Другие журналы на сайте ИНТЕЛРОС

Журнальный клуб Интелрос » Русская жизнь » №13, 2009

Майк-плантатор
Просмотров: 1428

В 2007 году петербургское издательство «Пушкинский фонд» выпустило книгу рассказов «Пики-козыри», которая сразу сделалась библиографической редкостью. Автор книги семидесятивосьмилетний физик Арсений Березин забрал все пятьсот экземпляров, чтобы раздать их по своему усмотрению. В результате мало кто знает, что в России появился прекрасный писатель. Републикуя один из рассказов, мы решили сопроводить его небольшим интервью.

Майк учился в военно-морском инженерно-техническом училище — БИТУ. Каким ветром его туда занесло — ума не приложу. Мамаша у него была видным деятелем в Ленинградском союзе писателей и как могла проводила партийно-профсоюзную линию на то, чтобы у товарищей писателей, еще не выгнанных из Союза, было всего вдоволь, в рамках разумного: и публикаций в толстых журналах, и поездок по городам и весям, и путевок в Дома отдыха. Раз в неделю Майка отпускали из казармы. Он приходил домой, снимал с себя все синее и полосатое — штаны без пуговиц — клёш, рубашку без воротника — фланелевку, воротник без рубашки — гюйс, фуражку без козырька — бескозырку. Всю эту морскую атрибутику он забрасывал подальше в угол, надевал узкие горчичные «дудочки», клетчатый пиджак, повязывал шею косынкой или накидывал на нее кожаный витой шнурок с серебряными кончиками, водружал на голову широкополую шляпу — стетсон — цвета прелого сена и выходил прошвырнуться на Бродвей. Там уже кучковались друзья и приспешники: Файма по прозвищу Аскарида в обмороке, Же-Ба-Ри — Культурист, Боб — Граф Парижский, Кира Набоков — дальний родственник никому не известного писателя. Навстречу прогуливались другие узкобрючники — Юра Надсон, он же Дзержинский, Чу-Чу-буги — танцор Владимир Винниченко и Жора Патефон — знаменитый коллекционер джазовых пластинок. Всё это были стиляги.

Большинство из них уже повыгоняли из соответствующих учебных заведений, а некоторые там никогда и не побывали. Я как реальный студент третьего курса университета был среди них белой вороной, пока не довел свои штаны до 22 нормативных сантиметров и не купил на барахолке солдатские американские ботинки на двухдюймовой подошве. Тогда они, а заодно и комсомольские патрули начали меня замечать.

Первый же разговор с Майком озадачил меня.

— «For whom the Bell Tolls?» («По ком звонит колокол?») Хэма читал?

— Нет, его же не издавали.

— Ясно, — сказал Майк, — а Дос-Пасоса, «42-я параллель»?

Я не знал, кто такой Дос-Пасос и что находится на 42-й параллели. Я знал только про 42-ю улицу, но это не одно и то же. Майк посмотрел на меня с грустью:

— О Селине можно не спрашивать, «Путешествие на край ночи»?

Я обреченно кивнул головой.

— Запишешься в библиотеку Дома ученых, — сказал Майк. — Там дают иногда оригиналы своим людям.

Предстояло попасть в Дом ученых, стать там своим человеком, да еще заодно научиться читать в подлинниках Хемингуэя, Дос-Пасоса, Скотта Фитцджеральда, Джеймса Джойса и многих других пресловутых и неизведанных. Майк думал, что со своим «For whom the Bell Tolls?» он отделался от меня раз и навсегда, но когда через пару месяцев я между делом процитировал оттуда эпиграф Джона Донна целиком, Майк напрягся. Во-первых, он плохо понимал английский и читал всех этих авторов в служебных переводах, которые доставал через мамашу, а во-вторых, ему не понравилось, что я оказался не так прост, как выглядел с первого взгляда. Но это не отразилось на моем отношении к нему — восторженном и почтительном. Майк, сам не ведая того, стал для меня гуру. Его жизнь в училище мало отличалась от моей в университете и была мне неинтересна, но его жизнь в современной литературе, его запанибратские ровные отношения со стариной Хэмом, его чувство стиля и языка вызывали у меня восхищение, и я наслаждался общением с ним, ловил каждое его слово, каждое замечание, стараясь не очень-то выдать свое отношение робкого ученика к любимому учителю. Что бы я был без Майка? Заурядный советский студент с куриным кругозором, уже не оболваненный пропагандой, но еще не достигший восприятия внешнего мира хотя бы на уровне Джорджа Оруэлла. За Оруэлла тогда давали до пяти лет, в английском оригинале меньше, особенно если притвориться, что ничего по-английски не понимаешь, и книжка попала случайно для сдачи в макулатуру. Как писатель Оруэлл на меня большого впечатления не произвел, о чем я и сказал Майку.

— А он и не писатель, — подтвердил Майк. — Но хоть по башке-то получил?

— Получил, — согласился я.

— Ну и то слава богу.

Иногда после моей стипендии мы отправлялись в ресторан — «Европу» или «Асторию». В «Европе» на гитаре играл Джон Данкер, а на саксофоне Орест Кондат. В «Астории» за фортепьяно сидел Анатолий Кальварский и от души импровизировал би-боп, закрыв глаза. И там и там где-нибудь за угловым столиком сидели «лимонадники» и посматривали по сторонам. Мы их мало интересовали. Для нас были припасены комсомольские патрули, ОСОДМИЛ и прочие волонтеры органов общественного порядка. Иногда встревала администрация и знакомый мэтр просил нас покинуть заведение за искажение рисунка танца. Это обычно бывало, когда Чу-Чу-буги демонстрировал нам и редким иностранцам что-нибудь из своих домашних заготовок на темы чарльстона или рок-н-ролла. Администрация, в общем, относилась к нам снисходительно, потому что мы не буянили, не скандалили, но привлекали всеобщее внимание своим видом, манерой танцевать и, вообще, повышали рейтинг заведения, как сейчас говорят, потому что многие лохи с деньгами приходили специально по субботам в «Европу», чтобы поглазеть на стиляг, послушать джаз, вкусить, так сказать, запретный плод. Комсомольские патрули обычно ошивались на улице у входа. Но мы с ними были предельно вежливы, переводили Майку, косившему под иностранца, с русского на английский их вопросы, сажали его в такси, прощались с патрулем и дружной стайкой уходили в сторону Невского.

На факультете по одной из наводок патруля меня как-то вызвали на бюро и спросили, правда ли, что я хожу в ресторан. Я сказал, что истинная правда и что хорошо бы нам туда сходить всем бюро как-нибудь после стипендии и от души поплясать.

— Я ведь не в буржуазный вертеп хожу, а в наше советское предприятие общественного питания.

Бюро было озадачено и на всякий случай приговорило меня к общественной работе в подшефном спецдетдоме. Вскоре там чарльстон плясали даже в младшей группе, а музыкально-хореографическая композиция «Мистер Твистер» получила грамоту на конкурсе детских учреждений для умственно отсталых детей.

Тем временем общая атмосфера сгущалась. Выгонять и сажать стали чаще. И когда Жора-Патефон принес мне на сохранение два чемодана своих пластинок, опасаясь неминуемого обыска, с моей мамашей случилась истерика: у нее еще не выветрилось из памяти, как в 1938-м после обыска забрали моего отца. (Никакого криминала за ним не нашли, кроме того, что он окончил с красным дипломом Киевский Политехнический институт, где сопромат и теорию механизмов преподавали жуткие враги народа, а также хранил подшивки старых «Огоньков» с их фотографиями. Отец оправдывался тем, что ни дачи, ни печи у нас нет, чтобы сжечь эти зловредные журналы, а отдавать неизвестно кому не хотел. Подержав несколько дней с другими инженерами — героями первых пятилеток, его отпустили, но с руководящей должности вышибли, чему он был очень рад.) Теперь сын прячет под диван явный криминал, и, наверное, его нарочно подставили, чтобы потом посадить. Через некоторое время Жора забрал чемоданы и увез в неизвестном направлении. Спрятал под кустом, как он сам сказал.

Больше других доставалось тогда художникам. Их выгоняли из Академии и из Мухи, и устраивали им драки на улице, когда при первой же оплеухе из-за угла выезжала милицейская «раковая шейка», хватала участников, увозила в участок, откуда нападавшие отправлялись дальше по месту службы, а пострадавший художник как злостный хулиган изолировался от общества на срок в зависимости от глубины игнорирования принципов социалистического реализма. Это было золотое время для акул-собирателей. Будущие знаменитые неформалы Шемякины и Богомоловы шли просто даром или за какие-то постыдные гроши. Из глупости или из-за каких-то идиотских принципов я у них картины не покупал и не выпрашивал, кроме одной-единственной акварели Аксенова. Она мне очень нравилась, и я ее назвал «Бенвенуто Челлини и его брат Вася». У Аксенова она, по-моему, называлась «Старухи под дождем».

Художники были всегда голодными, и я по возможности подкармливал их. Много позднее я также выручал писателей и молодых режиссеров, у которых всегда горела душа после вчерашнего. Почему-то я всегда попадался им именно на следующий день. Но я понимал, что участие в обществе отверженных и непонятых требует от меня жертв, и безропотно вносил свою лепту, подобно Левию Матвею, который вначале примкнул к этим оборванцам в основном из любопытства, а потом проникся всей душой.

Приближалось окончание университета. Экспериментальный диплом физфака требовал всего времени. Я сидел за железной дверью и делал нечто, чем очень интересовалось руководство кафедры и какие-то далекие чины. Встречаться с единобрючниками стало совершенно некогда. И тут я узнал, что Майк, плавая на парусном ботике по Лемболовскому озеру вместе со своей мамашей и дочерью известного писателя, утонул. Налетел шквал, ботик перевернуло, Майк пытался спасти женщин, но не спас и утонул вместе с ними. Во мне все оборвалось. Вот тут-то колокол Джона Донна и зазвонил во всю мощь. Вся наша жизнь — это сплошная череда невосполнимых утрат. И так до самого конца, пока мы сами не станем невосполнимой утратой хотя бы для кого-нибудь.


«Меня отметили как молодого писателя»

— Арсений Борисович, расскажите немного о себе.
— Родился я в 1929 году, в простой ленинградской семье. Первые мои литературные опыты, как ни странно, были связаны с редактурой и цензурированием. Случилось это так. Школу, в которой я учился, во время финской войны оборудовали под госпиталь. Мы ходили туда навещать раненых, помогали им писать письма домой (у многих были обморожены, а то и ампутированы руки). Записывали под их диктовку длиннейшие письма на родину, но соображали, что письма этих ребят нуждаются в редактуре с оглядкой на военную цензуру. Мы прекрасно понимали: то, что нам рассказывают раненые, находится в вопиющем противоречии с фронтовыми сводками.

— Как же вам удалось в столь юном возрасте разобраться в таких тонкостях? Родители объясняли?
— Ничего они не объясняли. Мы сами были не по годам сообразительны. Наркома Ежова и всю его компанию, мы, восьми- девятилетние мальчики, просто ненавидели. Ведь отцов наших одноклассников сажали... Мы понимали, что никакие они не вредители, мы же знали их, бывали друг у друга в гостях....

— Это какой-то ваш узкий дружеский круг?
— Какой там круг! Весь класс. Сорок человек. Пятнадцать из них были лишенцами. Мы понимали, что все вокруг — жуткая ложь. И в этой лжи жили. Верили друг другу, а не газетам.

— А в школе по литературе пятерки были?
— Да, но в девятом классе у меня начались некоторые трудности. Стали проходить Толстого. А я его хорошим писателем не считал. Во-первых, мне казалось излишним обилие текстов на французском. Никто из русских писателей такого себе не позволял. Во-вторых, сама позиция автора, его назидательность... Все преподносится как истина в последней инстанции, даже описания природы. И, наконец, сам язык с его громадными, необъятными фразами (скорее, характерными для немецкого языка) с множеством сложносочиненных и сложноподчиненных предложений. Ну как можно было так писать после Гоголя? Вот поэтому у меня возникали трудности с учительницей литературы. Отношения не сложились. Я получал свои пятерки, но они всегда были какие-то скандальные. Когда я оканчивал школу, литература не была моим любимым предметом. Поступил на физический факультет в 1946 году, и началась другая жизнь. В основном она шла за стенами университета. Я подружился с молодыми художниками, писателями, музыкантами. Открыл для себя много нового — мир джаза, новую литературу, таких писателей как Дос Пасос, Селин, Хемингуэй. Вот от него я впервые просто зашелся от восторга. Перед лаконичностью его прозы, где всегда больше смысла, чем слов.

— Каковы были ваши первые литературные опыты?
— Я сочинял сценки для физтеховских капустников. Довольно неуклюжие, зато неподцензурные. Физики всегда считали себя свободолюбивыми, и академики это всячески приветствовали. Например, академик Петр Леонидович Капица приходил к нам, потирая руки: «Дайте-ка мне что-нибудь запрещенное почитать, обожаю читать запрещенные вещи!» Как-то мне предложили написать репризы для эстрады. Но ничего толкового не вышло. Так литературная стезя на долгие годы для меня закрылась. А открылась вновь уже в начале этого века, когда я своему сыну-студенту пытался рассказывать к месту и не к месту всякие истории из жизни, о людях, с которыми мне довелось встречаться, — знаменитых ученых, покойном патриархе Алексии Втором, Вячеславе Михайловиче Молотове, Жаклин Кеннеди... Сын сказал: «Знаешь, старик, вот ты лучше напиши все это дело, мы напечатаем, а потом будет время — прочту. Потому что ты зря тратишь на меня время, расходуешь свой порох. Сядь и напиши».

— А как рассказы попали в журнал?
— Один мой приятель, тоже физик, Миша Петров, приятель Бродского, Битова и Довлатова, отправил туда мои рассказы по электронной почте. А они возьми да и напечатай.

— Отклики на первую публикацию были?
— Да, меня отметили как молодого начинающего писателя.

— А как появилась книга?
— В той же «Звезде» меня стали убеждать, что надо издать сборник. И профессиональные критики советовали. Случилось так, что первое предложение поступило от Геннадия Комарова, главного редактора издательства «Пушкинский фонд» (тоже физика, кстати). И сын сказал: «Давай-давай, я это дело профинансирую по мере своих скромных возможностей». Возможности оказались неплохими, и книжка очень быстро вышла, и я весь небольшой тираж — 500 экземпляров — взял с тем, чтобы его дарить своим друзьям, близким, тем, кому это может быть интересно. Сейчас осталось сто, но число запросов растет... Я не хотел продавать свою книжку. Не хотел, чтобы она становилась предметом купли-продажи. Мне было бы неприятно увидеть ее на прилавке. Я писал не для заработка. Для меня большим удовольствием было книги дарить. Если кто-то вдруг согласится издавать мою вторую книгу, я поступлю так же.

— Как бы вы определили жанр, в котором пишете?
— Наверное, это рассказы-мемуары. Иногда я описываю реальные события абсолютно точно, как я их помню; некоторые мои истории являются комбинацией реальности и вымысла. То есть описывают события, которые не происходили, но могли бы происходить. При этом иногда правда бывает фантастичнее вымысла.

— Вы ведь описываете реальных людей, зачастую с именами и фамилиями. То есть используете жизнь своих знакомых как литературный материал. За это порой упрекали Довлатова...
— Но я, в отличие от Довлатова, обо всех писал с симпатией. Потому что я писал о людях, которые мне нравились. В моих рассказах нет отрицательных персонажей.

— Вы продолжаете писать?
— Да. Сейчас пишу пьесу о современной России на материале истории Древней Греции.

— Что вдруг? — как говаривала героиня «Записных книжек» Довлатова?
— Ностальгия по временам капустников, может быть....

— Как вы думаете, она когда-нибудь будет поставлена?
— Глубоко сомневаюсь. Во-первых, я неопытный драматург. А во-вторых, цензура не пропустит. Ведь то, что происходит сейчас, мне очень не нравится. Я считаю, что все идеалы 60-х годов забыты. Люди моего поколения были устойчивы к промывке мозгов, воспитали в себе иммунитет: пропаганда сама собой, а жизнь — сама собой. Сейчас история повторяется. Мы уже старые, ничего не можем, кроме как усмехнуться горько и посмеяться над тем, что кажется смешно. А сумеет ли молодежь стряхнуть лапшу с ушей — это вопрос.

Беседу вела Екатерина Видре

Архив журнала
№13, 2009№11, 2009№10, 2009№9, 2009№8, 2009№7, 2009№6, 2009№4-5, 2009№2-3, 2009№24, 2008№23, 2008№22, 2008№21, 2008№20, 2008№19, 2008№18, 2008№17, 2008№16, 2008№15, 2008№14, 2008№13, 2008№12, 2008№11, 2008№10, 2008№9, 2008№8, 2008№7, 2008№6, 2008№5, 2008№4, 2008№3, 2008№2, 2008№1, 2008№17, 2007№16, 2007№15, 2007№14, 2007№13, 2007№12, 2007№11, 2007№10, 2007№9, 2007№8, 2007№6, 2007№5, 2007№4, 2007№3, 2007№2, 2007№1, 2007
Поддержите нас
Журналы клуба