Другие журналы на сайте ИНТЕЛРОС

Журнальный клуб Интелрос » Неприкосновенный запас » №3, 2016

Даниэль Сальнав
Калькутта, 2 декабря 1990 года

Даниэль Сальнав (р. 1940) – французская писательница, драматург, эссеист, член Французской академии, профессор литературы и истории кино.

[1]

 

Сегодня вечером благодать, которая вряд ли продлится долго, развеяла пелену, затмившую мне в прошлом году город и сделавшую его невидимым, и я замечаю его негу, красоту и былое величие: фасады и балконы старинных зданий, лужайки, по которым прогуливаются семьи, широкие и тихие улицы. И внезапно я вижу, каким этот город однажды был и каким, несмотря на любые усилия, уже, наверное, никогда не станет: деловым и культурным центром начала века, современным, красивым, с достоинством расположившимся в потоках ветров, реющих между деревьями и зданиями, подточенными муссонами и разрушительными последствиями истории, наложенными на географию и климат: индустриализацией, нищетой, нашествием бедноты. Приют изгнанников, надежда самых отчаявшихся, конец грезы – не находятся ли все наши города на пороге такой участи? Вместе с тем, что погибло в Калькутте, не исчез ли и некий облик городов, некие представления о городах и городской жизни, характерные для Европы?

Перенаселенная Калькутта – урок истории под открытым небом, возвращение того, чем стал древний Рим, когда он рухнул, когда его новые обитатели обосновались среди мрамора там, где паслись стада, когда лачуги начали ютиться за стенами театров и в нишах храмов вплоть до подземных каналов Большой Клоаки. Этот пример оставил отпечаток на всех наших обществах: всем им уготована судьба Рима на закате империи: скапливать полчища несчастных в развалинах бывших дворцов, пока горстка богачей или господ будет обеспечивать непрерывность текущих дел и постоянство цивилизованной жизни.

Но Рим не был большим современным промышленным городом. Когда нынешние города идут по этому пути, повторяя его судьбу, влияние техники лишь делает ее еще ужаснее, и в них на смену модерновой идее прогресса начинается цикл, во главе которого стоит принцип упадка: город, в котором живет бедняк – не город, бедняк не живет уже в городе, он выживает среди его развалин.

Упадок, о котором я говорю, не античный, благородный и обнадеживающий. Он подтачивает города, в которых живут бедняки. Беженцы или переселенцы, как в Варшаве за стенами гетто, бегущие от войны, от расправы или от нищеты, эти люди используют города не для того, для чего они были созданы. Города предназначены для обмена – но бедным нечего предложить, для работы – но для них ее там нет; для ведения дел и политики – но у неимущих нет никаких дел, да и политика их тоже не касается. На съездах Бенгальской коммунистической партии нет ни одного из этих оборванцев. Среди членов делегаций, выступающих за права женщин – стройных, величественных в своих сари и в очках, седовласых, выступающих за браки по любви и за аборты, – нет ни одной из этих нищенок, изнуренных родами и кожными заболеваниями.

Вторжение нищих в город знаменует начало его упадка, разрушение граничит с созиданием. Каждая стройплощадка, каждый подземный переход калькуттского метро тут же оказывается захваченным десятком несчастных семейств. И в городе, осажденном и захваченном нищими, мечта человека основывать города для того, чтобы запечатлевать в них свое имя во всей его гуманности и универсальности, оборачивается царством всеобщей бесчеловечности. Под натиском нищих город разделяется надвое: пока банки работают, идут дела, бизнесмены, банкиры и гуляки идут по своим делам в свои банки, в конторы и на свои гулянки, другие, не видя их и не видимые ими, ползают у них под ногами (иногда в буквальном смысле: у входа в ресторан меня и М*** преследует нищенка, такая худая, что она передвигается рывками, со стонами отталкиваясь руками от земли).

И город света, город Просвещения, подточенный присутствием бедняков, захваченный обездоленными, отданный на разграбление несчастным, быстро становится топкой дельтой человеческих чаяний, болотом выживания, мучеником, изо дня в день заточенным в древних стенах порядка, разума, жизненной дисциплины. Вчера это был Рим во время чумы, Варшава в гетто, сегодня – Мехико и Калькутта.

Но в то же время, как и в Варшаве, за дерзкой музыкой доносящегося из-за стены механического пианино чудится вращение карусели, параллельная жизнь продолжается где-то совсем рядом.

 

***

Люди собираются в города, в то время как собаки живут сворами, лошади – табунами, пчелы – роями, а птичьи стаи кричат, рассевшись на оголенных ветках на фоне розовеющего с наступлением вечера неба. Человек живет в городе. Он становится человеком, покидая пещеры, леса и деревни. Очертаниями своих улиц на картах и расположением своих зданий города проявляют силу порядка, которая ими движет, и утверждают главенство духа над вещами и победу разума над естественным ходом мировых событий.

В центре городов есть места для ходьбы и для наблюдения за прохожими, есть места для разговоров, для того, чтобы смотреть и быть увиденным, для того, чтобы совместная жизнь вырывалась из круга одного лишь удовлетворения потребностей и превращалась в жизнь свободную, в которой люди чествуют друг друга, собравшись в городских скверах вокруг бронзовых статуй героев. Город является противоположностью природы, и именно этим он человечен. Он прокладывает вместо извилистых тропинок прямые дороги, кладет камень там, где была земля, валит деревья или заставляет их расти в одну линию, заключает воды в прямизну канала с фигурными берегами и – высшая красота, – озаряя себя сам, он обрекает луну и звезды на их астральный ужас и безмолвное одиночество.

А что же Мехико и Калькутта? Что происходит с человеком там, где собираются нищие? Можно ли назвать это место городом, то есть одновременно пространством (urbs) и организацией (civitas)? В нем властвует не разум, а возвращение к голой, неудовлетворенной нужде, не культура, а природа.

Изможденные несчастные, которые едят с земли и рубят деревья, чтобы развести огонь, отважными и немощными полчищами осаждающие балконы, семьями ищущие убежища в подворотнях, спящие на вытоптанных газонах и что-то стряпающие на самодельных керосинках у подножий памятников былому величию – из-за них и вокруг них город перестает быть городом и становится природной средой, отданной на откуп хищникам, местом, в которое человек еще не пришел или которое уже покинул, местом, где накануне произошла катастрофа, землетрясение, ядерный взрыв.

Ибо тот, кто значительно беднее окружающих, тот, кто дошел до грани нищеты, истощен, голодает, вообще ничего не ест – такой человек не живет в городе. Он становится единой телесной массой с другими, забивается в душные закутки, спит под вонючими одеялами, спит везде: в тени и на солнце, между машин, у вас под ногами, в жирной пыли, в лужах машинного масла и среди выхлопных газов. Он разводит огонь на тротуаре и роется в мусоре в поисках еды, которую он отбивает у собак, ворон, коров и козлят. Он живет у самой земли и поднимает глаза и руки, лишь когда просит милостыню. Он приматывает к себе своих детей спереди или сзади грязными тряпками, за которыми их почти не видно. Уверенность пошатнулась, и возвращается старое беспокойство: это и есть жизнь? Разве жить – это не значит просто выживать? Ненадежность тела: страдающие, полуголые, окоченевшие мертвецы на деревянных носилках, костры для их сжигания и падаль рядом с прилавками с едой. Молодежь красива, но вместо телесного упоения – один лишь зов способности к размножению. Много смерти и ее проявлений. Много жизни и ее проявлений. Горящие глаза, гладкая кожа, напряженные тела. Повсюду крайности, вокруг нет ни одного тела, которое не говорило бы о своей недолговечности, о том, что ему грозит опасность, о том, что его шансы на выживание сомнительны. Все эти неподвижные, блестящие, черные глаза с яркими зрачками, разлитыми маслянистыми чернилами, похожи на молодую весеннюю листву: появляющиеся снова и снова и ставящие перед собой цель лишь выразить неизбывную способность природы – восстанавливать себя из обгорелых останков, обугленных костей и отошедшего от них гниющего мяса. Все эти руки и ноги, эти гладкие блестящие торсы, эти красивые груди под халатами и юные ноги, похожие на новые ветви деревьев, говорят лишь о дочеловеческой мощи, почковании, метаморфозах, о чисто химических процессах, о силах физической природы.

Но внутри живут души, и, глядя на то, как они зависят от преходящей материи, становится понятно, как зародились идеи об их перерождении: тела – очень ненадежные комбинации элементов.

 

***

Сегодня я вышла на улицу на рассвете. Дети, которых я видела из окна, не обратили на меня внимания: они сидели на корточках у костерка, от которого исходил едкий дым, первые крики ворон поднимались вместе с солнцем. Чтобы поправить сандалию, я прислонилась к заплесневевшей стене – и тут же отдернула руку.

На углу улицы еще чувствовалась свежесть ветерка, к которой примешивался запах гнилых фруктов и дизентерии, но за перекрестком, среди чадящих горелых шин, становилось все жарче. Трое расстилали серое одеяло, в которое они на ночь заворачивали свои худые, цвета остывшей золы тела. У них под ногами что-то лакала собака. Вокруг шумел город: пронзительные гудки, надрывные сигналы машин, плач, карканье, крики под палящим солнцем. Я шла вдоль глухих фасадов домов сквозь запах дыма, сквозь масляно-пряный запах человеческих испарений. Очень худой мужчина тащил ношу, и искра изнуренной жизни теплилась в его глазах. Бульвар душил меня испарениями едкой пыли, зловонными газами и запахом горелого масла. Шлепая босыми ногами по асфальту, двое рикш тащили свои повозки вдоль разбитых рельсов, по которым вслед за дребезжащим звонком проносится между людьми, не сбавив скорости, трамвай, оставляя за собой ветер, развевающий лоскуты палаток, битком набитых отдыхающими и чего-то ждущими.

Утром город бедняков опять принимается за свою бесконечную работу, продолжает ткать свое бессмысленное полотно, снова поддается обманчивым признакам жизни, возобновляет свой ежеутренний круговорот без надежды начать все сначала: несут воду, продают напитки, протягивают смуглые руки, лохмотья расходятся, большие автомобили сталкиваются под рев клаксонов, едкая пыль придает желтый оттенок черным крышам на горизонте. Мужчина полощет рот, выплевывает, другой метит пространство далеко бьющей изо рта красной струей сока бетеля. Девчушка чистит бидон изнутри пучком травы и песком, потом споласкивает водой из колодца, отгоняя черной босой ногой рыжих собак, которые хотят пить. Два аккуратно причесанных молодых банковских служащих с нетерпеливым видом ждут на перекрестке. И, когда открываются офисы, турагентства и банки, незаметная и как бы невидимая суровая жизнь бедняков снова начинает проявлять себя: каждый самостоятельно прикидывает свои шансы выжить, каждый стряхивает с себя болезненное оцепенение, в которое ночь погрузила сложенные пачками силуэты, спящих собак и детей, плачущих при огоньке ацетилена, не приносящего им покоя. Ацетилен гаснет, печи разгораются, дети просыпаются, собаки скулят, придавленные телами, костлявые силуэты вновь обретают форму. Город бедняков снова живет. Город богатых тоже: параллельные, не глядящие друг на друга, невидимые друг другу.

Внутри зданий (почерневшие от плесени, они выглядят, будто после пожара) растут деревья и давят на то, что осталось от крыш, террас и балконов. Двери перегорожены покосившимися железными шторками, помойные кучи чадят в канавах, коровы оставляют перед лачугами лужи навоза, к которым сбегаются собаки.

Присев между тележкой и остовом такси без колеса, мужчина умывается, черпая воду горшком.

 

Перевод с французского Ивана Оносова

 

[1] Перевод по: Sallenave D. Calcutta, 2 décembre 1990 // Villes et villes. Paris: Editions des femmes, 1991. P. 49–63. Даниэль Сальнав получила известность в 1980 году, после выхода романа «Врата Губбио» («Les Portes de Gubbio»), в котором главный герой – композитор из некоей восточноевропейской страны накануне Пражской весны поставлен перед необходимостью сотрудничать с коммунистическим режимом. С конца 1980-х Сальнав обращается к заметкам о путешествиях по странам распадающегося соцблока: она публикует свои заметки о посещении Праги, Белграда, Сараево, Бухареста в сборнике «Восточные пассажи» («Passages de l'Est», 1993), Вильнюса, Риги и Таллина – в «Забытых столицах» («Capitales oubliées», 1993). Сальнав ездила и в Россию; в 2012 году вышла книга «Сибирь: Москва–Владивосток, май–июнь 2010» («Sibir: Moscou–Vladivostok, mai–juin 2010»). «Калькутта» – один из трех коротких очерков (наряду с «Ленинградом» и «Римом»), вошедших в сборник «Города и города» («Villes et villes», 1991). Та же ее поездка в Калькутту легла в основу эссе «Принцип упадка» («Le principe de ruine», 1994), где Сальнав старается – по возможности нейтрально – описать и проанализировать ужас европейца перед лицом общества, чуждого привычным идеалам Просвещения. – Примеч. перев.



Другие статьи автора: Сальнав Даниэль

Архив журнала
№130, 2020№131, 2020№132, 2020№134, 2020№133, 2020№135, 2021№136, 2021№137, 2021№138, 2021№129, 2020№127, 2019№128, 2020 №126, 2019№125, 2019№124, 2019№123, 2019№121, 2018№120, 2018№119, 2018№117, 2018№2, 2018№6, 2017№5, 2017№4, 2017№4, 2017№3, 2017№2, 2017№1, 2017№6, 2016№5, 2016№4, 2016№3, 2016№2, 2016№1, 2016№6, 2015№5, 2015№4, 2015№3, 2015№2, 2015№1, 2015№6, 2014№5, 2014№4, 2014№3, 2014№2, 2014№1, 2014№6, 2013№5, 2013№4, 2013№3, 2013№2, 2013№1, 2013№6, 2012№5, 2012№4, 2012№3, 2012№2, 2012№1, 2012№6, 2011№5, 2011№4, 2011№3, 2011№2, 2011№1, 2011№6, 2010№5, 2010№4, 2010№3, 2010№2, 2010№1, 2010№6, 2009№5, 2009№4, 2009№3, 2009№2, 2009№1, 2009№6, 2008№5, 2008№4, 2008№3, 2008№2, 2008№1, 2008№6, 2007№5, 2007№3, 2007№2, 2007№1, 2007№6, 2006
Поддержите нас
Журналы клуба