Другие журналы на сайте ИНТЕЛРОС

Журнальный клуб Интелрос » Русская жизнь » №13, 2009

С орловским выговором
Просмотров: 2232

Леонид Агранович. Фото Максим Авдеев

 

 

Орел — Москва, ФЗУ — ТРАМ

Мы жили в Орле. У моего отца и деда было свое небольшое производство — они шили из сукна фуражки и шинели, и на орловском базаре у них была своя лавка. Отец и дед часто наезжали в Москву за сукнами, и потом они валиками стояли у нас дома: хорошо помню этот специфический, приятный запах, который всегда чувствовался, когда заходишь домой с улицы. Отец был старшим в семье, и должен был наследовать фирму, в связи с чем его не отправили учиться. Остальные мои дяди и тети, напротив, стали инженерами, бухгалтерами — все выбились в люди, и все жили в Москве.

Когда кончился НЭП, в Москву к жившему там деду уехал отец. Ни о каком частном деле, речь, понятно, уже не шла — он уже работал в Люблино в каком-то ларьке, занимался, кажется, продуктами. В какой-то момент — мне тогда было 15 — было принято решение послать меня к нему. И я приехал. Москва меня потрясла совершенно: гудки, люди, вывески; шел еще снежок такой красивый. Первое, что случилось по моему приезду, — деда обчистили. Сразу у вокзала мы сели в трамвай, а у него была длинная, на все петли застегнутая бобровая шуба. Ему незаметно разрезали карман, умыкнули оттуда портмоне с довольно чувствительной суммой денег. Помню, он тогда сказал: «Сколько по Москве езжу, ни разу ничего подобного. Ты приехал — и вот на тебе». Я был очень этим впечатлен, сразу понял, что в Москве есть специалисты...

Мы поселились в Малом Могильцевском переулке. Я записался в школу-семилетку: учиться в Москве мне, провинциальному хлопцу, было трудно: то ли в Орле хорошо учили, а в Москве тяп-ляп, то ли наоборот; сказывалось и то, что мне, как новенькому, было сложно встроиться в коллектив, драки были до юшки... Антисемитизм я исключаю — у меня была вполне кацапистая внешность, курносость, орловский акающий выговор. Просто не любили новичка, и все.

После семилетки у меня как-то не хватило запала дотянуть до десяти классов, и я пошел в ФЗУ, учиться на слесаря-сборщика. Платили зарплату: на эти деньги можно было купить полкило сытных соевых батончиков. Не тех коричневатых, с какао, а белых, — они были, во-первых, дешевле, во-вторых, сытнее. Съел один — и, считай, пообедал; меня это устраивало. Помню, была такая кампания — военизация комсомола. В нашем случае это выражалось в том, что в один из первомаев, в 1931 году, мы проехали на серых кобылах по Красной площади, в промежутке между военным парадом и гражданской демонстрацией. Нас хвалили, говорили: о, вы видели самого Сталина. Я Сталина не видел: я был правый, должен был держать дистанцию, а по мне равнялся ряд. У меня была отличная шинель, буденовка. Вылезая из трамвая, я зацепился полой за площадку, и кто-то наступил на нее. Сукно разошлось — не по шву, а по ткани. Шинель потом заштопали — но, сами понимаете, штопанная шинель для молодого пацана это уже совсем не то...

Я читал много о тогдашней Москве разного: про грязь, про шпану и так далее. Я помню ее другой. Помню, что был какой-то антагонизм между районами — полянские против пречистенских, пресненские против мещанских, что-то такое. Так что, направляясь с Пречистенки в школу на Полянку или провожая девочку Танечку с катка в нынешнем парке Горького на Зацепу, можно было схлопотать. Не знаю, как там потом было, а в мои годы ничем существеннее разбитого носа это все не грозило. В моем-то случае это я нарушил конвенцию — однажды, отмахиваясь от кого-то из зацепских, я съездил одетым на руку коньком кому-то по морде. От меня немедленно отстали, но было темно — и я потом мучился, а не изуродовал ли я человека.

Слесарь я был говенный. Чтобы быть хорошим слесарем, надо было хорошенько попадать молотком по зубилу, а не по пальцу. В общем, в какой-то прекрасный момент я оказался в студии ТРАМ (это, собственно, нынешний Ленком), куда через два года после моего прихода перешла знаменитая вторая студия МХАТа. Там мне все было интересно и в новинку, однако все-таки это была студия для рабочей молодежи, и нами там мало занимались — ну, или мне так казалось. А я, в общем, был уже вполне уверен, что ничем кроме этого я в жизни заниматься не должен, — так что искал себе место посерьезнее. Из ТРАМа я перешел в довольно скромный Московский Современный театр. Им руководил знаменитый Осип Басов.

Мейерхольд

Моя тогдашняя жена Люба где-то познакомилась с Зинаидой Николаевной Райх, и та пришла к нам в гости, в наш угол в Рахмановском переулке, где мы снимали часть комнаты около шести квадратных метров. Мы устроили ее в единственном кресле. А я, этак роскошно облокотясь о книжную полку, стал рассказывать ей о системе Станиславского. Она, надо заметить, потрясающе выглядела и очень стильно одевалась. Они с Мейерхольдом каждый год ездили во Францию лечиться, и поэтому одета она была очень скромно, но по парижской моде, никакой москвошвеи (когда она по Тверской шла из дома в театр, на нее всегда оборачивались). Так вот, рассказываю я ей, рассказываю, и вдруг слышу: «Странно, мне Костя по-другому про эту систему рассказывал». Костя, вы понимаете! У меня язык прилип к гортани от осознания собственной наглости. В общем, я что-то такое промямлил, дискуссию свернул, и тут слышу: «Леня, а вы довольны своей нынешней студией?» Я стал ныть, мол, есть, конечно, кое-какие замечания... Тут слышу: «А приходите как-нибудь, покажите нам с Мейерхольдом что-нибудь». Можете себе представить? Нам с Мейерхольдом!

Я позвал их к нам в театр на «Дальнюю дорогу» Арбузова. В первом акте играл отвратительно, думал только о том, что где-то в зале сидит Мейерхольд. И вот в перерыве, можете себе представить, я вдруг слышу от коллег: «Мейерхольд приехал!» Я: «Когда?» Мне отвечают: «Только что, они по лестнице поднимаются». Опоздали! Судьба дала второй шанс! Ну, тут уж я выложился. После спектакля мы с ним поговорили. Про пьесу он сказал, что она «могла бы быть посодержательнее», меня — о, счастье! — похвалил. Я получил аудиенцию у них дома.

Мейерхольды занимали целый этаж в первом доме от Тверской по Брюсову переулку. Я вошел, и позвонил в одну дверь, а он открыл другую. Я помню, как он меня слушал, — не глядел в упор, а повернул ко мне ухо, мол, «слушаю тебя, но не мешаю». Я читал из «Петербурга» Андрея Белого, «Лейтенанта Шмидта» Пастернака... Сработало. Меня взяли в труппу.

Я репетировал две роли: Корчагина в «Так закалялась сталь» и Гаврилу Пушкина в «Борисе Годунове». Ни того, ни другого мне на сцене сыграть не довелось, к сожалению. Но вот работа... Я вам могу сказать, что на любой репетиции у него сидела вся труппа — и занятые, и незанятые в спектаклях. А когда устраивались открытые репетиции, так вообще весь зал был полон; вся артистическая Москва приходила.

Благодаря Мейерхольду я встретился с Тухачевским. В какой-то момент мне пришла повестка в армию. А у нас был самый разгар работы. Мастер был в этот момент с Зинаидой Николаевной в Париже, я позвонил им туда и стал спрашивать, что делать. В ответ Мейерхольд прислал директору театра Свандовской из Франции телеграмму: «Аграновичу помоги обязательно!» Я явился к Тухачевскому в наркомат, и думал, что вот, сейчас придется объясняться. А Тухачевский стал так запросто расспрашивать — о здоровье Райх, о том, чем мы сейчас занимаемся, что готовим. Интересно ему было... Я получил бронь.

Однажды мне довелось выполнить поручение Мейерхольда. В театре Корша должно было пройти совещание, посвященное формализму в искусстве. Мейерхольд попросил: «Сходи, пожалуйста, послушай, что там про нас говорить будут...» Я отправился — а времени было в обрез, я опоздал. Капельдинер проводил меня на балкон, я зашел, скрипнув дверью. Мне показалось, что весь зал обернулся на этот звук. Президиум представлял собой картину «Обеспеченная старость» Лактионова: народные артисты, все в наградах, в церковной тишине внимали докладчику Павлу Маркову. Я старался вникать; в какой-то момент дверь скрипнула снова, и вошел обожаемый мною Алексей Денисович Дикий. Он облокотился о спинку моего кресла, обдав меня — благоуханными, замечу, — винными парами, послушал несколько минут, после чего внятно, четко, с оттяжкой по слогам произнес: «Гов-но!» Вот тут мне не показалось — обернулись все без исключения.

Во второй половине 30-х дела театра совсем разладились. Даже мне, при всем моем пиетете к мастеру, было там откровенно нечего делать.

Я пошел в армию, сам. Правда, бронь Тухачевского не давала мне возможности служить в регулярных войсках, и меня направили в ташкентский театр Красной армии. В 1937 году, во время наших гастролей по советской Средней Азии наши два вагона — товарный с декорациями и пассажирский с труппой — стояли на перецепе, на полустанке где-то посреди пустыни. Я вышел на перрон и увидел под ногами небольшую черепашку. В этот момент по радио, из репродуктора стали передавать последние известия. Первой новостью шел расстрел Тухачевского. В этот момент черепаха, пытаясь освободиться, прищемила мне палец, и я ее выронил. Она, бедная, упала на бетон, в ее панцире появилась трещина, из которой показалась кровь.

И вот в этот момент, с известия о расстреле вроде бы лишь шапочно знакомого, но все-таки близкого человека, у меня, бывшего бравого комсомольца, начали пропадать последние иллюзии относительно Сталина и всего того, что он творил в те годы и после. И дальнейшие страшные события — закрытие театра Мейерхольда, пытки и расстрел его самого, зверское убийство Зинаиды Райх — лишь подтвердили это.

Записал Алексей Крижевский

Архив журнала
№13, 2009№11, 2009№10, 2009№9, 2009№8, 2009№7, 2009№6, 2009№4-5, 2009№2-3, 2009№24, 2008№23, 2008№22, 2008№21, 2008№20, 2008№19, 2008№18, 2008№17, 2008№16, 2008№15, 2008№14, 2008№13, 2008№12, 2008№11, 2008№10, 2008№9, 2008№8, 2008№7, 2008№6, 2008№5, 2008№4, 2008№3, 2008№2, 2008№1, 2008№17, 2007№16, 2007№15, 2007№14, 2007№13, 2007№12, 2007№11, 2007№10, 2007№9, 2007№8, 2007№6, 2007№5, 2007№4, 2007№3, 2007№2, 2007№1, 2007
Поддержите нас
Журналы клуба