Другие журналы на сайте ИНТЕЛРОС

Журнальный клуб Интелрос » Русская жизнь » №18, 2008

1913
Просмотров: 2018

 
Знаменосцы сводного отряда пловцов на физкультурном параде. 1920-е

Москва, я люблю тебя!

Однажды Надя почувствовала, что ее раздражает, когда ругают Москву. Она не сразу поняла, с чем именно это связано. И уже точно понимая — с чем именно, не могла себе в этом признаться.

Долгое время она была вынуждена соглашаться с претензиями к Москве. Потому что надины друзья любили ругать Москву. Она была уверена в том, что ее друзья прекрасные люди. Иногда она говорила о них, ну и вообще обо всех, кто ей нравился, — «правильные люди». Надя не решалась спорить со своими друзьями еще и потому, что она несколько раз слышала, как хвалят Москву. Это было ужасно! Ужасны были эти похвальные слова о Москве, и ужасны были сами люди, хвалившие Москву. Взять хотя бы эту песню Газманова. Она всегда заставала Надю врасплох на Ленинградском вокзале. Газманов вероломно падал откуда-то сверху и мучил, насиловал ее, когда она в мечтах, мыслях, с тихой улыбкой брела по перрону навстречу Петербургу. В это трудно поверить, но несколько раз, на особенно почему-то нестерпимых для нее словах этой громкой песни — «проходит летопись време-е-е-е-н», Надя роняла сумки на перрон. Руки ей были нужны для того, чтобы заткнуть уши. Всякий раз в такие моменты ей на подмогу приходил какой-нибудь симпатичный молодой человек, поднимавший сумки с земли: «С вами все в порядке?» — «Да-да, все нормально. Спасибо, извините», — Надя опускала глаза и никогда не принимала предложение донести багаж до вагона. Обида за Москву, за то, что у этого города такие певцы, переполняла Надю, не оставляя места никаким другим чувствам. Но и хулители Москвы больше не нравились Наде.

Ей стало казаться, что когда ее правильные друзья начинают говорить о Москве, в них как бы сразу заканчивается, обрывается все остроумие, великодушие и доброта.

Надя понимала, чем Европа лучше Москвы. Она не принадлежала к тому типу русских людей, которые фыркают на выходе из галереи Уффици: «Ну и что тут такого? Ну и где тут Эрмитаж?» Она знала, что спагетти с соусом «барилла» не могут стоить 15 евро. Что в Москве рестораны никогда не угощают лимончелло и официанты никогда не скажут тебе: «Да ладно, в другой раз принесете эти 30 рублей».

Надя очень любила Европу, можно сказать, была предана ей. Она специально выбрала себе такую работу, чтобы часто ездить туда — Надя занималась пополнением западноевропейской секции очень крупной московской антикварной лавки. К тому же Надя часто навещала свою сестру, которая жила с непутевым мужем и ребенком в Козенце — красивом, грязном, живом и безнадежном городке на самом юге Италии, знаменитом главным образом тем, что здесь почему-то решила умереть испанская королева.

В сущности, у Нади были все шансы повторить судьбу своей сестры. Надина красота имела какое-то чрезвычайно приветливое, уютное, что ли, свойство. Видя ее, самые робкие мужчины делались храбрецами. Так что если она заходила одна в кафе или садилась на скамейку в парке, к ней непременно быстро пристраивался какой-нибудь мямля. Данный мужской типаж безошибочно распознавал ее великий дар — умение слушать и сопереживать.

И Надя слушала эту историю. Историю лысеющего холостяка, который не ту профессию выбрал, не в ту дверь заглянул, не от того получил рекомендательное письмо, и теперь живет с родителями, получает 700 евро и клянет Берлускони, который уничтожил социальную справедливость.

Надя не избегала этих исповедей, она даже заставляла себя думать, что нисколько не устает от них. Она, разумеется, знала и другую Европу — сытую, довольную, веселую и даже мужественную. Но отчего-то она забывала о ней, когда возвращалась в Москву. Странно, но по приезде в душный, пасмурный, задыхающийся в пробках город, она чувствовала эйфорию, как будто вырвалась на простор. Она видела перед собой город, над которым не висит предопределение, где еще ничего не прожито, город, где каждый день возможно начинать новую жизнь. По-настоящему вольный город.

В тот день Наде казалось, что сейчас думать или говорить плохо о Москве невозможно. Город был так красив в этой теплой позолоте осеннего света. Только что вернувшаяся из европейских странствий, исполненная внезапной любви и благодарности к Москве, Надя шагала сквозь этот свет на встречу с друзьями в «Солянку». Первое, что она услышала, едва переступив порог любимого клуба и еще не успев со всеми расцеловаться: «Совершенно не понятно, как после всего этого московским говном питаться». Надя вздрогнула и замерла, хотя она, конечно, не первый раз в жизни слышала что-то подобное.

— Митя только что из Вьетнама. Много впечатлений, — шепнула Наде подруга.

— И вот ведь, что за земля такая, если через нее ни китайцы не прорастают, ни вьетнамцы. На весь город не больше пяти аутентичных кафе восточной кухни, — продолжал как бы в потолок говорить Митя, развалившись на диване.

— Митя, а почему ты не остался там, где китайские кафе произрастают десятками тысяч? — Надя залпом выпила бокал вина. — Ну правда? Ты же ведь мог спокойно делать там свои заказы. Их было бы, может быть, меньше. Но во всяком случае, ты не питался бы московским говном. Ризотто, пожалуйста, — крикнула официанту Надя.

Митя повернул голову в сторону Нади.

— О-о-о. Похоже, калабрийцы совсем измучили тебя жалобами на жизнь.

Весь день Надя ничего не ела, и она сразу же почувствовала, как вино сильно дало в голову.

— Мне думается, у калабрийцев куда больше оснований жаловаться, чем у тебя. У них нет возможности сравнивать свою еду не только с вьетнамской, но даже с миланской.

— Им нет нужды сравнивать свою еду с миланской, потому что их собственная еда почти ничем не хуже.

— Ты, сидя в Москве, это знаешь. Калабрийцы — нет. Тебе не нравится московская еда после вьетнамской. Но гораздо хуже, когда жизнь — говно при хорошей еде.

— А в какой-нибудь верхневолжской или южносибирской Калабрии жизнь, конечно же, мед.

— Не мед. Но ты можешь, по крайней мере, уехать в Москву, если тебе плохо живется в Южной Сибири.

— А калабриец может отправиться в Милан или Нью-Йорк.

— Нет, не может. Его не ждут в Милане. Там для него нет мест. И Нью-Йорк... Когда ты последний раз был в Нью-Йорке? Это уже больше не всемирный приют. Сегодня калабриец отправится скорее в Москву искать счастья, чем в Милан или Нью-Йорк.

— Боже, бедная Надя. До чего ты договорилась. Москва ждет не дождется твоего калабрийца.

— Его никто не ждет. Но для него здесь найдется пространство. Как нашлось для тебя, Митя, и для меня. Стать москвичом, значит стать частью мира. Мы тут в «Солянке» можем сравнивать Вьетнам и Калабрию. Ты же любишь Нью-Йорк? Почему же ты не признаешь, что в Москве сейчас больше свободы и возможностей, чем в самом Нью-Йорке?

Все смотрели на Надю, включая официантку, прижавшую к бедру поднос с остывшим ризотто.

Россия, вперед!

Олег лежал на диване и, как положено человеку, переживающему тяжелое похмелье, пытался в деталях восстановить картину вчерашнего вечера. Ну и ночи. За вечером еще ведь случилась ночь. Олег напивался редко, и когда это происходило, он презирал себя.

На этот раз у Олега были некоторые основания не только презирать себя, но и, возможно, даже удавиться от стыда. Ведь в эту ночь он совершил то, чего никогда прежде не делал, чего он, прямо скажем, всю жизнь избегал: обнимался с незнакомыми людьми, плясал на крыше автомобиля, искупался в фонтане, совершил короткое любовное упражнение с первой встречной, а также самое важное и немыслимое для него в этом списке — кричал: «Оле-оле-оле-оле, Росс-ия-впе-ред!». Прежде Олег использовал эту речевку исключительно в ироническом контексте, когда пересказывал сцены с участием чуждого ему человеческого класса.

Однако удивительным образом стыд теперь совсем не душил Олега. Стыд совершенно отступал перед изумлением. Олег вспоминал не только вчерашний вечер, он расследовал свою жизнь. И чем дальше, тем смешнее ему становилось. Будто он не свою жизнь вспоминает, а читает пародию на русский роман воспитания. Олег хихикал, хотя его и слегка тошнило.

Событием, заставившим Олега кричать невозможные слова и совершать немыслимые действия, была победа сборной России по футболу над Голландией в четвертьфинале чемпионата Европы.

Не то было смешно, что Олег не верил, что такое может когда-нибудь случиться. А то, сколько сил он потратил, чтобы внушить это неверие окружающим.

Убежденность, вмещавшаяся у большинства в одну фразу — «А, наши все равно никогда ничего в футбол не выиграют» — долгое время была призванием и в некотором смысле искусством Олега. Он много лет служил спортивным критиком. И не без основания считал себя первым спортивным критиком. Хотя бы в том смысле, что его заметки о футбольных матчах меньше всего были отчетами о том, кто, когда и какой ногой забил гол. Олег называл свои статьи «рецензиями», в которых обнаруживалось демонстративное равнодушие к результату матча. Он мог запросто обругать победившую команду и возвысить до небес проигравшую.

Его коронным приемом было — не лишенное литературной ловкости высмеивание и унижение российского футбола, вызывавшее приступы ярости тысяч и громкие аплодисменты нескольких десятков его персональных почитателей. Олег подробно разработал теорию о товарном бытовании современного футбола и утверждал, что болеть за российские команды — это так же противоестественно, как ездить на «Жигулях», имея возможность купить «Мерседес». Он называл постыдной провинциальной слабостью желание болеть за парней из своего двора в эпоху, когда футболом правят транснациональные корпорации, вроде «Реала», «Манчестер Юнайтед» и «Милана».

Несколько лет назад Олег оставил профессию спортивного критика, посчитав свою миссию выполненной.

И тут же русский футбол, словно освободившись от попечения своего самого строгого критика, пошел в гору. Если победа ЦСКА в Кубке УЕФА трехлетней давности выглядела чистой случайностью, то разгром «Баварии» «Зенитом» он встретил бурными возгласами у телевизора. Ну а уже после победы над Голландией полез в фонтан.

Многое, очень многое впечатляло Олега в этих победах, но он понимал, что этим купанием и братанием с народом он обязан не только Хиддинку и Аршавину. Что-то подготавливало это безумие. И Олег вдруг догадался — что.

С некоторых пор он стал внимательно просматривать первую полосу газеты «Ведомости». Странные, незнакомые токи пробегали снизу вверх к шейному позвонку, когда он натыкался на сообщения следующего содержания: «По темпам роста пользователей интернета Россия занимает первое место в Европе», «Россия занимает первое место в мире по уровню зарплат топ-менеджеров в крупных компаниях», «К 2020 году Россия будет третьей в мире по объему иностранных инвестиций» и т. д. Это смотрелось особенно убедительно на первой странице издания, чья четвертая страница неутомимо борется с властью и беспрестанно возмущается глупостями пропаганды.

Не особенно вникая в контекст этих триумфальных сводок и прогнозов, Олег внимал им, как музыке. Ему слышался ритм железного марша. Этот марш приятно преследовал его повсюду — в миланском магазине перчаток, где девушка по-русски помогала ему определится с цветом и фактурой. В лондонской гостинице, где его так коряво, но так старательно приветствовали на русском.

Олег без сожаления, даже с каким-то ликованием сознавался себе в том, что этот ток вдоль хребта, это довольство при звуках ломаной русской речи — пробуждающееся национальное чванство. Всемирное и на самом деле наднациональное свойство подданных больших и жиреющих стран. Здоровое чувство, напрочь лишенное быдлятства русского патриотизма 90-х и дешевой, ценой в жвачку гордости советского загранкомандировочного.

Теперь Олег смиренно стоял в очередях на паспортный контроль с соотечественниками. Ему чудилось, что граждане РФ держат спину в этой очереди как-то прямее, чем прежде. И что теперь штампы в русском паспорте в связи с этой новой русской осанкой проставляются быстрее. Олегу даже нравилось встречать соотечественников за границей, беседовать с ними. Прежде он их стеснялся и считал лучшей рекомендацией какого-то места — «там нет русских».

В общем, Олег, сам того не ведая, был готов отпраздновать вместе с народом эту великую, по-пушкински красивую победу. Да-да, Олег обнаруживал в этих ребятах, перепинавших голландцев, родство с гением Пушкина. А ведь еще подростком он морщился и даже пару раз вступал в рискованный спор с учительницей литературы, когда она называла Пушкина «народным поэтом». Олег был убежден — все гениальное существует как исключение, произрастая прекрасным цветком среди глупых лопухов. Но с этой победой он вдруг не просто понял, что имели в виду гражданственные русские мыслители XIX века, когда называли Пушкина «народным гением», но вынужден был принять эту формулу. Олега забавляла мысль, что его давнюю убежденность вмиг отняли люди, которые даже не читали по своей воле Пушкина. Ну разве что Аршавин.

Олег поднялся с дивана и вышел в коридор. Там висел его щегольский клетчатый пиджак. Олег надел его вчера по случаю оперы, в нем же смотрел футбол и праздновал победу. На спине пиджак был в разводах. При приближении выяснилось, что это следы рвоты.

«Тридцатая любовь Марины какая-то», — хмыкнул Олег и побрел принимать душ.

Эммануил Евзерихин. Северный речной порт. Москва. 1938

Слава России!

Влад и Петр сидят на бортике бассейна гостиницы Four Seasons и смотрят вдаль на ночное море. Между Владом и Петром стоит почти опорожненная бутылка виски и два стакана. Несколько часов назад в Каннах закончилась презентация крупного девелоперского проекта в Краснодарском крае. Влад и Петр два месяца готовили ее. Влад уже давно хотел пойти спать, но Петр не отпускал его.

— Я не понимаю, зачем все это нужно было?

— Чего?

— Ну вся эта великорусская дипломатия.

— Чего?

— Ну это. «Периньон». Зачем было людей топить в «Периньоне»? Пичкать их, б...дь, иранской икрой. Иранской! Потом б...и откуда-то нарисовались. Зачем выставку строительных проектов во Франции превращать в бл...ник с фейерверком? Зачем?

— Да ладно тебе...

— Ну чего. Все, что мы с тобой готовили, на х... пошло.

— Перестань. О чем ты говоришь?

— Ну что это за девяностые, нах. Какие инвестиции, в п..., после таких банкетов!

— А нам не нужны инвестиции.

— А что нам нужно?

— Мозги. Умения. Навыки. Нам, правда, не нужны инвестиции. Приходите к нам с инвестициями — это так говорится, ради вежливости. У нас до х... бабок, мы кого угодно кэшем забомбим. Нам мозги нужны. Россия — такой недоросль, здоровенный детина с горящими глазами и отменной эрекцией. Мозгов только нет. Ты же болельщик. Посмотри, что произошло, когда чистые мозги в наш спорт вкачали — сразу же выигрывать начали.

— Я-то думал, что мы сильны мозгами как раз. В Силиконовой долине много наших.

— Вот именно — в Силиконовой долине. Нужно делать то, чем последние 50 лет занимались американцы — скупать мозги и умения. Любыми средствами и за любые деньги. То, что сегодня Сергеич устроил с икрой и бл...ми — не быковство никакое. Нормальный расчет. Профессионалы больше всего любят деньги. И вот приходят они сегодня на наш банкет, и что они видят — икра, 95-й «Периньон», — значит, ребята хотят показать, что у них есть деньги. Сигнал принят. Это самый действенный способ известить профессионалов, что для них есть хорошая работа. У нас преимущественное право выбора на профессионалов перед теми же китайцами. У нас телки п...ые. Свобода нравов, какая Америке и Европе не снилась. Командировка в Москву — это дико круто. Круче, можно сказать, не бывает.

— Ну ладно, утешил.

— Нет, правда. Сейчас у нас такой 1913 год на дворе. Только без гнили в виде многопартийной системы. Нам по всем фронтам сейчас прет. У нас реальные шансы через 10 лет устроиться в первой тройке. Нам бы только не про...ть ситуацию. Не ввязаться в какую-нибудь мелкую, региональную х...ю.

— Гляди-гляди, какого зловещего цвета эта полоска света на востоке. Рассвет похож на закат!

— Символист, бля. Давай допьем, что ли, да пойду я спать. Слава России!

— Слава России!

Архив журнала
№13, 2009№11, 2009№10, 2009№9, 2009№8, 2009№7, 2009№6, 2009№4-5, 2009№2-3, 2009№24, 2008№23, 2008№22, 2008№21, 2008№20, 2008№19, 2008№18, 2008№17, 2008№16, 2008№15, 2008№14, 2008№13, 2008№12, 2008№11, 2008№10, 2008№9, 2008№8, 2008№7, 2008№6, 2008№5, 2008№4, 2008№3, 2008№2, 2008№1, 2008№17, 2007№16, 2007№15, 2007№14, 2007№13, 2007№12, 2007№11, 2007№10, 2007№9, 2007№8, 2007№6, 2007№5, 2007№4, 2007№3, 2007№2, 2007№1, 2007
Поддержите нас
Журналы клуба