Другие журналы на сайте ИНТЕЛРОС

Журнальный клуб Интелрос » Октябрь » №9, 2018

Ованес АЗНАУРЯН
Бархатная революция
Просмотров: 605

Рассказ

 

Ованес АЗНАУРЯН 

 

Бархатная революция

 

РАССКАЗ

 

О чем ты, идущий рядом, молчишь сейчас?

Я верю тебе и повинуюсь...

Елена Шуваева-Петросян. Четверть секунды

 

Узкая чешуйчатая дорога потрескавшимся асфальтом извивалась вниз, иногда собираясь по-змеиному в кольца, иногда выпрямляясь. По обе стороны небольшие островки битого бурого камня перемежались такими же небольшими окровавленными островками маков и не растаявших с самой осени снегов. В основном же была сплошная трава – сочная, зеленая.

– Да обгони ты этот драндулет уже! Сколько мы можем за ним ползти? Серьезно! Обгони! Вот дура!

– Не могу. Дорога узкая и много поворотов, – спокойно ответила молодая женщина. – Да еще снег пошел. Ты помнишь, что пошел снег? Ты, конечно, не помнишь, что пошел снег. Ты ничего не помнишь… – Женщина продолжала говорить спокойно, размеренно, с расстановкой, хотя, если б мужчина не был так пьян, он бы уловил в ее голосе металл и некоторое презрение. Женщина говорила и одновременно взглядом не отпускала едущий впереди, метрах в десяти, старый помятый желтый жигуленок, набитый молодыми людьми, которые что-то кричали.

По мере того как белый ее «мерседес» спускался по узкой ленте серпантина все ниже и ниже, оставляя позади высокогорное озеро Кари[1](«три тысячи двести семь метров над уровнем моря», – вспомнила женщина), которое раскинулось в каких-нибудь пятистах метрах от южной вершины четырехзубого Арагаца[2], мужчина все больше пьянел. Так всегда бывает, когда спускаешься с горы. И поэтому в ресторане «Алагяз», расположенном на берегу озера, всегда спрашивали, кто водитель, чтобы не наливать много. Наверху из-за разреженного воздуха почти не чувствуешь опьянения, но стоит тебе спуститься на несколько десятков метров ниже, и ты уже не можешь удержаться на ногах.

– Не было снега, Анжо!

– Был, Або-джан. И снег был, и твое купание в ледяной воде озера тоже было.

– Сучка ты все же!

– Допустим. Но давай ты попытаешься заснуть. Лучше поспать. Я не хочу тебя тащить на себе к твоей мамочке на четвертый этаж. Понял? Молодец.

Молодой мужчина, кряхтя, лег на заднее сиденье, по-детски свернувшись калачиком. Не отрывая взгляда от едущей впереди желтой машины, Анжелика кое-как сняла куртку и укрыла Альберта.

Урод ты, Альберт-джан! Измазал ботинками все сиденья и ковры! «Хорошо, что его не рвет…» – подумала она и только тогда заметила в зеркале заднего вида едущую за ее «мерседесом» «газель». Туристы, должно быть. Может, действительно обогнать этих парней в желтых «жигулях»?

Но минут через десять желтый жигуленок сам резко притормозил, дернулся влево и остановился, перекрыв дорогу. Включив аварийки и нецензурно выругавшись, остановилась и Анжелика, услышала, как сзади застонала тормозами «газель» с туристами. А потом пошел снег. Удивительно, несмотря на снег, далеко на западе, под толщей облаков, был виден закат. Красивый и далекий. И краешек солнечного диска бросал свет на такую же далекую и большую гору Арарат. Казалось, снег идет только на этом участке дороги, на склоне Арагаца.

Из жигуленка, в котором играла громкая музыка, вышли пятеро молодых мужчин и направились к белому «мерседесу».

– Кур[3]-джан! Всё! Дальше никто не поедет, – закричали молодые люди.

Анжелика опустила стекло и нарочито вежливо поздоровалась.

– Почему вы перекрыли дорогу?

– Революцию делаем! Осуществляем мирную акцию гражданского неповиновения!

– Понятно. А какой смысл перекрывать эту маленькую дорогу? Перекройте трассу внизу. Зачем перекрывать эту тропинку? Там сзади, кажется, туристы в «газели». Вы их пропустите, нет?

– Нет, их тоже не пропустим! Революция для всех!

Из «газели» вышел водитель, седой старик, прихрамывающий на правую ногу, и подошел к парням.

– Бари ереко, тхерк[4]-джан. Там у меня туристы. Им надо успеть на самолет…

– Правило для всех! Никто не поедет!

Седой старик не стал уговаривать, пререкаться, просить и, пожав плечами, пошел своей походкой в три четверти такта обратно к себе в «газель». Туристы же все (в «газели» их было тринадцатьчеловек) высыпали на дорогу и начали фотографировать снег и парней из желтого жигуленка.

– Свободная! Независимая! Ар-ме-ни-я! – заорал один из парней в черной кожаной куртке поверх белой майки, на которой был портрет Паруйра Севака[5].

Анжелика подняла стекло и, надув губы, скрестила на груди руки, уставив взор на сорванный еще вчера цветок мака, который лежал теперь под лобовым стеклом и, казалось, упрекал ее в чем-то.

Остальные четверо молодых мужчин тоже проскандировали:

– Свободная, независимая Ар-ме-ни-я!

Когда они перестали кричать, Анжелика снова опустила стекло.

– Может, все же поедем, а? Хотя бы до трассы. Тут у меня сзади человеку плохо.

– Да он просто бухой! Нет, куро-джан. Не выйдет. – Парень с Паруйром Севаком на груди широко улыбнулся и стал разглядывать Анжелику.

Она была молодая, красивая, в красном вязаном платье, белых кедах, и у нее были длинные, собранные в хвост волосы.

– Чего ж он так набухался-то? Твой муж? Как же он тебя будет защищать в случае чего?

– В случае революции? – съехидничала Анжелика, хоть и, надо признаться, испугалась. Вряд ли ее защитит хромой водитель «газели» или эти туристки… Филиппинки? Китаянки? Вьетнамки? Разве разберешь их?!

Когда туристки подошли к группе молодых людей, окруживших белый «мерседес» Анжелики, один из парней, крикнул:

– Смотри! Куча китайцев! – Казалось, он был моложе всех. Хоть и был таким же, как остальные, бородатым, курчавым, но – точно! – моложе всех. И на голове у него была идиотская ковбойская шляпа. – Меня зовут Симеон, – представился он. – Не Симон, а Симеон.

Анжелика не смогла сдержать смех.

– А меня зовут Клеопатра, – сказала она и опять рассмеялась.

– Аваг, слышал? – сказал Симеон своему другу в майке с портретом Паруйра Севака. – Говорит, ее зовут Клеопатра.

Самый старший из ребят – Аваг – посмотрел на Анжелику и махнул рукой:

– Врет. С тем же успехом меня зовут Уинстон Черчилль. Но меня, как все знают, не зовут Уинстон Черчилль, меня зовут Аваг, и я пастух.

– Аваг у нас книги читает, – объяснил вежливый молоденький Симеон. – Поэтому у него майка с Паруйром Севаком.

А потом остальные, нагибаясь к окошку «мерседеса», представились:

– Ишхан, Павле, Завен…

– Клеопатра, очень приятно! – заупрямилась Анжелика.

– Послушай, Клеопатра-джан, – сказал Павле. – Все равно мы перекрыли дорогу. Выходи, поедим, пообщаемся. У нас в багажнике шашлык есть. У нас вино есть. Но мы тебе не дадим вино, потому что ты за рулем. Китайцев тоже пригласим… Эй, варпет[6]! – крикнул он водителю «газели». – Не сиди там, как обиженное облако. Иди к нам, хоровац[7] поедим. – Потом опять Анжелике. – Что скажешь, Клеопатра-джан? А твой муж пускай спит.

– Да не муж он мне! Он мой друг.

– Олигарх? – спросил Завен, самый высокий среди всех, накинувший на плечи, подобно мушкетерскому плащу, государственный флаг Республики Армения. – Это он тебе машину подарил, ес дра мере[8]?.. – выругался он.

Анжелика всплеснула руками:

– Аствац им[9]! Какой из него олигарх?! Разве олигархи такими бывают? Вы на него посмотрите… Он программист. А машину я купила сама. И я тоже не олигарх. Я дизайнер.

– Тогда выходи! Отпразднуй с нами революцию! – строго сказал Ишхан, у которого был орлиный нос. В руках у него было маленькое радио, из которого доносились звуки прямых подключений радиостанции «Свобода» с места ереванских событий.

– Холодно. Снег же идет! – мрачно сказала Анжелика и подняла стекло.

Аваг, Павле, Ишхан, Завен, Симеон пошли к своему жигуленку, а Анжелика осталась в «мерседесе» и разглядывала туристок.

«Куча китайцев!» – мысленно процитировала она молоденького Симеона и рассмеялась.

– Ай Ишхан! Что говорят по твоему радио? Новости есть? – спросил Аваг.

– Все дороги перекрыты, говорят. И еще час будут перекрыты.

– Хорошо! Когда мы дорогу откроем, поедем в Ереван и присоединимся к революции. Знаешь, помню из детства, радиостанцию «Свобода» можно было поймать только на вершине Арагаца. Только там ловило. В других местах «совет»глушил. А теперь запросто: включил и слушаешь. Да еще на армянском языке.

– Но ты же простой пастух, – рассмеялся Завен. – Зачем тебе радиостанция «Свобода»?

– Не знаю, – рассмеялся тоже Аваг. – Старшие слушали, вот и я слушал. – Потом его лицо сделалось серьезным. – А по-твоему, раз мы пастухи, значит, ничто нас касаться не должно? Вот почему мы едем в Ереван, как ты думаешь? Потому что надо. Потому что это важно, что в Ереване происходит. Потому что мы не можем говорить, как раньше – «мы и наши горы, а вы кто такие, вашу мать?» Понимаешь? Теперь уже нельзя.

– Ну тебе виднее, – отозвался Павле, вечно мрачный, вечно холостой. – Ты сказал, надо ехать, вот мы и поехали. Хотя, чего греха таить, я за то, чтобы сняли с должности нашего гюхапета[10].

Ишхан расхохотался:

– Да, пускай снимут, пока ты его не убил.

На это Павле весьма однозначно выразил свое отношение к матери гюхапета.

– Главное, чтобы гюхапетом назначили кого-то из наших. Любого. А мы его как-нибудь воспитаем. Сами. – Завен пинком о колесо жигуленка однозначно показал, как он собирается воспитать будущего гюхапета.

– Много разговариваете! – строго сказал молоденький Симеон. – Берите мясо, лаваш, вино, сыр и несите!

– Куда ж нести? – удивился Павле. – Стола-то нет.

– Вот на капот Клеопатры и несите!

– Правильно! – заулыбались все.

Видя приближающихся снова к «мерседесу» молодых мужчин, Анжелика опустила стекло.

– Клеопатра-джан, – сказал Симеон. – Мы это всё сюда поставим. Ничего? Ты же не против.

– Да делайте что хотите! – ответила Анжелика. – Только возьмите из багажника одеяло и постелите. Вы мне весь капот исцарапаете!

– Ну капот, да! Не из золота же! – удивился подошедший Павле.

Мужчины на капоте белоснежного «мерседеса» накрыли настоящий стол, из «газели» в ритме весеннего вальса подошел старый водитель, туристки заговорили быстро-быстро и перестали фотографировать.

– Уважаемые китайцы! – важно сказал Аваг, подняв пластиковый стакан с вином. – Давайте вместе отметим нашу революцию!

Одна из туристок защебетала:

Not Chinese, but Filipinos[11].

– Что она сказала? – спросил Ишхан.

– Сказала, что они с удовольствием выпьют за нашу революцию, – легко перевел Завен.

Все стали есть, пить, Павле в жигуленке включил музыку на полную мощность. Туристки, часто кивая, восторгались и вином, и мясом, и сыром.

– Аваг, – Павле даже заулыбался. – Скажи им, чтоб они в своем Китае тоже сделали революцию. Революция – это хорошо. Главное, чтоб она была мягкая. Как она называется-то у нас?

– Бархатная!

– Вот именно! Аваг, скажи китайцам, чтоб они в своем Китае устроили бархатную революцию.

– Вот человек! – рассмеялся Аваг, и, казалось, рассмеялся вместе с ним и портрет Паруйра Севака на груди. – Какое твое дело до Китая? Ты свой хоровац ешь, вино пей. Нам бы пока свою как-нибудь переварить…

Вежливый Симеон завернул в лаваш пару кусков мяса и принес Анжелике:

– Это тебе, Клеопатра-джан. Нехорошо. Мы все едим, а ты смотришь.

Анжелика улыбнулась и взяла лаваш с шашлыком.

– Спасибо! А из какого вы села?

– Бердашенские мы. Это не очень далеко отсюда. На другом склоне Арагаца. Я плотник. Аваг, Павле, Завен, Ишхан – пастухи.

– Вы хорошие, – сказала Анжелика.

– Конечно хорошие! – заулыбался, смущаясь и краснея, Симеон. – Видишь, какой пикник мы устроили!

– Революционный пикник! – рассмеялась она.

– А сейчас будем еще и танцевать!

– О нет! – воскликнула Анжелика.

Но Симеон в своей дурацкой ковбойской шляпе уже открыл дверцу «мерседеса», Симеон уже взял руку Анжелики, Симеон уже потащил ее из машины! И все: Аваг, Завен, Ишхан, водитель «газели», туристки-филиппинки, даже вечно хмурый Павле – захлопали и встали кругом, и Анжелике ничего не оставалось делать, как пуститься в пляс.

Как она танцевала в своем красном вязаном платье, держа в руке лаваш! Как были плавны и изысканны движения ее рук! Как она наклоняла голову, как изгибалась ее талия!.. Анжелика танцевала так, будто судьба всех революций на Земле зависела от ее танца. И она, казалось, понимала: если она не вложит в этот танец всю свою душу, все в этом мире полетит к черту, и все погибнет, и все будет напрасным, и не будет больше радости…

– Хорошо танцует, чертовка, – широко улыбаясь и хлопая в большие, грубые ладоши, сказал Аваг. – Павле, хочешь такую в жены?

– Э-э-э, Аваг! Танец свой танцуй, вай! Какое тебе дело до меня?

– Павле-джан, веселись! Сегодня можно и нужно веселиться. Сегодня у нас революция, ахпер[12]-джан!

– А завтра что? Опять сено косить да овец пасти?

– Конечно, Павле! И завтра, и послезавтра, и всю жизнь. Но только теперь уже улыбаясь. Что скажешь, Ишхан?

И неожиданно снег перестал. И небо прояснилось, и лучи далекого заката упали на склон горы Арагац и на узкую, всю в поворотах дорогу. Запыхавшаяся от танца Анжелика выпила стакан вина, вытерла рукавом губы и рассмеялась. Впервые за очень долгое время она почувствовала себя абсолютно счастливой и… свободной. Потом танцевали филиппинки, потом мужчины (включая хромого водителя) – ярхушту[13], потом опять ели, потом опять пили…

– Передают, что дороги везде открыли. Вечером митинг на Площади[14] в Ереване, – сказал Ишхан, послушав новости по своему радио. – Значит, надо уже собираться.

Анжелика, удивляясь тому, как быстро пролетели полтора часа, стала помогать мужчинам убрать «со стола», потом старый хромой водитель с вежливыми туристками пошли в свою «газель». А потом Аваг сказал:

– Клеопатра-джан, будем прощаться.

– Может, встретимся вечером на Площади? – хитро улыбаясь, сказал Симеон.

– Нечего! – возразил Ишхан. – Пусть едет домой, отдохнет.

– Да, мы утомили ее сегодня, – согласился Завен.

– Вряд ли мы когда-нибудь увидимся, – мрачно заключил Павле.

– А можно вас поцеловать? – неожиданно спросила Анжелика и, не дожидаясь ответа, подошла к мужчинам и поцеловала каждого. – Доброго вечера, Аваг-джан, доброго вечера, Завен-джан, доброго вечера, Павле-джан, доброго вечера, Ишхан-джан, Симеон-джан, доброго вечера! Ух, как ты покраснел и застеснялся!

– Удачи на дорогах! – рассмеялся Симеон, снял ковбойскую шляпу и надел на Анжелику.

Узкая чешуйчатая дорога потрескавшимся асфальтом извивалась вниз, иногда собираясь по-змеиному в кольца, иногда выпрямляясь. До самой трассы они так и ехали: желтый жигуленок, белый «мерседес» и позади – «газель» с тринадцатью туристками с далеких Филиппинских островов. Но когда уже выехали на трассу, Анжелика, трижды просигналив, обогнала жигуленок и помчалась в сторону Еревана.

– Привет… Что ты так разогналась? И откуда у тебя эта идиотская ковбойская шляпа? Я что-то важное пропустил? – услышала она с заднего сиденья.

– Ты все пропустил, Або-джан. Ты проспал революцию!

 



 Ованес Азнаурян родился в 1974 году. Окончил Ереванский педагогический институт, факультет истории и основ права. Пятнадцать лет преподавал в школе историю, в настоящее время работает системным администратором. Автор двух книг прозы и публикаций в республиканских, российских и зарубежных изданиях. Финалист литературной премии «Русский Гулливер» (2015), лауреат премии Исаака Бабеля (2018, III место). Живет в Ереване.

[1] Озеро Камня, или Каменистое озеро (арм.).

[2] Арагац – изолированный горный массив на западе страны, четвертый по высоте в Армянском нагорье и самый высокий в Армении (прим. авт.).

[3] Сестра (арм.).

[4] Добрый вечер, парни (арм.).

[5] Паруйр Рафаэлович Севак (1924–1971) – армянский поэт.

[6] Мастер (арм.).

[7] Шашлык (арм.).

[8] Я его маму… (арм.).

[9] Боже мой! (арм.).

[10] Глава сельской общины (арм.).

[11] Не китайцы, а филиппинцы (англ.).

[12] Брат (арм.).

[13] Ярхушта – армянский боевой танец, который исполнялся мужчинами перед боем для поднятия боевого духа и сплочения воинов (арм.).

[14] Площадь Республики – главная площадь Еревана.

 



Другие статьи автора: АЗНАУРЯН Ованес

Архив журнала
№12, 2018№11, 2018№10, 2018№9, 2018
Поддержите нас
Журналы клуба