Другие журналы на сайте ИНТЕЛРОС

Журнальный клуб Интелрос » Русская жизнь » №2, 2007

Олег Кашин. Свой-чужой
Просмотров: 2856

Когда после приземления Матиаса Руста на Большом Москворецком мосту — ровно 20 лет назад — своих должностей лишились несколько десятков высших советских военачальников, начальнику Главного штаба советских сил противовоздушной обороны генерал-полковнику Игорю Мальцеву повезло: 28 мая 1987 года его не было в Москве, наказывать его было не за что, и Мальцев, единственный из высшего советского генералитета доперестроечного поколения, остался на своем посту и покинул его только в августе 1991 года.  

Полет Руста мог стать для Мальцева главным поражением в жизни, и, как всякий старый генерал, Мальцев в этом случае был бы обречен до конца дней переживать это поражение. Но 71-летний генерал Мальцев – не проигравший, хоть и не победитель. Монета упала на ребро.  

— «Армия должна быть вне политики» — это уже даже не лозунг, а просто штамп. Советский генералитет, насколько я понимаю, этим лозунгом не руководствовался. Вот вы, Игорь Михайлович, были вне политики?  

— Я стал начальником главного штаба в 1984 году, еще при Дмитрии Федоровиче Устинове, а до этого три с половиной года был первым замом командующего ПВО по странам Варшавского договора. Как раз в этот период службы я стал по-настоящему задумываться о том, что происходит у нас в стране. Уже тогда было заметно, что Венгрия, Чехословакия, даже наиболее консервативная ГДР понимали, что жесточайшая экономическая централизация начинает тормозить, мелкий сектор экономики начали передавать в частные руки. Посещаешь какой-нибудь город, по городу идешь — лавочки одна за другой, спрашиваешь у переводчика: Янош, этот магазин частный или государственный? А он: я не знаю, там дешево и там дешево. Слушаешь и думаешь: а почему у нас такое невозможно?  

Как раз поэтому наш тогдашний маразм вызывал самые мрачные ощущения, и когда началась кампания по выборам народных депутатов РСФСР 1990 года, я решил выдвинуться в депутаты. Политработники, кстати, когда я выдвинулся, палец о палец не ударили: никто не помогал на выборах, сам выдвигался. Мой предвыборный штаб возглавляли офицеры Главного штаба ПВО, а политработников не было.  

Сейчас уже трудно представить, что это было за время. Встречаюсь с избирателями — работниками бытовой сферы в Балашихе, и одна дамочка лет сорока спрашивает: скажите, а зачем нам нужен министр? Я не понял сначала, о каком она министре говорит. О министре обороны, что ли? Оказалось, министр бытового обслуживания. Он определял, сколько парикмахерских должно быть, сколько химчисток, и женщина спрашивает: вы знаете, сколько отчислений мы даем на содержание аппарата этого министерства? Уже тогда никто не мог жить по тем порядкам, и альтернативы никто не мог предложить.  

— На тех выборах вы победили. Кого?  

— У нас в округе на выборы шли два партийных работника, один областного масштаба, второй — балашихинский секретарь, но он сошел с дистанции перед вторым туром. И два демократа были, один из военных, второй — кандидат наук из Всесоюзного пушно-мехового НИИ в Балашихе, Бабашкин его фамилия. Вот с ним мы особенно тяжело боролись, прямо война компроматов была. Он свою диссертацию защищал на тему политической работы в пушном хозяйстве, и мои помощники откопали в Ленинке его цитаты, и мы их на листовках печатали. В общем, вышел я во второй тур и выиграл.  

Нас в Верховном совете РСФСР было шестьдесят военных, такая военная фракция. Мы все, разумеется, были выходцы из КПСС, но в то время уже напрашивалась многопартийность и другие вещи. Старая гвардия их не воспринимала, хотя было очевидно, что на этой позиции ничего не добьешься. Так что я, так скажем, между двух огней оказался: с одной стороны коммунисты-догматики, с другой демократы. Тяжело было, тем более что я же разделяю социалистическую идеологию. Ничего мудрее человечество не придумало. Вот только цепляться за догмы было бессмысленно, и получилась трагедия.  

— Но политическую карьеру вы начали немного раньше — были депутатом Верховного совета Эстонской ССР.  

— Да, был депутатом, но это все-таки была не моя карьера. Депутатом в Эстонии был не Игорь Михайлович Мальцев, а начальник Главного штаба ПВО, — почему-то была такая странная традиция, согласно которой начальник главного штаба должен быть депутатом обязательно в Эстонии. Даже не знаю, почему так.  

— В любом случае, Эстония для вас не чужая земля. Когда смотрели по телевизору новости по поводу Бронзового Солдата, как реагировали?  

— Что касается Бронзового Солдата... Знаете, об этом не очень удобно говорить, но в те годы, когда я был депутатом в Эстонии, — ну кто об этом памятнике вообще знал и думал? Стоял себе и стоял, никто на него внимания не обращал. Сейчас — да, сейчас стал яблоком раздора, но я не понимаю, почему правила этой игры задает Эстония. Мы же всегда почему-то бьем по хвостам, вместо того чтобы действовать с опережением. Неужели трудно было предусмотреть, что рано или поздно они начнут воевать с памятниками? Не умеют наши политики вести себя так, чтобы потом не было стыдно. Никак не умеют.  

— А у вас как складывались отношения с эстонскими коллегами?  

— Ну, я же был депутатом от Кохтла-Ярве, а это обыкновенный русский город — русские жители, русская власть. Поэтому все мое общение с эстонцами сводилось к участию в сессиях Верховного Совета, они у нас, как тогда было принято, два раза в год собирались. Верховный Совет был 1985 года созыва, то есть еще безальтернативный, советский абсолютно. И как раз очень интересно было наблюдать за тем, как вот этот эстонский партхозактив на глазах превращается в такой клуб радикальных националистов. К концу работы доходило до того, что мы — русское меньшинство, или просто военные, когда поведение эстонских депутатов становилось совсем уж оскорбительным, — ну, знаете все эти лозунги: «Мигранты, оккупанты!» и так далее, — мы просто покидали зал в знак протеста. Так что я был даже рад, что мои депутатские полномочия истекли.  

— Зато именно из-за этого депутатства вы не попали в число маршалов и генералов, наказанных за посадку Руста на Москворецком мосту, да?  

— Да, 28 мая 1987 года я заседал в Таллине. Сижу на сессии, подходит ко мне Карл Ефремович Кортелайнен, председатель КГБ Эстонской ССР, и говорит: вот ты тут сидишь, а у тебя самолет сел на Красной площади. Я не поверил, а он меня тащит за рукав — поехали, мол. Поехали, приехали на командный пункт ПВО, заслушали оперативного дежурного по разведывательному центру. Руст ведь пересек границу как раз над территорией Эстонии.  

— Сейчас полет Руста — это такой подарок конспирологам. Парень приземлился в центре Москвы, и Горбачев получил возможность избавиться от нелояльного ему генералитета. Многие думают, что Руст для того и прилетел (точнее, его прислали к нам), чтобы помочь Горбачеву. Вы верите в это?  

— Склонен верить, так скажем. Понимаете, 1987 год — это было время, когда уже точно можно было сказать, что перестройка не нашла ни поддержки, ни понимания в Вооруженных Силах. Никто — и я в том числе — не понимал, в чем мы должны перестраиваться. Мы работали как проклятые. Если в конце рабочего дня в авиаполку оставался неисправным хоть один самолет, то технический состав не уходил с аэродрома, пока не будет восстановлена боеготовность самолета. Так было не только внизу, но и на нашем уровне. Я приходил на работу в восемь утра или даже в шесть, потому что Язов имел привычку звонить по ВЧ в штаб, когда ему заблагорассудится. И до вечера, часов до двадцати двух, я не выходил из кабинета. В чем мы должны были перестраиваться? В отношении к делу? В любви к своей родине? И вот это непонимание, несмотря на все потуги политработников, так и не прошло, и политбюро на этот счет очень нервничало.  

— Звучит, согласитесь, странно. Власть Горбачева в 1987 году была почти абсолютной, и ему совершенно не нужно было устраивать такие многоходовки, он мог просто снять министра — вряд ли кто-то бы возразил. Да и у вас, кажется, нет ничего, кроме косвенных признаков.  

— Косвенный признак, да. Но косвенных признаков спланированности достаточно. Летчик-любитель — я сам был любителем, два года в аэроклубе учился. Помню себя летчиком тех времен. Если бы мне поставили задачу сесть в Лондоне, — конечно, мне нужно было помочь на самом высоком уровне. Самостоятельно такую задачу решить невозможно. Даже профессионал-спортсмен без помощи не обойдется. А информацией о радиолокационной помощи располагали только спецслужбы.  

Ну, и результат, конечно. Организаторы этой акции находились в беспроигрышной ситуации. Что последовало за успешной посадкой в Москве, мы знаем: отставки в министерстве обороны, разрушение армии и так далее. Но если представить, что случилось бы, если бы войска ПВО пресекли полет, то есть если бы Руста сбили? Весь мир в один голос завопил бы о зверином лице Советского Союза, империи зла и прочем. Как же — подбили заблудившегося мальчишку, летчика-любителя. Кто за это понес бы ответственность? Горбачев? Как он умел нести ответственность, все знают. Отвечали бы те же генералы и маршалы, которых сняли за посадку Руста, то есть результат был бы тем же.  

— Возможно, но все-таки — почему Руст долетел до Москвы?  

— Вряд ли я скажу вам что-то принципиально новое, но сказать больше и в самом деле нечего. Во-первых, самая на тот момент мощная в мире система ПВО — советская — была рассчитана на борьбу с массированными авиаударами агрессора по объектам и войскам на нашей территории, а не на борьбу со спортивными самолетами. Во-вторых, после случая с корейским «Боингом» СССР подписал дополнение к конвенции о международной гражданской авиации, которое запрещает сбивать гражданские самолеты в принципе, то есть вне зависимости от того, куда и по какой причине такой самолет залетел. После подписания этого дополнения министр обороны СССР подписал приказ, запрещающий открывать огонь по пассажирским, транспортным и легкомоторным самолетам. Об этом почему-то никто не вспоминал и до сих пор не вспоминает.  

Ну, и самое, наверное, главное. РЛС наблюдает все летательные аппараты, но только те самолеты, на которых установлен ответчик опознавания «свой-чужой», могут быть опознаны по государственной или даже ведомственной принадлежности. Вся малая авиация — то есть и легкомоторные, и спортивные, и сельскохозяйственные самолеты — ответчиков не имеет, а таких самолетов в зоне ответственности одной дивизии ПВО за стуки появляется не один десяток. Самолет Руста для РЛС ничем от остальных не отличался и поэтому был классифицирован не как нарушитель государственной границы (таких сведений от пограничников мы не получали), а как нарушитель режима полетов. Обнаружили его 28 мая в 14 часов 10 минут близ эстонского поселка Локса, то есть уже над нашей территорией. В 14.18 окончательно удалось установить, что советских гражданских самолетов в этом районе нет. Командир 14-й дивизии ПВО принял решение классифицировать самолет как иностранный самолет-нарушитель, пошли доклады наверх — на командный пункт 60-й армии ПВО в Ленинград. Объявили готовность номер один всем дежурным силам. В воздух была поднята пара истребителей, но в 14.30 цель была потеряна, потому что сплошное радиолокационное поле на сто метров было только в узкой полосе вдоль границы, дальше шли мертвые зоны, и Руст почему-то выбирал для полета именно их.  

В 15.30, когда обнаружить самолет так и не удалось, командующий 60-й армией доложил в Москву, что цель 8255 — плотная стая птиц. Руст в это время был в районе железнодорожной станции Дно, но обнаружить его смогли только в 18.30 над Ходынским полем. В 18.55 он приземлился.  

— За инцидент с Рустом Горбачев наказал практически все руководство министерства обороны и ПВО. Не пострадали, кажется, только вы. Почему вас не сняли?  

— Снимать меня было не за что, спасибо Верховному Совету Эстонии: меня не было на месте, я не принимал участия в боевом управлении. Госкомиссия во главе с генералом Лыковым решила, что меня не за что увольнять. Ну, и нельзя было всех сразу снимать, какая-то преемственность должна быть. Вот решили Главный штаб оставить нетронутым. Хотя наложили взыскания — и партийное, и служебное.  

— Дальнейшая ваша карьера — «после Руста» — чем-то отличалась от того, что было до 28 мая 1987 года?  

— Случай с Рустом убрал последний барьер, после которого начались необратимые процессы в армии. Сняли министра, сняли других руководителей — и буквально обвальный процесс начался. Приостановили строительство красноярской РЛС и систем предупреждения о ракетном нападении — эта дыра над Тихим океаном так до сих пор и остается. Да что говорить, все разрушили. Постоянно на объекты приезжали комиссии по разоружению, которые, по-моему, дня не могли прожить без того, чтобы что-нибудь не расформировать, сократить, разрушить. Я очень с ними сильно ругался, и их заслуга в том, что я пошел в депутаты, тоже была.  

А из штаба я ушел в августе девяносто первого. До самого последнего дня исполнял обязанности, а 22 августа привезли нового главкома Прудникова, а меня вывели в распоряжение министра обороны Шапошникова, и несколько месяцев просидел без дела. Приходишь на службу и читаешь газеты. Потом ко мне пришли друзья из министерства радиопромышленности (это было профильное министерство, самое близкое к ПВО) и спрашивают: а что вы цепляетесь за штаб? Все уже закончилось, вы никогда не будете востребованы, государству вы не нужны. Уходите, мы найдем вам место.  

— Нашли?  

— Да, взяли меня замом гендиректора в одно акционерное общество авиационной радиопромышленности. Ну, и до 1993 года был в парламенте, вплоть до самого расстрела. Тогда же начал часто бывать в Ираке как частное лицо по приглашению иракской стороны.  

— Чем занимались?  

— Ну, было понятно, что рано или поздно там начнется война, регион Америке нужен, и нападение — не более чем вопрос времени. Поэтому иракскому командованию понадобился наш опыт, да и мы с коллегами были рады помочь, тем более что большинство офицеров были выпускниками наших училищ, неплохо объяснялись по-русски, особенно в профессиональной терминологии. И до самой войны, до самого 2003 года мы с коллегами помогали иракской стороне советами: лекции читали, давали консультации. Последний приезд был за неделю до войны.  

— Платили вам за это хорошо?  

— Я много слышал про ордена, которые нам давали в Ираке, про деньги. Это чепуха. Нам не платили. Только перед самой войной, в последний приезд, министр обороны подарил нам коробочки — в каждой позолоченная авторучка и заколка для галстука, не знаю, то ли золотая, то ли позолоченная. А так — именно за идею работали. Знаете, инерция сопротивления американизму. Тем более что войска ПВО как никакие другие имели огромный боевой опыт — Вьетнам, Египет  и так далее, и иракцы очень этим опытом интересовались.  

— Чему вы их учили?  

— Не уверен, что могу сейчас об этом говорить, но если в общих чертах— руководство Ирака понимало, что в войне страна не выстоит. С самого начала задача стояла — подготовиться к будущему подпольному сопротивлению, максимально долгому и эффективному.  

— Разве в партизанской войне полезен опыт начальника штаба ПВО?  

— Вы забыли о ПЗРК, которыми сейчас пользуются иракские партизаны. При достаточном рассредоточении, имея подготовленные расчеты по всей стране, с их помощью можно наносить существенные уколы авиации противника. Что они сейчас и делают. Надеюсь, вспоминают, благодарят.  

Архив журнала
№13, 2009№11, 2009№10, 2009№9, 2009№8, 2009№7, 2009№6, 2009№4-5, 2009№2-3, 2009№24, 2008№23, 2008№22, 2008№21, 2008№20, 2008№19, 2008№18, 2008№17, 2008№16, 2008№15, 2008№14, 2008№13, 2008№12, 2008№11, 2008№10, 2008№9, 2008№8, 2008№7, 2008№6, 2008№5, 2008№4, 2008№3, 2008№2, 2008№1, 2008№17, 2007№16, 2007№15, 2007№14, 2007№13, 2007№12, 2007№11, 2007№10, 2007№9, 2007№8, 2007№6, 2007№5, 2007№4, 2007№3, 2007№2, 2007№1, 2007
Поддержите нас
Журналы клуба