Другие журналы на сайте ИНТЕЛРОС

Журнальный клуб Интелрос » Русская жизнь » №14, 2007

Евгений Клименко
Назад, к обновлению!
Просмотров: 4623

Патриарх Тихон. Москва. 7 августа 1923Поместный Собор 1917-1918 годов — событие поистине уникальное. Два века Церковь жила без Патриарха и без вдохновения. И вот в период революционного разброда она получает неожиданную возможность самоопределиться и встать на ноги. Все необходимые для этого решения в 1917-м были приняты. Но церковная революция остановилась, едва начавшись. Ей помешала другая — Октябрьская, большевистская, вполне мирская.

Об историческом значении этого события рассуждает игумен подворья Свято-Данилова монастыря отец Петр (Мещеринов).

— Открывшийся в конце семнадцатого года Поместный Собор принял много важных решений. Но революция не позволила претворить их в жизнь. Как вы считаете, оставил ли Собор, несмотря на это, какой-то след в истории русской Церкви?
— Это одно из главнейших событий в нашей церковной истории. Поскольку, помимо восстановления патриаршества, что само по себе чрезвычайно важно, Собор продемонстрировал доброе здравие и расцвет сил церковного организма. Для меня в нем важна попытка осмыслить современность с церковно-евангельской точки зрения.

— Современность, кстати, не давала о себе забыть. Если не ошибаюсь, когда выбирали Патриарха, за окнами были слышны выстрелы.
— Да, события разворачивались очень быстро, и участники Собора за ними не поспевали. Но все они сходились на том, что Церкви необходимо обновление.

— Какое?
— Прихожанин не должен смотреть на Церковь как на хранительницу замшелых обрядов, которые мало о чем ему говорят. Церковная жизнь должна соответствовать логике процессов, происходящих вовне. Это нужно Церкви не для того, чтобы подстраиваться под «дух мира сего», но чтобы в конкретной исторической обстановке выявить всю полноту христианской жизни.

— Перейду в запретный сослагательный регистр. Как бы обстояли дела Церкви, если бы не Октябрь?
— Если б Россия не вступила в Первую Мировую войну и не начался ура-патриотический угар, то продолжилось бы естественное движение в сторону конституционной монархии и патриаршества. Однако в обстановке военного развала большевики не могли не взять власть — она упала к их ногам.

— «Православие, самодержавие, народность» минус «самодержавие»?
— Если бы Николай не принял решение вступить в войну, так могло случиться.

— Почему Церковь не остановила революцию своим авторитетом?
— А был ли у нее авторитет, который позволил бы народу встать горой на защиту Церкви?

— Белинский говорил, что русский мужик суеверен, но не религиозен. Вы об отсутствии авторитета в этом смысле?
— Именно. Это и было основной задачей Собора — осознать, что народ-то, оказывается, не крещен и не просвещен. Ведь известно: когда в семнадцатом году в армии отменили обязательное причастие, только 10% личного состава пошли причащаться добровольно.

— А когда Церковь потеряла авторитет? При Петре? При Никоне?
— На такие вопросы нет простых ответов. Но до семнадцатого года страна интенсивно развивалась, и если бы не война — европеизировалась бы. И Церковь тоже. Но вышло по-другому. Практически большевики инициировали реакционные процессы в Церкви.

— Какие именно?
— Выдвинув концепцию «обновленчества», они совершили грубую подмену и заранее дискредитировали идею любого обновления. Теперь всякая попытка Церкви осмыслить что-либо с позиций адекватности времени немедленно подвергается уничтожающей критике как обновленческая. Логично было бы, чтобы Церковь в начале девяностых вернулась к решениям Собора и попыталась их воплотить. Но не хватило внутренних резервов. Я даже слышал в фундаменталистской церковной среде такое мнение: мол, есть промысел Божий в том, что революция перечеркнула решения Собора и оставила только патриаршество. Потому что остальное привело бы к ереси модернизма. Это, конечно, кощунственное мнение. Погибли миллионы: какой тут промысел?

— Ведь и сейчас решения Собора вызывают скорее академический интерес?
— В России строится неофеодальное общество, поэтому Церковь тоже нужна послушная. А Собор был направлен на демократизацию церковной жизни. Ведь творческий потенциал развивается только в условиях демократии.

— Обновление в духе идеалов ранней Церкви нельзя назвать православной Реформацией?
— В любой исторической реальности Церковь стремится выявить дух древности. Именно дух, не букву! Этим Собор и был занят. Это, конечно, не Реформация. Реформация — коренная ломка всей структуры, идеологии и даже догматики. А там речь шла про обновление.

— Это слово можно понимать слишком по-разному. Петр Первый на свой лад тоже обновлял Церковь.
— Петр не обновлял Церковь, а искал для нее нишу внутри государства, которое строил. Он сделал Церковь частью своего политического проекта.

— В девяностые была перевернута очередная страница истории, в том числе церковной. Сергианская модель перестала быть актуальной. Но и к решениям Собора Церковь не вернулась. И осталась без всякой опоры.
— Вы, как сейчас говорят, верно уловили тренд. Пока внутренних резервов для самоопределения у Церкви нет. Но идею обновления все равно надо отстаивать. Вот мы же, например, не служим на греческом, зачем-то Кирилл и Мефодий перевели службу на церковно-славянский. Они хотели, чтобы Священное Писание и богослужение были понятны людям. Вот и нам нужно двигаться в том же направлении.

— Католики на Втором Ватиканском соборе тоже перевели службу на национальные языки. Теперь многие жалеют об этом.
— С определенной точки зрения, это решение было правильным. Но выяснилось, что в Церкви много приверженцев внешней традиции, и нет никаких оснований оскорблять их, эту традицию разрушая. В обновлении нельзя доходить до крайностей. Не случайно теперь Папа Бенедикт XVI возвращает в обиход латинскую Тридентскую мессу. Для нас, я полагаю, лучший вариант — разнообразие. В больших городах должны быть приходы и славянского, и русского языков. Кто хочет, поет знаменным пением, кто хочет — партесным… Надо, чтобы в определенных церковных рамках каждый человек выбирал по себе. И то, и другое, и третье — все Традиция.

— Сергианство совсем не актуально сегодня?
— А что такое сергианство по сути? Сервилизм. Подчинение Церкви светским властям. Безусловное одобрение всех политических решений, даже если эти решения и далеки от Евангелия Христова. Это и сейчас наблюдается. Надо, чтобы вызрели новые ресурсы, появились новые люди. Это происходит, но крайне медленно. Православная Церковь в течение 1700 лет жила в симфонии с властью. Переломить эту тенденцию за два десятилетия невозможно. Несколько лет свободы показали, что Церковь к этому не готова. Она начинает или заниматься коммерцией, или искать нового симбиоза с государством.

— Но церковный «демос» очень разный. Кто-то после причастия молчит до вечера, а кто-то голосит, требует, например, канонизировать Ивана Грозного.
— Это большая проблема, вы правы. Вот поэтому сейчас и не собирается Поместный Собор. Священноначалие исходит из того, что если его собрать, то можно спровоцировать кликушеские страсти: вопли против ИНН, за канонизацию Грозного царя, за восстановление монархии, всякие радикальные восклицания в духе известного письма епископа Диомида. Так что лучше пока, чтобы решения принимал архиерейский Собор. Архиереи, как правило, люди более церковные, образованные и вменяемые.

— Почему в 1917 году мирянский активизм был сравнительно безобиден, а теперь стал таким агрессивным?
— В 1917 году у нас был народ. А потом народа не стало: лучшую его часть физически уничтожили, остальным — в массе своей — привили страх и холуйство. Сегодня есть население, но нет народа, поэтому так печально обстоят дела. Ведь сегодня дай населению волю, оно и президента пожизненно назначит. В истории страны были и трагедия, и фарс, теперь начался трагифарс. Эти восторги ткачихи или прачки на съезде заставляют подозревать, что у людей отшибло мозги. Вместе с исторической памятью и элементарной нравственностью. Так что состояние умов — вопрос вовсе не церковный, а общественный. Просто на Церкви все отражается.

— Как вы думаете, в выборе Патриарха Тихона был провиденциальный смысл?
— Бесспорно. Не знаю, как бы повел себя владыка Арсений (Новгородский), но в том, что владыка Антоний (Храповицкий) наломал бы дров, не сомневаюсь. К счастью, Патриархом стал человек, у которого было идеальное чувство церковности. Он понимал, что Церковь не от мира сего, и брал на себя ответственность за примирение с властью. То, что Церковь выжила, — в большей степени заслуга Патриарха Тихона, нежели Патриарха Сергия.

— Декларация Сергия разве не подытожила усилия Тихона?
— Главное совсем не Декларация Сергия, она, видимо, была неизбежна. Главное — дух соглашательства, который он принял. Да, они с Тихоном вели в чем-то сходную политику. Но трудно представить, чтобы Тихон согласился лишать архиереев кафедры, когда власть не хотела своими руками снимать неугодных иерархов. Скажем, Митрополит Кирилл (Казанский), когда его склоняли к участию в церковной чистке, отказался и поехал в ссылку. А Сергий — нет. В апреле 1934-го Синод, который собрал вокруг себя митрополит Сергий, присвоил ему титул Блаженнейшего митрополита Московского и Коломенского (то есть фактически титул главы Русской Церкви), в то время как законный глава Церкви, местоблюститель св. митрополит Крутицкий Петр был в заключении, никто его не низлагал, а митрополит Сергий формально являлся лишь его заместителем. Я могу понять, когда на пресс-конференции перед иностранными журналистами митрополит Сергий говорил иностранцам, что «у нас нет гонений на Церковь» — это было сделано вынужденно, под угрозой расстрела всего епископата. Но узурпировать внутрицерковную власть большевики от митрополита Сергия не требовали — до титулования им тогда не было никакого дела. Еще пример. В день рождения Совет по делам религий подарил Сергию часы. Казалось бы, прими подарок, поблагодари — и все. А он попросил, чтобы на часах было выгравирована дарственная надпись. Это говорит о том, что он внутренне принял систему, сломался. Кстати, в 1926 году русский епископат пытался заочно выбирать Патриарха при помощи записок. Но этот заговор раскрыла ЧК. Одним из зачинщиков был митрополит Сергий. Его посадили в тюрьму, потом еще раз; видимо, тогда его и сломали. После второго ареста появилась Декларация.

— А как сегодня относиться к тому, что РПЦЗ считала себя преемницей Собора, согласно указу патриарха Тихона от 7/20 ноября 1920 года?
— По-разному можно относиться, но сейчас произошло объединение Церквей, и вопрос по существу снят. Теперь все юридические шероховатости исчезли, «яко не бывши».

— А кого можно назвать преемником духа Собора?
— Как ни странно, я бы назвал Солженицына и его «Архипелаг ГУЛАГ».

— Почему? Это же не богословие.
— Безусловно. Но духовное преображение автора — «жить не по лжи», «один в поле воин» — созвучно преображению Церкви, которое начиналось в семнадцатом году, но было прервано. У Солженицына подлинно христианская позиция — во что бы то ни стало отстаивать правду.

— Это скорее дух христианства катакомбного периода.
— Ну, скорее эпохи гонений на первых христиан. Ничего удивительного, в СССР эти гонения повторились. Но сегодня у Церкви другие искушения. Не менее серьезные.

Архив журнала
№13, 2009№11, 2009№10, 2009№9, 2009№8, 2009№7, 2009№6, 2009№4-5, 2009№2-3, 2009№24, 2008№23, 2008№22, 2008№21, 2008№20, 2008№19, 2008№18, 2008№17, 2008№16, 2008№15, 2008№14, 2008№13, 2008№12, 2008№11, 2008№10, 2008№9, 2008№8, 2008№7, 2008№6, 2008№5, 2008№4, 2008№3, 2008№2, 2008№1, 2008№17, 2007№16, 2007№15, 2007№14, 2007№13, 2007№12, 2007№11, 2007№10, 2007№9, 2007№8, 2007№6, 2007№5, 2007№4, 2007№3, 2007№2, 2007№1, 2007
Поддержите нас
Журналы клуба