Другие журналы на сайте ИНТЕЛРОС

Журнальный клуб Интелрос » Русская жизнь » №6, 2007

Дмитрий Ольшанский. Волга и Вертер
Просмотров: 2147

Вынужденное путешествие

Мрачно осветились мутные воды Волги. Проступили очертания барж и пароходов у пристаней. Высоко над рекой, над железом крыш появились — громада элеватора, острый шпиль лютеранской кирки, белая колокольня женского монастыря. Погасло. Тьма.
«Хождение по мукам»

Алеша решился бежать в Самару по трем причинам.
Первая: он случайно подслушал на Сухаревке разговор о поезде, который до сих пор ходил туда каждую субботу. Высохший, сморщенный господин, расстеливший прямо на земле скатерть и торговавший с нее не первой молодости сапогами и галошами, настойчиво объяснял и без того напуганной покупательнице, где находится Рязанский вокзал, и как срочно ей придется выехать, «а то будет поздно, поздно!».
Причина вторая: там жила тетка, у которой он еще мальчиком, вместе с родителями, был задолго до войны.
И последнее: он чувствовал, что оставаться в Москве ему уже нельзя.
Александровское училище сдали третьего ноября к полудню, и в следующие два часа юнкеров, под неожиданно бодрым и ловким конвоем набежавших «товарищей», выводили на площадь, в сторону Большой Молчановки. Выйдя из здания, Алеша тщетно пытался готовить себя к самому страшному, силился представить, как это будет — прямо сейчас. В спину толкали, но он успел заметить, как в него прицеливается жизнерадостный, похожий на шофера великан в черной кепке. Если я остановлюсь, ему будет проще убить меня первым же выстрелом. Но вместо приказа он услышал одну неразборчивую брань старухи, лежавшей на ступенях храма Тихона. Брысь! — рявкнула она на него, как на зазевавшегося кота, а дальше было что-то про офицеров. Он вздрогнул и прибавил шагу.
На изрядном расстоянии от толпы их тихо распустили по домам.
alt Первые две недели Алеша прятался у приятеля на 1-й Мещанской, хотя ежедневные хождения на рынок, прогулки по двору и особенно пререкания с дворником были худой конспирацией. Затем он перебрался в Сокольники, к самому краю парка, где едва не одичал на холодной и ветхой даче, невеликую обстановку которой можно было постепенно распродавать. Там его застал Новый год. Наконец, после Крещения он оказался в углу каким-то чудом не обобществленной квартиры на Москворецкой, в третьем этаже бывших меблированных комнат дома Базыкина. Хозяева еле терпели его, но облавы шли уже полным ходом, и выставить Алешу за дверь означало уничтожить его в ту же секунду. Это понимали все, даже ежедневно митинговавшая на Красной площади интернационалистка-кухарка.
Липовые документы он купил в феврале, возле запертого и заколоченного живорыбного трактира. Их всучил ему говоривший с каким-то непостижимым акцентом советский чиновник, нелепо сочетавший барскую, ленивую шубу с манерой воровато оглядываться — то на реку, за которой молчал вымерзший Балчуг, то в начало улицы, где вроде бы показался автомобиль. Из выданной бумаги следовало, что Алешу зовут Егор Федотов, что он командируется куда-то в Красно-Волжский укрепрайон («Все точно так, как ви просили», — предательски шептал тот, в шубе) вплоть до особого распоряжения, а еще была плывущая вбок печать и подпись, стертая до неразличимой кляксы. Бумага буквально кричала о том, что ее подделали; впрочем, Алеша так же мало заботился об этом, как и о том, что менее всего похож на Егора, посланного укреплять район. Весь мир вокруг него в последние месяцы был явно фальшивым, так что же теперь, заботиться о подлинности дурного сна? Ему поверят как-нибудь.
На Рязанском вокзале пахло дегтем и горелой резиной, непрерывно грузились и выгружались галдящие эшелоны. «Домой едем, в сено ляжем!» — кричал в пустоту плюгавый спаситель Республики явно из нижних, давно отмененных чинов, отчаянно размахивая в воздухе чем-то похожим на отрезанный собачий хвост. Кое-как обходя спящих ли, мертвых, но по-прежнему устилавших собой каменное дно вокзала граждан, Алеша все-таки пробрался на перрон. Часовой у вагона вертел его документы в руках так, словно бы они на его глазах были извлечены из корзины с мусором. Молча, неохотно пропустил.
Нечего было и думать о том, чтобы лечь и заснуть или хотя бы сесть на грязную полку. Хорошо хоть по коридору с тех пор, как они тронулись, никто не ходил, и некому было приставать с разговорами и знакомиться «запросто». Рыжий, с веснушками солдат, устроившийся на полу за Алешиной спиной, явно никого не узнавал и одними губами шептал нечто лишь ему одному слышимое и понятное.
При первой же остановке, как только поезд замер, началась беготня и стрельба — но почти сразу же затихла, как если бы враждующие стороны открыли огонь по недоразумению и смущенно прекратили, узнав друг друга. Две беззвучных минуты, а потом снова грохот и лязг: в конце коридора показалась лохматая голова. Любопытные глаза обшаривали вагон. Алеша с трудом приподнялся.
— Ты куда едешь? — требовательно спросила голова.
— На Волгу, — равнодушным, насколько возможно, голосом отвечал Алеша.
— Ду-рак! — разочарованно протянул лохматый и тут же исчез.
Трехэтажная железнодорожная станция, позади которой угадывалась речка Самарка, оказалась полупуста. Не было толкотни на перроне, не было воплей, гула и узора из неподвижных тел в здании вокзала — единственный охранявший двери мальчик неотрывно смотрел на высокую кудрявую даму в мужской шинели. Та ожесточенно препиралась о чем-то с наступавшим на нее рыхлым, начальственного вида «товарищем». Мальчик вздыхал, и было отчего — Алеше и самому захотелось остановиться, вмешаться. Егор Федотов, липовая подпись, укрепрайон, — вовремя спохватился он и торопливо вышел в город.
Он с трудом припоминал, где жила тетка, и гнал от себя мысли, что за последние годы она могла переехать, — а ведь стремительный переезд был самым благополучным из всего, что могло случиться. Слева от привокзальной площади начиналась улица графа Толстого, широкая и ровная, по обе стороны которой уверенно, как официанты, стояли каменные дома. Ему нужно было в ту сторону, но куда именно? Ветер и рваный плакат «Да здравствуют депутаты Съезда фабричных и ремесленных работников, сбросивших оковы буржуазии!» поперек темного, глухого балкона и ничего больше. Пройдя несколько приличных владений и даже один высокий доходный дом, Алеша засомневался и повернул налево, на Садовую, — и сразу же понял, что здесь непременно заблудится. Ничтожные признаки цивилизации сразу исчезли. Кругом были одни крошечные, низенькие лавки, амбары, сараи, частично закрытые не проснувшимися еще после зимы садами, а в прогалинах между ними открывавшие ласковый и убогий вид на внутренние дворы, где что-то надрывно лаяло, кудахтало и тяжко скрипело.
Тетка жила в доме у самой Волги, где узкая улица спускалась к набережной, — это было единственное, что он помнил точно. Все как будто бы очень похоже и в то же время не то. Заметив старика на лавке, Алеша подошел осведомиться:
— Простите, эта улица, она же ведет к реке?
Тот поднял на него глаза, точнее, один только глаз, ибо второй заплыл какой-то белой мутью. Неужто вся Самара такая — слепая, безумная?
— Тебя как зовут, парень?
— Егор, — после минутного замешательства ответил Алеша. — Послан... эээ... гм... Советом трудящихся укреплять, укреплять... укрепрайон.
— Ду-рак, — тихо проговорил старик и отвернулся.
На ближайшем углу Алеша свернул направо. Спотыкаясь, то и дело наступая в раскисшую грязь, он побрел по Предтеченской. Ему казалось, что из каждого двора вот-вот начнут вырываться бешеные собаки. Они разорвут его, докончив все, что не сделали те, на площади. Но дорога стала понемногу уходить вниз, вдали почудились обрыв, вода, спасение. На всякий угол приходилось по три щербатые, скользкие ступеньки — Волга давала знать о себе вежливо, не сразу. Миновав вычурный, подражавший сразу и мавританскому стилю, и Морозовым особняк, Алеша начал узнавать дома и даже ограды. Он почти добрался.
Теткин дом за ровным зеленым забором остался точно таким, как в детстве. Конечно, его тогдашние пятнадцать лет были не вполне детским возрастом — но после шести ночей, проведенных в классах училища с выходом на дежурства к Никитскому бульвару и Сивцеву Вражку, откуда наступали «товарищи», вся прежняя жизнь виделась Алеше сплошной безмятежностью. Кажется, он выскочил тогда за забор, пока родители носили стулья, и мать звала его, думая, что он убежал на реку, — а он просто спрятался в чужом огороде на другой стороне улицы.
Свет не горел. Алеша тронул калитку — и теперь только заметил на месте прежней тропинки к дому огромную лужу, за которой была навалена груда мокрого, еще не до конца оттаявшего тряпья.
Через пятнадцать минут он вышел на набережную, не имея ни малейшего представления о том, что же делать дальше, — но так и не успел как следует разглядеть Волгу. Посреди улицы стояла та высокая, в мужской шинели. Она задумчиво и слегка надменно смотрела на советского толстяка, по-видимому, снова ее атаковавшего. На этот раз Алеша уже не раздумывал.
— Чего вы требуете от нее, позвольте узнать? — резко спросил он, как ему показалось, мужественным тоном.
Заметив Алешу, толстяк осекся и вопросительно посмотрел на свою недавнюю жертву. Выдохнув, он развернулся и побежал куда-то в наступавшую тьму и грязь.
— Простите, не зная вас, решил вмешаться. — Теперь Алеша слышал, каким беспомощно-сорванным оказался его голос и как не вовремя. Холодная вода на станции, вмерзшая в сугроб лошадь на Москворецкой улице, утренний озноб в Сокольниках. Выходить из оцепленного училища на Арбатскую площадь тоже было холодно.
— Лариса Михайловна, — протянула она ему руку. — А вы?
— Алексей. Да, Алексей, — решительно повторил он. Больше никаких укрепрайонов.
— Ну тогда пойдемте. — И она потянула его за собой по набережной.
Они успели пройти один квартал, до угла с Панской улицей, прежде чем Алеша поймал себя на том, что рассказывает ей обо всем — и о пропавшей тетке, и об открытой калитке, и даже о том, как приезжал сюда много лет назад с отцом и матерью. Он был почему-то уверен в том, что Самара — ее родной город.
Впереди показалась пристань. Дощатые мостки и за ними — одноэтажный домик для приема грузов. Прежде здесь, наверное, было не продохнуть от пыли и сора, но теперь все было пусто и чисто — если, конечно, можно назвать чистой ту особую, мертвую грязь, которую оставила, отступая, зима от безвозвратно забытого прошлого года.
— Вы посидите здесь, а я только схожу домой и предупрежу о вас, и мы придумаем что-нибудь, — говорила она, сконфуженно улыбаясь. — Я понимаю, я совсем скоро, вот увидите.
Алеша покорно улыбался в ответ. Муж, дети? Вряд ли. Скорее родители. «Пристань общества “Самолет”», — гласила выцветшая надпись, еще заметная в быстрых сумерках. Он уже сошел с набережной и сидел на мостках, привалившись к столбу. Надо бы выбросить ту дрянную бумагу, она ведь увидит и решит, что он — в точности как тот рыхлый подлец, донимавший ее сегодня. Как тот оборванец в шубе, с опаской глядевший на пустынный Балчуг. Он достал никудышный мандат, разорвал и выбросил вниз.
Набережная почернела, и невозможно было разглядеть то место, где Волга все ближе сходилась с Самаркой. Склады, причалы и крыши, их однообразные, грузные очертания закрывали всякую перспективу, даром что вглядываться в темноту все равно не было сил. Алеше не хотелось и смотреть на воду. Если бы на противоположном берегу маячил хоть один неуверенный огонек, он принялся бы следить за его обнадеживающим блеском. Но и там была совершенная, стойкая чернота. Даже собаки во дворах затихли. Он наконец-то нашел положение, в котором можно было не тревожить спину и вытянуть ноги.
Ничем не укрывшись, никого не дождавшись, Алеша спал так крепко и так доверчиво, что не мог услышать, как она вернулась. Двое, которых прислали с ней, требовали отдать им право на его короткое пробуждение, она не соглашалась. Ружейная стрельба в ночном воздухе — лишнее беспокойство. Толстяк, нахлобучивший для храбрости белую фуражку, остался на набережной, бормоча что-то о том, как давно и заслуженно он не любит офицеров.
— Я пойду сама, — мягко сказала она, в одну секунду пряча револьвер и переходя на мостки.
С тех пор как однажды, уже выветрившимся из памяти слякотным вечером, Алешу вызвали защищать Москву и Александровское военное училище, ему не приходилось просыпаться таким бесконечно счастливым.
Во сне он повернулся, так что теперь, открыв глаза, он смотрел одновременно и на реку, и на ее лицо, безмолвно обещавшее ему дом, терпение и целый город, где больше не нужно будет скрываться.
— Господи, как же близко тот берег, я-то думал, Волга в Самаре гораздо шире, — шепнул он ей, осознавая, что затянувшийся дурной сон его наконец-то покинет, покидает. Покинул уже.

Архив журнала
№13, 2009№11, 2009№10, 2009№9, 2009№8, 2009№7, 2009№6, 2009№4-5, 2009№2-3, 2009№24, 2008№23, 2008№22, 2008№21, 2008№20, 2008№19, 2008№18, 2008№17, 2008№16, 2008№15, 2008№14, 2008№13, 2008№12, 2008№11, 2008№10, 2008№9, 2008№8, 2008№7, 2008№6, 2008№5, 2008№4, 2008№3, 2008№2, 2008№1, 2008№17, 2007№16, 2007№15, 2007№14, 2007№13, 2007№12, 2007№11, 2007№10, 2007№9, 2007№8, 2007№6, 2007№5, 2007№4, 2007№3, 2007№2, 2007№1, 2007
Поддержите нас
Журналы клуба