спонтанная и осознанная интер­ференция в славянских переводах псалмов. Аспекты вульгарного билингвизма» была предпринята попытка рассмотреть славянские переводы псалмов в рамках совре­менной коммуникативной парадигмы.

В докладе Константина Красухина (ИЯ РАН) «Язык богов, язык людей, имя в индоевропейской поэтике» речь шла о хорошо известном феномене в индоевро­пейской мифопоэтической традиции: разным группам мифологических персона­жей присваиваются разные имена. Это нашло воплощение в «Речах Альвиса» («Старшая Эдда»), где указано, как называется то или иное явление у богов (асов), людей, духов (ванов) и великанов (турсов). У Гомера есть три примера того, что один предмет боги называют одним именем, люди — другим; в «Авес­те» — около 30 пар «ахуровских» и «дэвовских» имен для одного предмета. По мнению докладчика, это связано, с одной стороны, с принадлежностью лексики к разным стилям, с другой — с представлением об особой, магической силе имени. Именование предмета эквивалентно его первичной, основной сущности.

В докладе Вячеслава Захарова (РГГУ) «Козовой — русский французский поэт» была раскрыта специфика творческого метода писателя-эмигранта, в текстах ко­торого взаимодействуют русская и французская традиции.

В докладе Наталии Азаровой (ИЯ РАН) «Многоязычие в языке билингва» были сведены три основные линии конференции — проблема поэтики Айги, проблема билингвизма и проблема многоязычия в поэзии. Была рассмотрена роль иноязыч­ных инкрустаций в поэзии Айги, поставлена задача проанализировать функцио­нирование иностранного языка в поэзии Айги, а также определить роль многоязы­чия в поэтическом мышлении билингва. Иностранный язык у Айги выступает в том числе как способ кодирования запретной в разных смыслах (или сакраль­ной) тематики, причем поэт превращает в художественный прием обычную прак­тику хеджирования билингвов. В мышлении поэта-билингва облегчается переход к другим языкам (языков всегда больше, чем два). Билингву нужен третий язык, который выступает как посредник между первыми двумя языками и всеми осталь­ными языками. Для Айги третьим языком, который участвует в культурном транс­фере, был французский. Другие языки для Айги — это всегда мост в надъязык. Для его поэтики характерны образования типа Religio-Народ, подразумевающие нейтрализацию грамматических категорий и конкретной языковой принадлеж­ности. Ориентация на универсальный язык требует не только обеспечить абсо­лютную переводимость через нейтрализацию характерных категорий, например рода и падежа, но и возможность восприятия иностранного текста без перевода.

Вопросы, связанные с изменением «образа языка», трансформацией субъек- тивации и сменой адресованности поэтического текста, возникающие в зависи­мости от смены языка, обсуждались на «круглом столе» «Рецепция многоязычия поэтами-билингвами», модераторами которого были Кирилл Корчагин и Евгения Суслова. К участию в «круглом столе» были приглашены филологи и поэты-би­лингвы Елена Зейферт (немецкий — русский), Ян Каплинский (эстонский — рус­ский) и Гали-Дана Зингер (иврит — русский).



Другие статьи автора: Азарова Наталия, Соколова Ольга

Архив журнала
№159, 2019№160, 2019№158. 2019№156, 2019№157, 2019№155, 2019№154, 2018№153, 2018№152. 2018№151, 2018№150, 2018№149, 2018№148, 2017№147, 2017№146, 2017№145, 2017№144, 2017№143, 2017№142, 2017№141, 2016№140, 2016№139, 2016№138, 2016№137, 2016№136, 2015№135, 2015№134, 2015№133, 2015№132, 2015№131, 2015№130, 2014№129, 2014№128, 2014№127, 2014№126, 2014№125, 2014№124, 2013№123, 2013№122, 2013№121, 2013№120, 2013№119, 2013№118, 2012№117, 2012№116, 2012
Поддержите нас
Журналы клуба