Другие журналы на сайте ИНТЕЛРОС

Журнальный клуб Интелрос » Русская жизнь » №18, 2008

Тень алоэ
Просмотров: 1978

Когда в нашей коммуналке появился затхлый, тленный запах и у двери соседней комнаты поставили на попа неказистую крышку гроба, я не мог испугаться смерти. Я понимал, что сосед умер, что его больше не будет, что он никогда больше не станет бриться на кухне, размазывая жирную пену по щекам своим заскорузлым помазком. Я понимал, что произошло событие невеселое, но не мог же я примерять его на себя? Мне было четыре года, и была пыльная весна. А летом я узнал, что моя смерть возможна. Я повесился. Не от горя, а ради удовольствия. Чтобы подольше повисеть на дачном турнике, не держась руками, я привязал себя к нему за шею нетолстым резиновым шлангом. Какое неведение об основах безопасности жизнедеятельности! Тогда я еле выкарабкался обратно на чурбан, с которого отправился в это недолгое и несчастливое висение. Красная полоса вокруг горла держалась еще несколько дней. Зато я уж точно понял, что смертен.

Вот страх зубного врача — он самый пронзительный. Но и он возникает не сразу. Это сначала молочные зубы должны выпасть, а потом коренные прорезаться, а потом начать гнить, чтобы в школьном зубном кабинете врачиха, рассверлив зуб, торжествующе полезла в самую его глубину своей иголкой с крестиком на конце. Без наркоза, разумеется. Первый оборот иголки обещает едва ли не наслаждение — зато какой болью ударяет второй!

Боялся ли я темноты в детстве? Самой темноты — пожалуй, нет. Но вот одного предмета в темноте — боялся. Самого невинного при свете дня и самого опасного в темноте. Это было растение. Алоэ. Днем оно давало целебный сок для нужд доморощенной медицины, а ночью, под влиянием ядовитого света с улицы, оно распускало свои когтистые щупальца, охватывая ими стену и потолок. Я так хорошо запомнил этот страх, что много позже написал о нем вот такие стихи:

Дивный остров Лемурия тем знаменит,
Что на нем обитают лемуры, на вид —
То ли кошки, то ль совы, а все же —
На людей они чем-то похожи.

Дивный остров Лемурия тем знаменит,
Что на нем целый день соловей голосит,
Завезенный каким-то пиратом, —
Тенорком голосит виноватым.

Что за остров Лемурия! В нетях ветвей
Ни клыкастого тигра не встретишь, ни змей,
И вулканы лежат в летаргии,
И полночные страхи — другие.

Ты усни, и тебя не встревожат во сне
Даже тени алоэ на белой стене,
Даже поздние таксомоторы
Да на кухне грошовые споры.

И все-таки, когда я думаю о самом первом своем страхе, мне настойчиво приходит в голову нечто иное. Это страх обознаться. Он преследовал меня очень долго. Каждый бывший со мной случай обознатушек огненным пятном горел в моей памяти. Перепутал двоюродную сестру с дочерью соседки — ужас же, правда? Я и сейчас по привычке не тороплюсь узнавать голоса по телефону или подходить в толпе к людям, которых вроде бы распознал в лицо. Мало ли — бывают похожие лица, неотличимые голоса. Нельзя быть ни в чем уверенным.

Если в жизни не хватает страха, его можно набраться в искусстве. Самый первый фильм, который я посмотрел в кино, был по совпадению очень страшным, и ничего страшнее я с тех пор не видел. Это был «Всадник без головы», мне было шесть лет. Само по себе отсутствие головы у человека было непривычной для меня идеей, а уж когда силуэт безголового всадника проплывал на фоне гор и простодушные жители Дикого Запада кричали: «Дьявол!» — тут несколько кошмарных ночей впечатлительному ребенку было обеспечено. Тем более — это был кинотеатр «Союз» в Малаховке, а по малаховским дачам ходили разные слухи. Например, что одна девочка пропала из дома, а через три года родители нашли в лесу ее тело — разумеется, без головы. Или голову — но без туловища.

А потом эти страхи начинают проходить. И вот мне уже звонит работодатель, а я его принимаю за однокурсника и фамильярно говорю «привет» вместо какого-нибудь «здравствуйте». И — ничего, не краснею удушливой волной, не вешаю трубку в панике. А через месяц он опять звонит, и я опять его путаю. Как с гуся вода. Смотришь «фильм ужасов» — и подсмеиваешься, вместо того чтобы дрожать мелкой дрожью: это же кино, всего лишь кино, да еще и коммерческое. Ужас перед стоматологом отваливается вместе с самими зубами: все меньше нужно лечить, все больше протезировать, а в протезировании нет тайны, рождающей страх, нет вторжения в живую святыню. Есть работа над чем-то фактически мертвым в тебе, и это тоже коммерция, just business; если и боишься чего, то разве только того, что денег не хватит. Когда этот страх прошел, я написал:

Уже зубного не боюсь,
уже бестрепетно смотрю
в соседний, светлый кабинет,
где принимает Доктор Смерть
в простых учительских очках.

Страх смерти в полной мере созревает к совершеннолетию. Тогда-то и начинаешь обмирать бессонными ночами, страшась унылого факта конечности своего бесценного и уникального существования. В двадцать лет кажется, что этот страх обязательно будет с годами обостряться, и боишься не только самой смерти, но еще и этого якобы неотвратимого нарастания страха. Но приходит тридцать или тридцать пять лет, и удивляешься, обнаружив, что страх ощутимо убывает. Это происходит по разным причинам. Например, страх за себя очень хорошо изгоняется детьми. Дети — это один большой, нерасчлененный ужас, перед которым всякий страх за себя бледнеет и меркнет. Уже во чреве матери ребенок становится источником страха: он ведь может родиться мертвым или неполноценным. Затем — страх, что нашего ребенка перепутают в роддоме: здорового и умного поменяют на глупого и больного. Благополучно оказавшись дома и начав расти, ребенок может выпасть из кроватки, изувечиться или покалечиться самыми разнообразными способами. И это рождает страх, постоянный страх. Но это и избавляет от страха. Идя с ребенком по улице, понимаешь, что без колебаний отдашь жизнь, чтобы его спасти.

И потом, со смертью смиряешься, сживаешься. Чем отчетливее видно ее лицо, чем меньше она — тревожный миф о неизвестности и чем больше — реальная медицинская перспектива, тем охотнее принимаешь ее в качестве партнера, с которым можно поговорить и даже договориться — в пределах разумного и возможного.

Сестренка смерть, мы вновь остались дома
и пустоту разделим пополам.
Рассчитаны на сено и солому,
домашние исчезли по делам.

Не разберешь, весенний или зимний,
огромный день уставился в окно.
Ты мне теперь всего необходимей —
останови свое веретено.

Поговорим о грециях и римах,
согреем чай, отыщем пастилы
и до прихода хрупких и любимых
посуду перемоем и полы.

Мне немного жаль страхов, оставленных позади. Они были очень человечные, эти страхи. Их не заменят скучные бытовые опасения и паранойи взрослого человека: не запер дверь квартиры, не выключил плиту, не закрыл кран. Главный-то страх вынут, как нерв из зуба. В сорок лет, когда человек каждую минуту может узнать, что жить ему осталось несколько месяцев, когда, как говорят, «если у вас ничего не болит, то вы умерли», чувствуешь себя камикадзе, несущимся в своей торпеде навстречу вражескому кораблю — и уже как будто обжившимся в ней. И хотя нет надежды ни на лекарство от всех болезней, ни на Бога, который спасет, и выхватит из огня, и отфутболит в жизнь вечную, нет и страха. Будь что будет. Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Но не страшно ли не бояться? Иногда — страшно.

Архив журнала
№13, 2009№11, 2009№10, 2009№9, 2009№8, 2009№7, 2009№6, 2009№4-5, 2009№2-3, 2009№24, 2008№23, 2008№22, 2008№21, 2008№20, 2008№19, 2008№18, 2008№17, 2008№16, 2008№15, 2008№14, 2008№13, 2008№12, 2008№11, 2008№10, 2008№9, 2008№8, 2008№7, 2008№6, 2008№5, 2008№4, 2008№3, 2008№2, 2008№1, 2008№17, 2007№16, 2007№15, 2007№14, 2007№13, 2007№12, 2007№11, 2007№10, 2007№9, 2007№8, 2007№6, 2007№5, 2007№4, 2007№3, 2007№2, 2007№1, 2007
Поддержите нас
Журналы клуба