Другие журналы на сайте ИНТЕЛРОС

Журнальный клуб Интелрос » Русская жизнь » №4-5, 2009

Швейцарские подданные
Просмотров: 1627

Юдифь Новикова. Москва. 1940

 

Я родилась 7 ноября 1917 года, по старому стилю — 24 октября. Ленин говорил: «23-го рано, 25-го поздно». Родильный дом был на Мясницкой. В это время шли бои за почту, телеграф, телефон. С крыши роддома обстреливали Центральный почтамт, поэтому матерей с детьми эвакуировали. Папе позвонили, чтобы он приезжал за нами, но извозчики ехать в центр боев отказывались. Какой-то старик заломил цену и поехал. На обратном пути рабочие пикеты проверяли: «Что везешь?»

∗∗∗

Жили мы в Костянском переулке, в доме № 14, где родители обитали с 1914 года, и мы прожили уже все вместе до 1960-го. Родителям, как евреям, жить в Москве запрещалось. Но папа говорил, что они были «швейцарскими подданными»: платили швейцару и спокойно жили. Потом мама поступила на медицинские курсы, что давало право жительства в Москве. Окончив их, получила звание повивальной бабки 2-го разряда.

У моего отца, Давида Соломоновича Канеля, была тетя Саша. Ее и известного кардиолога доктора Левина приглашали для медицинского заключения о причине смерти Аллилуевой — требовали, чтобы они написали «аппендицит». Оба отказались. Когда возникло «дело врачей», Левин чуть ли не возглавлял этот список «убийц в белых халатах». Папа до революции работал на Прохоровской мануфактуре, после — в разных главках нефтяного министерства бухгалтером и экономистом. Мама, Левинзон Цина Мордко-Эльевна (в быту Цина Марковна), родилась в Белостоке в 1891-м. Ее отец, мой дедушка, был очень религиозным: до Второй мировой войны у него собирался миньян, то есть положенные по Талмуду 10 евреев для изучения Торы. Там были разные люди — от простого рабочего до известного врача Боткинской больницы по фамилии Соловей.

Мамина большая семья до революции жила бедно. В их московской квартире, располагавшейся в подвале дома на Пушкаревом переулке, было три комнаты, уборная и кухня. Все комнаты имели выход в маленькую прихожую. Две боковые комнаты еще имели выход в большую среднюю. Когда приехала вся семья, в средней комнате жил дедушка с двумя сыновьями, а две дочери имели по комнате. Нижний край окон был несколько выше над полом, чем обычно. А с улицы нижний край окна был на уровне тротуара. Под полом квартиры часто стояли грунтовые воды, и администрация домов периодически меняла половые доски. Когда их выбрасывали на улицу, прохожие удивлялись грибам, которые росли на их нижней стороне. Ни ванной, ни газа не было — мылись в корыте на кухне и раз в неделю в бане.

Условия, понятно, были не самые худшие. В какой-то момент в трех комнатах жило уже три семьи, но все же это была если и коммуналка, то родственная, жили дружно. Правда, у них в квартире обитал еще один человек. Звали его все по фамилии — Бусель. Это был маленького роста щуплый еврей, постоянный участник дедушкиного миньяна. Он работал инкассатором на трикотажной фабрике. Мне иногда он приносил трикотажные кофточки, которые выдавали работникам из брака — для моего бедного гардероба они были не лишним подарком. Один раз Бусель вез зарплату всей фабрике, и на него напали. Однако он оказал сопротивление и денег не отдал. В той драке он пострадал, но не очень тяжело. Никто не ожидал от этого субтильного человека такого подвига.

∗∗∗

Так уж получилось, что вся наша семья расселилась вокруг Сретенки. Мамина родня в Пушкаревом переулке, мы по другую сторону жили — в Костянском. Тетя Ева, мамина сестра, со своей семьей — в коммуналке на Малом Головине. И до, и после войны все часто собирались у нас: играли в лото и карты. Когда мне было еще лет пять, и я о чем-то рассказывала, кто-нибудь из родственников выражал недоверие: «Не может быть!», мама всегда говорила: «Юдифь никогда не врет». Сейчас уже не помню, так это было тогда или нет, но я эту фразу усвоила и, действительно, в жизни не солгала ни разу. Когда папа сомневался в правдивости моих рассказов, он выражал это так: «Если это выдумка, все равно интересно».

∗∗∗

Не скажу, что помню себя с двух с половиной или трех лет, но отдельные эпизоды помню хорошо. Помню отлично интерьер фотографии, где мы с мамой делали снимки: приоткрытое окно с рамой без переплета, протянутую вдоль салона проволоку, по которой скользила подвешенная зеленая штора. Помню мою преданную няню Акулину, с которой мы в любую погоду гуляли целыми днями. Меня она часто шутя ругала: «У-у-у, домовая!» Помню, что она собирала тогдашнюю свинцовую фольгу от чая и прикладывала ее к местам, где у нее болело. Наша семья пила чай из чайника, а няня ставила себе самовар: садилась один на один с самоваром и долго, «с полотенцем», чаевничала. Она прожила у нас до 1924, кажется, года.

С ней в нашей жизни связан такой эпизод. Зимой 1922 года позвонили в дверь двое — мужчина и женщина — и спросили папу. Он был на работе. Посетители сказали, что он им нужен по делу и, мол, нельзя ли узнать, когда он будет дома. Телефона у нас тогда не было, и мама попросила их подождать, пока она поднимется на 5-й этаж к знакомым и от них позвонит. Мама ушла, а женщина встала в дверях детской. А габаритов эта дама была таких, что загородила весь проход. Она подала мне книжку и попросила почитать. Мне только исполнилось 5 лет. Читать я не умела, но «Крокодил» этот знала наизусть и знала, где переворачивать страницу. Няня хотела пройти на кухню, но на нее цыкнули: «Сиди, старуха». Потом она рассказывала, что почувствовала неладное, но прорываться не стала: «А ну они мне Борьку (моего брата, ему было меньше полугода) на плиту посадят».

Потом оказалось, что пока я развлекала женщину «Крокодилом», мужчина в спальне родителей подчистил гардероб и видно передал третьему участнику, который оставался в подъезде. Вечером оказалось, что они украли дорогое котиковое (не из крашеной кошки, а из выхухоли) манто, которое мама почти не носила, театральную сумочку из серебряного бисера и кусок шелка. К папе пришел его приятель, следователь убойного отдела МУРа Дмитрий Николаевич Лачаев. Папа рассказал ему всю эпопею, на что тот ответил: «Это мои хорошие знакомые!» Меня это, помню, очень тогда удивило. Как это у папиного товарища, а значит человека порядочного, воры могут быть хорошими знакомыми?

∗∗∗

Грамоте и чтению меня начал учить папа. Думаю, не очень правильно: техника чтения у меня была плохая всю жизнь. Но вообще я была неразвитой. Например, в 24 году, когда хоронили Ленина, я спросила няню, почему так гудит за окном. Та ответила: умер Ленин. Я понятия не имела, что это за Ленин. Вообще с его смертью у меня связаны особые воспоминания. Дни стояли очень морозные. Папа ходил по комнате взад-вперед: он так делал всегда, когда нервничал. На обеденном столе гора хлеба. Понятно, что он думал, не кончится ли НЭП, не опустеют ли опять магазины и не подступит ли голод. Потом пришла мама, оказывается, она прошла в траурной очереди через Колонный зал. Было мне тогда шесть лет.

∗∗∗

Вскоре у меня появилась подружка-соседка Женя Коган. Они вместе с родителями жили в соседнем доме, занимали две комнаты и еще одну без окна. Материально они жили хорошо — ее отец Яков Моисеевич был, как тогда называлось, нэпманом. Кажется, имел большой магазин. Позже Коганы в компании с несколькими нэпманами построили большой кирпичный дом с большими квартирами для каждой семьи. Мы с мамой один раз были у них в гостях. Когда НЭП кончился, дом у них, естественно, реквизировали. Их участь разделил гуталиновый фабрикант Функ — его знаменитый дом на Мархлевского впоследствии стал нашей районной поликлиникой.

∗∗∗

В школу тогда принимали только с восьми лет. А так как мне исполнялось восемь лет после начала учебного года, то я поступила в школу почти девяти лет, в 1926 году. Это была школа № 5 СОНО (Сокольнического отдела народного образования), и находилась она прямо на Садовом кольце. На фасаде под крышей все годы оставалась надпись: «Гимназия им. Страхова». Часть учителей этой гимназии до моего 5-го класса оставались и у нас. В этой школе до меня учился известный авиаконструктор Яковлев.

Из старых, гимназических педагогов в ней оставались только завуч и учитель математики Сергей Кузьмич. Вместо одной ноги у него был протез, прикрытый брюками, и при ходьбе он постукивал. В большую перемену Сергей Кузьмич проходил по столовой, где мы завтракали, и, останавливаясь около некоторых, поглаживал их по голове и приговаривал: «Ешь, ешь. Кто быстро ест, тот быстро работает».

Когда я была в 5-м классе, шефствовавший над школой завод сельскохозяйственного оборудования, двор которого граничил со школой, устроил чистку педагогического состава. Старшие школьники, а точнее, шестые и седьмые классы по этому поводу устроили забастовку. Дело было неслыханное — некоторых активистов из школы убрали.

∗∗∗

В нашем переулке с одной стороны дома 12 был заезжий двор для ломовых извозчиков, а с другой — чайная. Несмотря на название заведения, там всегда было полно пьяных, постоянно происходили драки. В школу я ходила по Ананьевскому переулку, который был продолжением нашего Костянского и выходил на Садовую. По обеим сторонам переулка были рынки. Справа — Инвалидный рынок, с его скверным запахом и постоянными драками. Слева — Сухаревский. Этот рынок располагался по обе стороны Сретенки, параллельной этому переулку. Ходить было страшно.

В первую пятилетку эти рынки ликвидировали. Вместо Сухаревского построили несколько 5- или 6-этажных домов с черепичными крышами. Их заселили иностранными специалистами, которых тогда приглашали из разных стран.

∗∗∗

Вместо инвалидного рынка построили большой дом общества «Меховщик». На первом этаже этого дома открыли магазин, который в быту так и называли «Меховщик». Заезжий двор и чайную закрыли значительно позже, чуть ли не после войны. Во всяком случае, два блочных дома вместо них построили уже после прихода Хрущева.

Рядом с нашим домом с одной стороны был дом 12, о котором я писала, а с другой стороны — двухэтажный, полная развалюха. Его подпирали несколько столбов. Смотреть было страшно, не то что жить в нем. Во время фестиваля 1957 года какие-то иностранцы, смеясь, его фотографировали.

Когда люди с презрением или осуждением строительство Хрущева называют хрущобами, я всегда встаю на его защиту. Да, там экономили во всем, чтобы сберечь полтора метра электропровода, выключатель ставили под потолком, а управляли им веревочкой. Надо было строить дешево и быстро.

Быть может, у меня личные основания для этого — если бы не хрущевское строительство, мамина родня так и жила бы себе в своем мокром подвале на Пушкаревом и спали бы на столе, под столом и на полу.

Рядом с нашей квартирой была похожая двухкомнатная. В одной комнате жил бывший швейцар Абрам с женой Дашей (те самые, которые давали нам «гражданство»), а в другой — дворник Глеб с женой и семьи двух (!) его дочерей. Стояло три кровати — на каждой по семье. И по ребенку.

∗∗∗

Я ходила в пионерский отряд при Госторге. Эта организация помещалась в большом сером доме в том конце Мясницкой, который ближе к Садовому кольцу. В этом доме я впервые увидела рядом с обычным лифтом так называемую «непрерывку». Цепь из открытых кабин медленно двигалась перед открытым проемом. В эти кабины на ходу входили и на ходу выходили. Больше в жизни таких устройств не видела.

Рядом с этим домом через несколько лет появилось здание со сплошным стеклянным фасадом. Архитектором, кажется, был Корбюзье. На другой стороне Садового кольца находилась детская библиотека-читальня, где мы брали книги и где наш отряд помогал что-то оформлять и ремонтировать старые тома. Библиотека носила имя М. Ю. Лермонтова, так как Лермонтов родился именно в этом доме. Потом на месте этого строения у Красных Ворот выросла сталинская высотка.

∗∗∗

Сухарева башня, оригинальное строение из красного кирпича, стояла на Колхозной площади. Башня замыкала Сретенку, но в ней была сквозная арка для проезда дальше на Мещанскую улицу. Арка подходила только для гужевого транспорта, когда появились трамваи и машины, ее снесли (снесли и все сады, которые были у каждого дома по обе стороны Садового кольца, и осталось от Садового кольца одно название). В башне был музей криминалистики, про который говорили, что он служит учебным заведением для преступников. В этом музее я не была, но со школьной компанией в 7-м классе ходила туда на выставку проектов Дворца Советов. Кстати, того проекта, по которому он потом строился, там не было. Зато хорошо помню один проект, представлявший собой в плане пятиконечную звезду. По нему, как вы знаете, потом был построен театр Советской армии.

∗∗∗

Отец моей подруги детства, Дины Блискавицкой, был журналистом и активным троцкистом. Когда мы с ней подружились, он только что вернулся из заключения или ссылки. Он был арестован сразу после высылки Троцкого. Второй раз он загремел, когда убили Кирова, — и надолго, ему удалось выйти только во времена реабилитации. Отец Дины был действительно очень активным и видным троцкистом. У них дома бывал Радек, какой-то член правительства и т. п. Жили они в Ананьевском переулке, в сером доме с колоннами.

Когда родителей арестовали, Дину с младшей сестрой Раей из квартиры выселили. Правда, дали комнату в одном из тех самых домов с черепичными крышами. Но позже, перед самой войной им вообще предписали выехать из Москвы.

∗∗∗

Папа прожил на Урале два года в командировке — он работал в тамошнем филиале нефтяного главка, и был командирован туда в связи с обнаружением нового месторождения. За это время у нас пытались отнять комнату, а потом и всю квартиру. Был суд. Но у нас, слава Богу, была бронь на все время его работы. Суд решил в нашу пользу. Мама дала папе телеграмму: «Все в порядке». А папа получил: «Все в продаже». Тогда газеты были полны фельетонов на тему телеграфа, так он работал.

∗∗∗

Почти поголовно неграмотная страна при большевиках менее чем за 10 лет превратилась в страну сплошной грамотности. В договорах, которые заключались с домработницами, профсоюз следил, чтобы был пункт об обязанности хозяев отпускать их на занятия ликбеза без вычетов из зарплаты. К этой работе привлекались старшие школьники. Так нас, школьниц, прикрепили к ближайшей пожарной части. Мы учили грамоте пожарников.

∗∗∗

В конце улицы Мархлевского была большая телефонная станция, куда нас водили на некоторые уроки труда. Во дворе школы была французская церковь. Там при нас служили панихиду по убитому французскому министру иностранных дел Барту. Рядом со школой, за сплошным каменным забором, был особняк Ягоды.

∗∗∗

Кинокартин тогда выходило мало, девять-десять в год, поэтому каждая становилась событием. Помню, еще в семилетке нас всех из лагеря повезли смотреть первую отечественную звуковую картину «Путевка в жизнь» о жизни беспризорников. Потом была вторая звуковая картина — «Груша Кондакова», о работнице фабрики фарфоровой посуды, где очень обыгрывались возможности звука в звучании фарфора. Из немых картин помню только «Багдадский вор» с Мэри Пикфорд и Дугласом Фербенксом и «Медвежью свадьбу» по сценарию Луначарского. Среди черно-белых немых картин преобладали иностранные, но были и наши, с красавицей Верой Холодной. Которая, как оказалось потом, жила в соседнем с нами доме № 12.

∗∗∗

Мой жених Давид был в месткоме МГТУ им. Баумана, где мы учились, заведующим культурным сектором: организовывал походы в музеи, вечера, распространял театральные билеты, так что в театры мы ходили часто. Тогда, кажется, еще существовал 2-й МХАТ. Мне запомнилась и понравилась постановка «Сверчка на печи», но в газетах писали, что Ленин оценил ее, как мещанское искажение Диккенса. Театр скоро закрыли. А были там прекрасные актеры: Берсенев, Гиацинтова, Серафима Бирман и другие. Двух первых я видела потом в «Норе» в ТРАМе. В помещении бывшего 2-го МХАТа сделали Детский театр (нынешний РАМТ).

Бывали в Еврейском театре. Но и в «Тевье-молочнике», и во «Фрейлахсе» вместо Михоэлса играл Зускин. Самого Михоэлса я так живым и не повидала. Посмотрели мы с Давидом в Малом и «Любовь Яровую» с Пашенной в главной роли. Были дважды в театре Мейерхольда — на «Лесе» Островского и «Даме с камелиями» по Дюма. «Лес» совсем не помню, а вот в «Даме с камелиями» играла жена Мейерхольда Зинаида Райх.

∗∗∗

В конце 30-х у нас в квартире уже был телефон. И весь дом ходил уже к нам, так как в 22-й квартире у Кабаковых (той самой, куда мама ходила звонить, когда нас обчистили) было трудно пробраться между увеличившимся ее населением. Часто нам звонили: «Позовите такую-то из такой-то квартиры», и мы ходили, звали. Занималась я за большим письменным столом в столовой. Приходилось делать это под аккомпанемент телефонных разговоров. Мать Бориного товарища Вити Мацова, хирург по специальности, приходила с записной книжкой и всю ее обзванивала.

∗∗∗

Уже после войны мы с Давидом часто гуляли вечерами — Ананьевский переулок, Садовое Кольцо до Уланского переулка, по нему и Даеву переулку — и домой, на Костянский. На углу Ананьевского и Садового кольца на столбе было объявление: «На этом перекрестке погибло 6 человек. Не спешите быть седьмым». И правда — на наших глазах машина сбила мальчика. Мы услышали визг тормозов. Из машины выскочил военный, поднял мальчика на руки и бегом в приемный покой Склифа.

Архив журнала
№13, 2009№11, 2009№10, 2009№9, 2009№8, 2009№7, 2009№6, 2009№4-5, 2009№2-3, 2009№24, 2008№23, 2008№22, 2008№21, 2008№20, 2008№19, 2008№18, 2008№17, 2008№16, 2008№15, 2008№14, 2008№13, 2008№12, 2008№11, 2008№10, 2008№9, 2008№8, 2008№7, 2008№6, 2008№5, 2008№4, 2008№3, 2008№2, 2008№1, 2008№17, 2007№16, 2007№15, 2007№14, 2007№13, 2007№12, 2007№11, 2007№10, 2007№9, 2007№8, 2007№6, 2007№5, 2007№4, 2007№3, 2007№2, 2007№1, 2007
Поддержите нас
Журналы клуба