Другие журналы на сайте ИНТЕЛРОС

Журнальный клуб Интелрос » НЛО » №134, 2015

Инна Булкина
«В иную скверную полночь»: три стихотворения
Просмотров: 616

1.  В. Ходасевич

Когда б я долго жил на свете,

Должно быть, на исходе дней

Упали бы соблазнов сети

С несчастной совести моей.

 

Какая может быть досада,

И счастья разве хочешь сам,

Когда нездешняя прохлада

Уже бежит по волосам?

 

Глаз отдыхает, слух не слышит,

Жизнь потаенно хороша,

И небом невозбранно дышит

Почти свободная душа.

                                    1921

 

2.  А. Штейгер

Настанет срок (не сразу, не сейчас,

Не завтра, не на будущей неделе),

Но он, увы, настанет, этот час, —

И ты вдруг сядешь ночью на постели

И правду всю увидишь без прикрас

И жизнь — какой она, на самом деле…

                                                   1935

 

3.  С. Гандлевский

Когда я жил на этом свете

И этим воздухом дышал,

И совершал поступки эти,

Другие, нет, не совершал;

Когда помалкивал и вякал,

Мотал и запасался впрок,

Храбрился, зубоскалил, плакал —

И ничего не уберег;

И вот теперь, когда я умер

И превратился в вещество,

Никто — ни Кьеркегор, ни Бубер —

Не объяснит мне, для чего,

С какой — не растолкуют — стати,

И то сказать, с какой-такой

Я жил и в собственной кровати

Садился вдруг во тьме ночной...

                                          1995

 

В этой выборке, собственно, в сближении трех этих стихотворений, написанных тремя русскими поэтами в ХХ веке, нет новизны, и предъявление их в одном ряду ни в коем случае не предполагает очередного «интертекстуального откровения». Впервые этот ряд был проговорен Петром Вайлем в книге «Сти­хи про меня» (глава «Толкование сновидений»), речь там шла о стихотворении Сергея Гандлевского «Когда я жил на этом свете…». Вайль привел стихотворения Ходасевича и Штейгера затем, чтобы объяснить, в чем, на его взгляд, «коренное отличие»: «…у Гандлевского — метафизика, а не психология. Взгляд оттуда…»[1] Мы попытаемся еще раз, не столь односложно, прокомментировать этот ряд и по возможности проследить его сюжет и контексты.

Параллели между Гандлевским и Ходасевичем тоже в своем роде общее место современной критики. При этом параллели проводятся как общие, «системные» — на уровне некой «художественной пластики», которая предполагает «мучительную гримасу нелюбви к себе, неловкости собственного сущест­вования, формулу коей дал <…> еще Ходасевич: “Неужели вон тот — это я?”»[2], так и в плане частных цитат и текстуальных совпадений: такого рода параллели последовательнее других отслеживал Артем Скворцов [Скворцов 2008, 2011]. Наконец, сам Гандлевский писал о Ходасевиче, и его формулы из статьи «Орфей в подземке», вероятно, по умолчанию приняты как «автометаописание» и зачастую ложатся в основание аналитических текстов о его собственном творчестве.

Сравним.

Скворцов о Гандлевском: «…сокрытие формальных изысков в его поэтичес­ком арсенале указывает на интерес к новаторству внутри традиции, что было свойственно столь почитаемому Гандлевским Ходасевичу…» [Скворцов 2011].

Гандлевский о Ходасевиче: «Ходасевич был современником решительных литературных переворотов. Шахматная доска искусства предстала новым игрокам тесной и исхоженной вдоль и поперек. Хлебников, Маяковский, Пас­тернак и многие другие талантливые авторы предприняли попытки раздвинуть поле. Опыт Ходасевича доказал, что неординарные ходы можно делать и в пределах азбучных 64-х клеток. “Старомодная” лирика Ходасевича напоминает: никакого новаторства самого по себе, художественной дерзости вообще, приема, годного на любой случай, не существует» [Гандлевский: 367] (курсив мой. — И.Б.).

Цитату из Ходасевича в первых строках стихотворения «Когда я жил на этом свете» трудно назвать случайной: отсылая к Ходасевичу, Гандлевский сознательно разыгрывает свою партию на видавшей виды доске, «в пределах азбучных 64-х клеток». Что касается миниатюры А. Штейгера, Гандлевскому она, скорее всего, тоже была известна, причем не исключено, что из Ходасевича — в рецензии на третью книгу стихов Штейгера («Неблагодарность») Ходасевич процитировал, вернее, привел полностью именно эти стихи, прокомментировав их следующим образом:

Пожалуй, в русской поэзии можно бы указать кое-что, послужившее Штейге­ру образцом подобной поэзии, но я думаю, что в основе она восходит к источнику прозаическому: к розановским записям в «Уединенном» и в «Опавших листьях». Этот род стихотворений ставит автора перед очень большими трудностями: тут нужна большая внутренняя сосредоточенность, нужна законченность чувства и мысли, которые приходится выразить чрезвычайно обдуманно и в то же время как будто небрежно. Нужна, словом, та кажущаяся непроизвольность, которая в поэзии дается только напряженным и сознательным трудом[3].

Похоже, что Ходасевич не стал называть поэтические образцы миниатюры Штейгера не в последнюю очередь потому, что узнавал здесь не только очевидное влияние Анненского, «“внушенного” ему Адамовичем»[4], но и собственные приемы, по всей видимости, воспринятые «из вторых рук»: Штейгер находился в «магнитном поле» Георгия Иванова. Когда же Ходасевич говорит о розановских миниатюрах, то это тоже в известном смысле автометаописание, причем не только в плане все того же самоуничижительного жеста, «мучительной гримасы нелюбви к себе», но и на уровне приема — «вторжения записной книжки в классную комнату высокой лирики» [Тынянов: 173]. (И Ходасевич, по всей видимости, знал об этом наблюдении Тынянова, он с ревнивым и недоброжелательным вниманием следил за его творчеством, научным и художественным.)

Между тем, уже совсем недавно другой исследователь, говоря о том же «фрагменте» Ходасевича, который был приведен Тыняновым в «Промежутке» («Перешагни, перескочи…»), убедительно показал, как за розановскими проговорками скрываются тютчевские «ключи» и очевидные отсылки к пушкинским «Стихам, сочиненным ночью во время бессонницы» [Лейбов].

Стихотворение, с которого начинается наш ряд, вошло в сборник «Тяжелая лира», в нем, как и в большинстве стихотворений сборника, просматриваются столь привычные для Ходасевича тютчевские «ключи» и «материальные знаки традиции»[5]. Прежде всего, мы узнаем отсылки на уровне поэтического словаря и синтаксиса, ср.: «глаз отдыхает, слух не слышит… И небом невозбранно дышит» («Они не видят и не слышат, Живут в сем мире, как впотьмах, / Для них и солнцы, знать, не дышат…»). Но по сюжету эти строки гораздо ближе к тютчевским стихам о внезапном просветлении души: Но силу их мы чуем, Их слышим благодать, / И меньше мы тоскуем, / И легче нам дышать… («В часы, когда бывает так тяжко на груди…»), за которыми неизбеж­но приходит на память лермонтовская «Молитва» («В минуту жиз­ни трудную…»). Тютчевские мотивы, связанные с отдельной жизнью души, которая «глядит бесстрашными очами / в тысячелетия свои», характерны для лирики Ходасевича начала 1920-х, собственно для сборника «Тяжелая лира»[6] с его посвящением «Психее»: «Душа! Любовь моя! Ты дышишь / Тако­ю чис­той высотой…» 

Однако вернемся к стихотворению «Когда б я долго жил на свете». Речь там, прежде всего, о некой временной протяженности, о том, как проходит жизнь и «на исходе дней» наступает прозрение и освобождение души. Поэтический сюжет о «прохождении дней», о длительности времени, которую по-разному переживают бессмертная душа и бренное тело, должен напомнить о другом хрестоматийном стихотворении — «На что вы, дни…» Баратынского. Центральный момент этого сюжета у Баратынского состоит имен­но в несовпадении времени «души» и «тела», в их расхождении и отдельности «посмертного» существования. По Баратынскому, «бессмертная душа» проходит смертный круг «раньше тела», «бессмысленная оболочка» обречена на повторение одних и тех же «явлений», ее пустота и неодушевленность вы­делена местоимением среднего рода (фактически: it), стоящим в ударной рифменной позиции, тем более усиленной строфическим переносом:

                                                    ...а оно

Бессмысленно глядит, как утро встанет...

 

Об этом эффекте писала в свое время Л.Я. Гинзбург [Гинзбург: 83]. Мы же здесь обратим внимание на присущий неодушевленному субъекту (субъектность эта сама по себе оксюморон) глагол: «оно / бессмысленно глядит». Мы привычно помним тютчевские «души», которые «смотрят с высоты на ими брошенное тело». У Ходасевича, к слову сказать, этот сюжет о «жизни после смерти» почти не проявлен, его занимает освобождение души и ее «невозбранное» устремление к небу. Но у Гандлевского, при том что в его стихотворении «душа» ни разу не упомянута, именно здесь происходит ключевой «сдвиг», — иными словами, Гандлевский возвращается к недоговоренному и непроговоренному у Ходасевича метафизическому сюжету посмертного «отстраненного» наблюдателя. Этот прием, наверное, следует назвать «метацитацией», «переброшенной цитатой»: в поэтической ткани стихотворения Гандлевского тютчевские отсылки — именно как «материальные знаки традиции» — едва ли ощущаются. С первых же строк указывая на Ходасевича, этот автор затем усиливает бытовой «розановский» пласт — сначала конкретизируя метафизическое пространство указательными местоимениями («на этом свете», «этим воздухом дышал», т.е. не тем «небом», которым дышит душа у Ходасевича) и заменяя умозрительные «соблазны» «поступками» — «этими», а не «другими»; наконец, намеренным нагромождением экспрессивно-просторечных глаголов.

В этой последовательности глаголов есть свой сюжет — так, значение «вяка­л» в паре с «помалкивал» ощущается как пренебрежительное просторечие, но в истории языка этот глагол связан с «Житием протопопа Аввакума». Аввакум называет свою повесть «вяканьем», обозначая тем самым и «небрежение о красноречии»[7], и известное самоуничижение в представлении ха­рактера самого повествователя. Возможно, этот скрытый культурный пласт, свя­зан­ный с «Житием», придает отдельный смысл глагольным акцентам, «поступкам», что должны противостоять «словам» («вяканью»). Следующая пара, «мотал и запасался впрок», обнаруживает двойной смысл глагола «мотал»: с одной стороны, то его значение, которое следует из противоположения глаголу «запасался» (проматывал жизнь), и одновременно другое, аргональ­но-просторечное, которое подразумевается в скрытой рифме: мотать срок.

Наконец, ряд из трех глаголов «храбрился, зубоскалил, плакал»: толковый словарь определяет первый из них как «скрывать свою слабость, вести себя заносчиво», и эта семантика усилена вторым глаголом — «зубоскалил», но затем кураж фактически снят третьим глаголом — «плакал». После чего короткая ударная строка на выдохе — «и ничего не уберег», перечеркивающая все сомнительные глагольные «накопления».

Время этого стихотворения конкретизировано точно так же, как и прост­ранство: «когда я жил…» — в противоположность сослагательному наклонению у Ходасевича: «когда б я долго жил…» Но в третьей строфе «локализация» усилена — «теперь» стоит под ударением после пиррихия в первой стопе: «и вот тепéрь, когда я умер / и превратился в вещество».

В следующем «утяжеленном» стихе ударение падает на «вещество» — мужская клаузула в анапестической строке, — по сути, это «уничижение», что паче гордости, и вновь «переброшенная цитата», на этот раз от Ходасевича к Державину: «Я крайня степень вещества». Полностью у Державина строфа выглядит так:

 

Я связь миров, повсюду сущих,

Я крайня степень вещества;

Я средоточие живущих,

Черта начальна Божества;

Я телом в прахе истлеваю,

Умом громам повелеваю —

Я царь, — я раб, — я червь, — я Бог!

 

После этого утверждения интонационный подъем, фактически агрессия следующей строки: «Никто — ни Кьеркегор, ни Бубер — / Не объяснит мне, для чего…» — вполне предсказуемы, равно и ее антифилософский пафос, кото­рый вновь заставляет вспомнить предисловие Аввакума о «небрежении красноречием»: «виршами филосовскими не обыкъ рҍчи красить, понеже не словесъ красныхъ Богъ слушаетъ, но дҍлъ нашихъ хощеть» [Пустозерский сборник: 112]. Но, кажется, прежде всего, эта «именная строка» долж­на пониматься как «прикрепление» к конкретному локусу недавней ин­теллектуальной истории. Это своего рода признание: «я родом из 70-х», с их «домашней философией» и «кухонным» открытием экзистенциализма. Заметим, наконец, что и весь глагольный ряд второй строфы характерен для конкретного времени и места: это, кроме всего прочего, короткое опи­сание позднесоветской «кухни». По сути, если задуматься над смыслом этой — уже не поэтической, а философской отсылки, — мы так или иначе вновь приходим к проблеме «отчужденного существования», различения времени физического («неподлинного», «временного») и времени-вечности. Ср.:

По временам, когда человеком овладевает ужас отчуждения между Я и миром, он принимает в соображение, что должно нечто предпринять. Как в иную скверную полночь, когда бодрствуешь, измученный сном наяву, укрепления пали и бездны вопиют, и ты, среди мучений, говоришь себе: жизнь еще не кончена, я должен только пройти через это — к ней, но как, как?.. [Бубер: 56]

Последняя строфа заключает в себе тот самый сюжет «пробуждения среди ночи», заключенный и в неотвеченном вопросе Бубера, и в миниатюре Штейгера: «И ты вдруг сядешь ночью на постели». У Штейгера, к слову, отзывается романтическая идея ночи и смерти, снимающих покровы («…и правду вдруг увидишь без прикрас»). Тут можно вновь вспомнить все, связанное с темой ночных бдений и ночных «бездн», — и приводившиеся выше по другому поводу «Стихи, сочиненные ночью…», и весь тютчевский ряд, начиная с перевода из «Вильгельма Мейстера»: «…кто в жизни целыми ночами / на ложе плача не сидел». Сюда войдет «Бессонница»: «И наша жизнь стоит пред нами, / Как призрак на краю земли», и сходные по смыслу «Святая ночь на небосклон взошла…»:

 

…И, как виденье, внешний мир ушел…

И человек, как сирота бездомный,

Стоит теперь и немощен и гол,

Лицом к лицу пред пропастию темной.

[Тютчев: 162]

 

И «День и ночь»:

 

…И бездна нам обнажена

С своими страхами и мглами,

И нет преград меж ей и нами —

Вот отчего нам ночь страшна!

[Тютчев: 98]

 

Наконец, мы должны вспомнить общеромантическое сближение ночи и сна со смертью (ср. еще один тютчевский перевод: «Если смерть есть ночь, если жизнь есть день…»), и в этом смысле тем более характерно столкновение предполагаемой смерти («когда я умер») с пробуждением — «…в собственной кровати / Садился вдруг во тьме ночной…».

В завершение этого ряда повторим: «душа» — «вышний» наблюдатель у Тютчева и Ходасевича — ни разу в стихотворении Гандлевского не появляется, равно и другие слова из высокого романтического лексикона угадываются здесь лишь в силу поэтической памяти. Тот наблюдатель, первое лицо, что стоит за повествователем, за «я», который «умер» и «теперь» задает вопросы sub specie aeternitatis, несет в себе конкретность «этогосвета» и этого «теперь». Вся отпущенная ему метафизика остается «за текстом» — в ци­татах подразумеваемых, что угадываются за именами философов, и в цита­тах скрытых, «переброшенных».

 

ЛИТЕРАТУРА

Богомолов — Богомолов Н.А. Жизнь и поэзия Владислава Ходасевича // Ходасевич В. Стихотворения. Л., 1989. С. 5—48.

Бубер — Бубер М. Два образа веры. М., 1995. C. 16—92.

Вайль — Вайль П. Стихи про меня. М., 2006 (http://mreadz.com/new/index.php?id=
87567&pages=110).

Гандлевский — Гандлевский С. Порядок слов. Екатеринбург, 2000.

Гинзбург — Гинзбург Л.Я. О лирике. М., 1997.

Лейбов — Лейбов Р. «Перешагни, перескочи…» // Кириллица, или Небо в алмазах: Сборник к 40-летию Кирилла Рогова [2006] // http://www.ruthenia.ru/document/
539842.html.

Памятники — Памятники древней письменности. 1895. Вып. 108.

Пустозерский сборник: Автографы сочинений Аввакума и Епифания. Л., 1975.

Скворцов 2008 — Скворцов А. Музыка с улицы Орджоникидзержинского. Из наблюдений над художественной стратегией Сергея Гандлевского // Вопросы литературы. 2008. № 6. С. 77—118.

Скворцов 2011 — Скворцов А. Рецепция и трансформация поэтической традиции в творчестве О. Чухонцева, А. Цветкова и С. Гандлевского. Автореф. дис. ... д-ра филол. наук. Казань, 2011 (http://refdb.ru/look/1802620-pall.html).

Тынянов — Тынянов Ю. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977.

Тютчев — Тютчев Ф.И. Полное собрание стихотворений. Л., 1987.

Ходасевич — Ходасевич В. Собрание сочинений / Под ред. Джона Малмстада и Роберта Хьюза. Т. II: Статьи и рецензии 1905—1926. Ann Arbor, 1983.

Штейгер — Штейгер А. Мертвое «да»: Стихотворения, проза, воспоминания, пись­ма. Рудня; Смоленск, 2007.

 

[1] См.: [Вайль]. Независимо от Вайля, хотя и несколько позже, на связь между стихотворениями С. Гандлевского и А. Штейгера указал Г. Кружков в своем блоге (запись от 18 марта 2009 года (http://g-kruzhkov.livejournal.com/7861.html)).

[2] Кузьмин Д. О нелюбви и неловкости // Дружба народов. 2002. № 8.

[3] Ходасевич Вл. Рецензия на кн.: А. Штейгер. Неблагодарность // Последние новости. [Париж.] 1936. 30 апреля.

[4] См.: Иваск Ю. Рецензия на кн.: А. Штейгер. Дважды два четыре // Возрождение. [Париж.] 1950. № 10.

[5] Определение Н.А. Богомолова, см.: [Богомолов: 29].

[6] Впрочем, этот сюжет о душе, чудесным образом живущей «помимо меня», встречаем и в сборнике «Путем зерна» (1920):

В заботах каждого дня

Живу, — а душа под спудом

Каким-то пламенным чудом

Живет помимо меня.

И часто, спеша к трамваю

Иль над книгой лицо склоня,

Вдруг слышу ропот огня —

И глаза закрываю

[7] См. в Предисловии: «…не позазрите просторҍчiю нашему, понеже люблю свой русской природной языкъ, виршами филосовскими не обыкъ рҍчи красить, понеже не словесъ красныхъ Богъ слушаетъ, но дҍлъ нашихъ хощеть» [Пус­то­зерский сборник: 112]. Ср. соответствующие контексты глагола «вякать» в древнерусских памятниках: «мужикь тоть, што меренъ дровомеля деревенской, честнее себҍ и лутчи лаеть и бранить и предъ госпожами своими нҍ вҍжли­во седи­ть и вякаеть и бякаеть, на все наплевать...»; «нынҍ еще есть учитель, бедной старчикь-черничикь, учить по уставомъ дикимъ и лҍшимъ, вякает же бҍдной, что котъ заблудящей...» [Памятники: 49, 57].

- See more at: http://www.nlobooks.ru/node/6453#sthash.Jotz9w6K.dpuf



Другие статьи автора: Булкина Инна

Архив журнала
№159, 2019№160, 2019№158. 2019№156, 2019№157, 2019№155, 2019№154, 2018№153, 2018№152. 2018№151, 2018№150, 2018№149, 2018№148, 2017№147, 2017№146, 2017№145, 2017№144, 2017№143, 2017№142, 2017№141, 2016№140, 2016№139, 2016№138, 2016№137, 2016№136, 2015№135, 2015№134, 2015№133, 2015№132, 2015№131, 2015№130, 2014№129, 2014№128, 2014№127, 2014№126, 2014№125, 2014№124, 2013№123, 2013№122, 2013№121, 2013№120, 2013№119, 2013№118, 2012№117, 2012№116, 2012
Поддержите нас
Журналы клуба