Другие журналы на сайте ИНТЕЛРОС

Журнальный клуб Интелрос » Плавучий мост » №3, 2019

Константин Кравцов
«Лицейский ямб»
Просмотров: 26

Об авторе: Константин Кравцов родился в 1963 г. на Крайнем Севере, в Салехарде. Окончил Литературный институт. В 1999 г. принял священный сан в Русской православной церкви. Автор четырёх книг стихов. Публиковался в российской и зарубежной периодике. Стихи переводились на английский язык. Лауреат Свято-Филаретовского конкурса христианской поэзии в Интернете (2003 г.), премии журнала «Новый мир» за поэтическую подборку «Из цикла “На длинных волнах”» и Волошинского конкурса «За сохранение традиций русской поэзии». Живёт в Ярославле.

 

Отечество

Отечество нам Царское Село.
Пушкин

Едва ли мы отыщем то село:
Все лицеисты пущены в расход,
Обломки лиры снегом занесло,
Отчалил философский пароход
И растворился в дымке голубой,
Ну, а народ – о чем ты, Бог с тобой.

Изъяты книги из библиотек
И сожжены, и вылинял, поблек
Всяк сущий в нем язык, и вот уж век
России нет. Но гиблые места,
Но мачты лучевидные стропил
Без плотников, церквушка без креста,
В грязи – из веток ивовых настил
И синяя оленья немота
Весны, зимой – течение светил
Над мерзлотой, над вечной мерзлотой…

И всё пресуществляются в Дары
Вино и хлеб, и игры детворы.
России нет. Но дискос золотой,
Но Чаша, свет, струящийся в ночи,
Его прямоходящие лучи…
Занявшийся сиянием перегной,
Себя я в этой бездне разместил,
Идя сквозь виноградник Твой больной
И видя сны, где снег со дна могил
Еще блестит под северной луной.

 

Варсонофьевский переулок, 7/9

– А ну вставай, соколики, пора!
На пять минут – работы в гараже,
И вот уже вывозят со двора
В грузовике лежащих неглиже
Соколиков. И мажется икра
На масло, крем-брюле и бланманже
Тебе приносят к чаю, кобура,
Сынку на радость, только – вот те на
Уже другая партия сидит
На корточках. Нет, партия одна,
И помнят все партийцы: враг – не спит.

Июнь. И рио-рита из окна
Тем громче, чем от гари тяжелей:
Висит, мешаясь с пухом тополей,
Она по всей столице, эта гарь.
Но рассуди, дрожащая ты тварь,
Какой в том прок? Гребущим всех подряд,
До лампочки, горят ли, не горят
В буржуйке бумаженции твои.
Подпишешь все, как миленький, а там
Удобришь сам культурные слои,
Свезут ли на Донской к истопникам
Тебя, мой друг, в Нарыме ли каком
Потрудишься и сам истопником.

Не дремлет враг. И хрупок, неглубок,
Не разберу, от водки ли мой сон,
От ремесла ли нашего, милок.
Льешь литрами, считай, одеколон,
А все корит, все дуется жена,
Мол, пахнешь кровью, как с тобою спать,
Как жить с тобою? Знать, повреждена
Умом-то, голубица, но – как знать…

Прям, леди Макбет. Впрочем, не про то,
Я, кажется, хотел тебе сказать.
Сочится кровохлебкой решето
Отцеживая нас – и вас, и нас:
И я, и ты, и этот конь в пальто –
Под Богом ходим, да-с… Неровен час,
Подкатят и за мной, впихнут в авто
И Ваньку не валяй – за что, за что…

А враг – он бдит, повсюду он внедрен,
Он в каждом, враг! И хлещет кровоток
И рукоплещет зал, приговорен
Как все мы. И какой извлечь урок?

Шекспир сказал: распалась связь времен.
И не связать концов ее, браток.

 

Васильев

А кровь, как ни бели ее с утра,
Сквозь известь, чем прозрачней, тем видней
Подследственным: тому – на севера,
Ну, а тебе – тебе в страну теней,
Не к волчьим изумрудам, сибиряк,
Есенинской листвы ненужный ком.
Сгребли тебя – забудь о северах:
Подвал и крематорий на Донском.

На раз-два-три хребты ломают здесь,
Окурки гасят в яблоках глазных.
Какие снегири? Ты вышел весь,
С крючка из мозга вырванной блесны
Весь вытек на рубаху в петухах.
Промчались грезы, гаснут колера,
И ты, как все, не медом здесь пропах.
– Охрана! Выносите гусляра.
Роняет лепестки югорский мак,
Со шконки слепошарый богомол
Во мрак вперяясь, тянешься во мрак
Седой, как лунь, скуластый, как монгол,
И там, во тьме, не кум, не фраера –
Спит теремок, ни низок, ни высок,
И золотарник золотом истек,
Блестит жемчужный хрящик осетра,
Не тюрьмы там, а юрты, солнцепек,
Там снег на полушалок твой, сестра,
Летит, напоминая Вифлеем,
И только карандашик послюни
Текут стихи – последние огни
Вдоль пристани, но кто мы и зачем?

С овцы паршивой шерсти рыжий клок
И тот не нужен им. Жирует хам,
А наш, дружок, окончен файв-о-клок,
И переоборудованный храм,
Дымит, словно мартеновская печь,
И всюду напоказ отцовский срам,
И не костьми, но пеплом нам полечь –
Там, на Донском, орел степной, сиречь
Казак, биологический отброс,
Бряцающий на лире друг степей,
Орлов, парящих по небу вразброс,
И недруг – сапогов и портупей.

Обол Харону – сталинский пятак –
Паромщику косматому обол,
А то, глядишь, посмотрит и за так
Перевезет: ведь гол ты как сокол,
Сам бывший плотогоном как-никак.

Под звездным частоколом санный путь
И, как нигде, огромная луна,
И женщина: Елена ли она,
Наталья ли? И звезды, словно ртуть,
Текут по чуду в перьях, и полна
Жар-птиц, чьи позабылись имена,
Коробочка твоя, югорский мак,
И, по ветру развеянный подзол,
Плывешь, таращась бельмами, во мрак,
И ад, поди, не горшее из зол.

Лубянку, невостребованный прах,
Припомни. И как там, на северах,
Как в Салехарде, мглистый окоем
Займется беглым перистым огнем.

Примечание: Салехард – последняя командировка Павла Васильева и именно там, в лагерях заполярья, он мечтал окончить свои дни, сидя во внутренней тюрьме на Лубянке и глядя сквозь решетку на снег и снегирей: «Снегири взлетают, красногруды. /Скоро, скоро на беду мою /Я увижу волчьи изумруды /В нелюдимом северном краю». Не пришлось. На волю передавали, что видели двадцатисемилетнего поэта, самого могучего из русских поэтов того времени, совсем седым, с выжженным папиросой следователя глазом и сломанным позвоночником, так что, по-видимому, в расстрельный подвал его пришлось тащить волоком. Сожжен в приспособленном под крематорий для «врагов народа» храме преподобного Серафима Саровского на территории нового кладбища Донского монастыря, пепел ссыпан в могилу невостребованных прахов.

 

Дорога на Старый Надым

Здесь шпалы облаками затекли
И нет границы неба и земли –
Одна лишь пустошь ягельного сна
И из пустого все не перельет
В порожнее курящегося льна,
Круговращаясь, птичий перелет.

За нитью нить слоится он, как бинт,
Сновидцами, глядящими сквозь лед,
Мытарств непроходимый лабиринт.
А наяву – под ношей облаков –
Желтеет насыпь, ночь белым-бела,
Нема, светла как девичий альков.
Играет ключ в овраге, но овраг
Здесь, за полярным кругом, не таков
Как все овраги всех материков,
И полуночник, вглядываясь в ров,
Не Бога видит в небе, а барак,
Замерзшие могильники костров,
Кукушкин лен, растущий абы как,
Июльской тундры жиденький покров.

Не до элегий как-то, не до саг.
В бездонных, бесконвойных, неживых
Пустотах на земле и в небесах,
Где вьюга – вой собак сторожевых.

Чертог Твой вижу, Спасе, Твой ковчег,
В нем нары на крови, на нарах снег,
Сквозь рваный свод сочится мерзлота
И кверху дном кружит Генисарет
Лодчонку, чья коробочка пуста.

А там, на дне, прозрачный на просвет,
Спит мертвый, весь в телегах, Вифлеем,
И кто-то под огнем, и глух и нем,
Ест голову свою. И слеп, как крот,
Молчит Гомер, воды набравши в рот,
Ну, а другой – другой наоборот:
– Все подпишу! И крутится фокстрот
По всей Москве, не верящей слезам.

Нарядное, с иголочки, метро
В потемках приоткрылось, как сезам,
Но мед, мешаясь с кровью, по усам
Течет, и всюду липко и мокро,
Мочала на колу и там и сям
Плывут по всем излучинам, осям,
Сквозь требуху сияет рыбий жир
И звезды, звезды-смоквы, как инжир,
Как град по перекресткам – скок-поскок.
И пуля-дура, если не в висок,
Летит тебе в затылок, пассажир.
Что ты забыл здесь? Пей томатный сок,
Иди сторонкой, дождь, идущий вкось.
Все сгинули. Лишь лиственницы скрип
Над быстриной, с обрыва. Или ось
Скрипит земная? Что это за тип
Там шастает? Олень, должно быть, лось…

Осетр и банка с паюсной икрой –
Зачем тебе художества сии
В столовой раскуроченной? На кой
Нам ворошить культурные слои,
С печурок этих снег сбивать клюкой,
Скворечник на поехавших столбах
Разглядывать, вздыхая день-деньской?
Все рухнуло. И мусор на столах.

Мосты и рельсы – что тебе до них,
Висящих сикось-накось на соплях
Незнамо где, как регулярный стих,
Как чей, уже не помню, млечный шлях?

Уходят в ягель доски-горбыли,
Ивняк, белея, зиждется впотьмах,
Заносит снег кобыльи корабли,
Просевший грунт еще заразных ям
И вот уже ни неба, ни земли,
Вот шпалы облаками затекли,
Оставив на помин лицейский ямб.

Но что нам эти косы, тот цветок
И тучки те жемчужные, старик?
Сознанья угасающий поток
Сковало льдом. Уже не только вскрик –
И всхлип немыслим. Канул в краснотал,
По льду растекшись кровью, тот квартал,
И только пустошь ягельного сна,
Страна забвенья, призраков страна.

Спит переименованный в Надым
Элизиум. Полярная луна,
Сова ли коченеет по-над ним
Прожектора ли выявился зрак
Бельмом в ночи – не все ли нам равно?

Но, может быть, и там веретено,
За нитью за нить сучит себе во мрак,
Скрипит как снег в предутреннем дворе
Скрипел когда-то? Может быть, и там,
Как утром в ноябре ли, в декабре
Сквозь мерзлое рядно оконных рам
Сочится свет, пьет масло фитилек
Лампадки, как сосет, синея, лед
Арктический заморыш-василек?

И длится, длится птичий перелет,
Над прорвою быльем заросших ям,
Где, как в потире хлеб Святых Даров,
Мы, верно, пропитались будь здоров
Сияньем, что течет по всем осям.

 

Переход

Не помню, был ли сладок он, не помню
Ни пепелищ родных и ни гробов
Отеческих, но не было огромней
Луны в окне общаги той, хоть что мне
Луна и самый зябкий из углов,
Какие согревали нас с тобою?

Тебя уж нет. Снесен, небось, и тот
Барак, но то безмолвье гробовое
Снегов и звезд нам было как исход
В масличный сад (картинка на обоях),
Где солдатня и стража, всякий сброд,
Трубящий рог и вытянутый рот
Иуды, что пришел для поцелуя…

И в молоко стрела моя уйдет,
Какую рифму здесь ни прицеплю я,
К плащу, что желт и едок, словно йод,
А если об огне, то аллилуйя
В сырых костях огонь Его поет.

Созвучия точнее не пролью я,
И вот он, дым отечества, плывет,
Но сладок ли? Так от кровопотери
Слабеешь и уже не разберешь,
Открылись ли таинственные двери
Иль попросту в беспамятство плывешь –
Как этот дым – к селениям пропащим
Где цепенел изгнанник-нищеброд
С волшебным фонарем своим ледащим.

Скажи мне, ад – предел Его щедрот?
Ответа нет. Но, кажется, обрящем
Мы там и этот сад и этот грот,
И в лунном, зыбком, стылом, шелестящем
Маслинами саду приобретет
Всяк родину свою, а вместе с нею
Все будет нам желанней и яснее
К земле обетованной переход.

 



Другие статьи автора: Кравцов Константин

Архив журнала
№3, 2019№2, 2019№1, 2019№4, 2018№3, 2018№2, 2018
Поддержите нас
Журналы клуба