Другие журналы на сайте ИНТЕЛРОС

Журнальный клуб Интелрос » Русская жизнь » №2, 2008

Дмитрий Ольшанский
Верховенский-папа, Верховенский-сын
Просмотров: 1681

Мужчина с книгой. Художник Игорь Меглицкий Степана Трофимовича постигло окончательное fiasco. На последнем чтении своем он задумал подействовать гражданским красноречием, воображая тронуть сердца и рассчитывая на почтение к своему «изгнанию». Он бесс согласился в бесполезности и комичности слова «отечество»; согласился и с мыслию о вреде религии, но громко и твердо заявил, что сапоги ниже Пушкина и даже гораздо. Его безжалостно освистали, так что он тут же, публично, не сойдя с эстрады, расплакался.

Достоевский.

В самом центре Москвы, в глубине Пушкинской площади, против бывшего Страстного монастыря и поблизости от конторы редакции «Московских новостей», опять-таки бывшей, находится замечательный книжно-журнальный ларек. Товар, выставленный в его витрине, не имеет ничего общего с ассортиментом всех прочих лавок аналогичного предназначения, расположенных поблизости; люди, подходящие к нему, решительно отличаются от прохожих, задерживающихся у банального газетного павильона.

Известно, как происходит ныне торговля печатным словом — на той же Пушкинской площади, стоит лишь отойти пару шагов в сторону. Молодящийся господин тщательно скрываемого возраста покупает веселый журнал с многообещающего вида данаями и галатеями, бойкая старушка интересуется астрологическим прогнозом на ближайшую тысячу лет, дважды разведенная женщина забирает все сочинения писательницы, которая, как правдиво написано на обложке, была разведена трижды, и, наконец, надменно-неуверенный в себе младоменеджер уносит в свой офис глянцевый том, на страницах которого столпы паркетного общества позируют вперемежку с изречениями самого непримиримого, фрондерского свойства. Младоменеджер горд: теперь он тоже бунтует.

И только тот самый, единственный в своем роде ларек являет собой совершенно иную картину. На прилавке выставлены «Химия и жизнь» вместе с «Наукой и жизнью», рядом мемуары троцкистов, баптистов и недобитых дворян, одинаково проведших 25 лет на известном отдалении от вольных граждан. С репрессированными соседствуют академик Сахаров, либеральный священник Шмеман, а также документы каких-то давно забытых судебных процессов 1924 года и расстрелянных рабоче-крестьянских восстаний против рабоче-крестьянской же республики. Тут и жизнеописания великих князей, жандармов-дубельтов и сомнительного толка борцов за «свободу России от большевизма», нашедших время и место побороться за нее в Восточной Европе и на Украине, году в 1941-1942-м. А возле них — брошюра несломленного 75-летнего доктора философских наук «В новый век — с новым социализмом!», и обстоятельные «Преступления лубянской клики», и «Еще раз о Горбачеве», и «Новый мир», и письма важных литературных старух, и Мандельштам, «Иностранная литература», и опять Мандельштам. Покупатели — под стать товару. — Видели уже статью Солженицына о Февральской революции? — интересуется потрепанный дядечка с дипломатом у седого и высокого старика в аккуратном, невесть каких годов пиджаке, только что получившего из рук продавца нужную книгу. Кажется, это статьи какого-то знатного экономиста. «Остановка в пути: временные неудачи рыночных реформ в России» — так она называется.

Поколение русской интеллигенции, вошедшее в самый активный свой возраст на рубеже восьмидесятых и девяностых годов ушедшего столетия, было до крайности недовольно умиравшим Советским Союзом. На стороне обвинения было все: истмат-диамат, выезды на картошку, очереди, стукачи, дефицит, первая заграница в 35 лет (да и то повезло), возможность тюремного срока за неправильную машинопись в книжном шкафу, дружинники подле церкви на Пасху, скучно даже и перечислять очевидные всякому, кто старше телеканала «Эм-ти-ви», помехи и беды. Справедливо возмущенным обличителям «преступлений лубянской клики» (она же партийная, административно-командная и великодержавная клика) было понятно: отныне, после всех бурь, взирать на мир нужно «с учетом ошибок», «иначе неизбежен новый Гулаг», как они говорили. И тогда, впервые в истории, вечно романтические и вечно жертвенные интеллигенты наши совершили над собой решительную хирургическую операцию: отсекли, как им казалось, весь свой прежний, беззащитно-восторженный идеализм остро заточенным буржуазным ножом.

— Сколько же можно блуждать в сосновом лесу народничества, почвенничества, социализма, коммунизма, фашизма, славянофильства, православия, утопического сумасшествия, опричнины, нестяжательства и террора? Когда же на смену культурным героям прошлого придет деловой человек? — гневно спрашивали газеты и журналы «выучившего тоталитарные уроки» 1992 года.

— Не пора ли принять за основу нового российского общества ценности успеха, частного предпринимательства, свободы личности, состоявшейся в условиях рынка и конкуренции, а не привыкшей к роли нахлебника очередной «великой державы»? Не пора ли покончить с социальным иждивенчеством и готовить Россию к приходу людей, умеющих зарабатывать деньги? — сурово твердили газеты устами самых интеллигентных людей, вовремя «сделавших выводы».

Надо сказать, что людям этим и вправду казалось: впереди будет нечто прекрасное. Проклятый царизм и проклятый совок уничтожились, и новый буржуазный человек, воплощение протестантской этики, с часами в жилетном кармане, мальчиком на побегушках и доходно-расходной книгой в руках уже идет по Ильинке, Варварке, а то и Пушкинской площади, и от ботинок его разлетаются в разные стороны отжившие свое листовки «Раиса Горбачева — кто она?», белогвардейские манифесты и коммунистические воззвания. Еще немного — и Россия будет наполнена акционерными обществами с заседающими в них меценатами, утонченными биржевыми дельцами, в массовом порядке покупающими новинки изящной словесности, полезными лавками, в которых по умеренным ценам продают полезные народу товары, и, конечно же, будут купцы, бородатые купцы на Москворецком, например, мосту, сидящие в этих лавках…

Иными словами, уже тогда можно было догадаться, что мечтательный идеализм, прежде заключенный в стремлении к «большим идеям», никуда не делся от газетных ораторов, и напрасно казалось им, что все они теперь чудо какие практики, и навсегда расстались с утопиями при помощью сверкающей буржуазной хирургии. Совершенно как Степан Трофимович Верховенский, эти безымянные, разбросанные по НИИ, университетам и редакциям «отцы новой России» верили, что угадали грядущее торжество каких-то новых, революционных поветрий (на этот раз прагматичных), что движение времени вот-вот приведет их к роли Джефферсонов и Франклинов той России, где вместо ядерных ракет, памятников Ленину, собраний сочинений Достоевского, Маяковского и Горького и очередей за «каким-нибудь» сыром случится изобилие, гармония и общественный порядок. России, которую создаст человек торгующий, и в которой человеку думающему будет легко и хорошо жить, благо не будет уже за его спиной ни лубянской клики, ни агрессивно-послушного большинства.

Вынужденный символ эпохи, тогдашний премьер-министр Гайдар в своих преждевременных мемуарах писал:

«Проезжая через Лубянскую площадь, увидел что-то вроде длинной очереди, вытянувшейся вдоль магазина „Детский мир“. Все предыдущие дни здесь было довольно безлюдно. „Очередь, — привычно решил я. — Видимо, какой-то товар выкинули“. Каково же было мое изумление, когда узнал, что это вовсе не покупатели! Зажав в руках несколько пачек сигарет или пару банок консервов, шерстяные носки и варежки, бутылку водки или детскую кофточку, прикрепив булавочкой к своей одежде вырезанный из газеты Указ о свободе торговли, люди предлагали всяческий мелкий товар… Если у меня и были сомнения — выжил ли после семидесяти лет коммунизма дух предпринимательства в российском народе, то с этого дня они исчезли».

Не будем мстительными и не станем трактовать эту сцену в болезненно-язвительном духе: румяный чиновник, проплывающий сквозь русскую зиму в служебном автомобиле, удовлетворенно смотрит на то, как стоящие на морозе пенсионеры пытаются сбыть бутылку водки или хоть что-нибудь, чтобы жить. Выказывать ненависть к Гайдару сейчас все равно поздно — оставим это и поверим только, что министром ли, публицистом ли, рядовым гражданином, но Степан Трофимович образца 1992 года искренне исповедовал «дух предпринимательства». Модно было даже говорить о том, что «молодое поколение, выросшее после коммунизма», как раз и будет залогом того, что кто-то нехороший не воскреснет, все нехорошее не вернется и русский двадцать первый век обрадует интеллигенцию, вставшую на путь прогресса, «рыночного» на этот раз, сплошным и неумолимым Эдемом.

С тех пор прошло пятнадцать лет, и даже больше. Мечта сбылась, новый, торгующий человек явился. И товарно-денежная Россия, какой ее пожелали видеть интеллигенты, предстала перед ними во плоти.

Прежде всего, исчезли те места, где они предавались своим свободолюбивым думам. НИИ сдали в аренду турфирме. Редакцию закрыли за нерентабельностью, в лучшем случае — выселили за Третье кольцо. В университете открыли факультет маркетинга, там учится горный орел в черном костюме, и если преподаватель философии (кстати, преподавание философии на всех факультетах есть пережиток совка, и скоро его уволят) критично оценит знакомство орла со Спинозой и Шопенгауэром, то можно и припомнить штурм Грозного. Домашний адрес мечтателя также переменился: строительная компания, пожелавшая очистить место для акционерного общества с заседающими в нем гипотетическими меценатами, снесла его дом и выселила интеллигента в Куркино. Нет, не туда — в Куркино теперь тоже элитный район для «умеющих зарабатывать», так что ползите в Южное Бутово и не жалуйтесь на засилье социального иждивенчества. Утонченные биржевые дельцы тем временем потратились на изящную словесность. Тиражом в миллион экземпляров, совершенно как раньше «Новый мир», издаются «яркие, вызывающие закономерный спрос» романы с заголовками, смешавшими английский и русский. Открывающий секреты рублевских женщин роман «Баб-key», ну или эротический роман «Мое ай-пи-о». Кому-нибудь не смешно? Но не ратовал ли этот кто-нибудь за освобождение от химер тоталитарного прошлого? Ах, ратовал! Что ж, его ждет ай-пи-о.

Меж тем полезные лавки, в которых по умеренным ценам продают полезные народу товары, умножились сверх всякой меры. И мы знаем эти товары. Бриллианты. Еще раз бриллианты. Сигары и вина. Свежайшие коллекции юбочек, всего-то в пять раз дороже, чем в нищенском Лондоне, люмпенском Риме и экономном Париже. Автомобили «Хаммер». Автомобили «Феррари». Автомобили «Мерседес Бенц», похожие на катафалки. Вот только кто будет уложен в гроб после свидания с этим автомобилем — проклятый царизм? или проклятый совок? Похоже, что именно бывший проповедник рационализма и меркантильности, так и оставшийся пешеходом, да еще сделавшийся близоруким, немолодым, непрезентабельным. В общем, готовым к социальному исчезновению.

Кстати, и «молодое поколение, выросшее после коммунизма», созрело уже и пришло. — Уймись, рожа бородатая, — ласково говорит это хищное поколение по недосмотру выжившей рухляди, буржуазному, как он сам о себе думал, интеллигенту, недовольному тем, что «Сталин был эффективным менеджером для своего времени», а «движение „Местные за Стресснера“ проведет шествие по центральным улицам Москвы под лозунгом „Нравственность — это понтово, сгинь, либеральная падаль!“». Кого он там думал увидеть, шествующими по этим улицам? Молодых, начинающих Гучковых и Терещенко в изображении голливудских актеров, с розами в петлицах и в сопровождении безупречно наряженных барышень? Студентов Московского университета, начитавшихся сборника «Вехи» и решивших, насупив брови, что «постепенное развитие в русле либеральных реформ лучше необузданной дикости революционного натиска»? И когда дышащая пивом, желающая быстрого и немудреного заработка (митинги — крики — вознаграждение) толпа недорослей прижимает нашего Степана Трофимовича к ограде у свежеснесенного дома, о чем он думает? Неужто верит в то, что они и в самом деле — «патриоты и полны гордости», как следует из их восклицаний? Понимает ли он, что Гучковы и Терещенко, вместе с лавками на Москворецком мосту, возрождались только в его воображении, а действительная, единственно возможная форма корыстного общества и корыстного мира именно такова, и сейчас эти недоросли будут топтать его ботинками? Нет, он ничего не понимает. Даже сейчас он думает, что «к власти пришли не те, и все пошло не так, и все испортило государство».

— Остановка в пути и временные неудачи реформ, — думает он, зажимая уши, ибо взятые по оптовой цене патриоты уж слишком надрывно кричат.

Годы идут, а настроение интеллигентного человека становится все более скверным. Зачем вся эта мерзость? — недоуменно спрашивает он у пустоты (газету, в которой принято было задавать подобные вопросы, как мы помним, благополучно закрыли — ну или «перепрофилировали» куда-то в сторону светской жизни). — Откуда заново вырос этот проклятый совок, который мы вроде бы похоронили, — публичные жесты единения с мнимым народом, массовые акции самого наглого свойства, цинизм и пренебрежение, принятые как данность, как аксиома? (интеллигент любит такие слова). — Ведь из того, что тоталитарные утопии разоблачены и забыты, вовсе не следует, что меня можно запросто выселить из дому, а если, не приведи Бог, заболею, брать по тысяче, а то и больше, за уколы, бинты, перевязки!

Следует, следует, милый Степан Трофимович.

Ибо только в сознании вечно романтического русского интеллигента могла родиться химера, утопия, сказка о том, что можно объявить меркантильность, рационализм, предприимчивость, пользу — единственной ценностью в мире, и в то же время ограничить ее рамками собственно «бизнеса», «интереса делового человека», взятого со старинных картинок, того, что с часами в жилетном кармане, мальчиком на побегушках и с доходно-расходной книгой в руках. Только самоубийственный в мечтательности своей рыцарь советских НИИ и редакций мог верить в то, что восторжествовавший капиталист так и останется торговать в своей лавке, а он, этот младший научный сотрудник и проповедник буржуазного уклада, мирно успокоится в кресле, с «Новым миром» своим, чтобы все так же разглагольствовать и учить. И для него все будет «по-прежнему». Как бы не так.

Ведь если смыслом всей новой русской истории являются деньги и только деньги, то торговать рано или поздно обучаются все. Больничные нянечки формулируют свой прайс-лист. Милиционеры выставляют тарифы. Политики перенимают все методы шоу-бизнеса (шествия, крики, флажки, дебаты по тридцать секунд, ткачихи на съездах, etc.). Священники, что твой Билли Грэм, рвутся выступить с проповедью про «Гарри Поттера и мораль». О пожарниках, пограничниках, жандармах, учителях, кандидатах в спасители нации, юношах, обдумывающих житье, генералах и дворниках нечего и говорить — всяк хочет «встроиться в рынок», возродить тот дух предпринимательства, ради которого так постарался Гайдар. Да и сам «деловой человек» — опровергая легенду, выходит из лавки. Зачем ему нужна кем-то придуманная «конкуренция», зачем ему эти дряхлые, не чета наручным «Патек Филипп», часы в жилетном кармане и доходно-расходная книга в руках, когда он может сделаться щедринского толка чиновником, переписать собственность на жену и наслать на нерасторопного конкурента ОМОН и УБОП? Извлекать свою выгоду намерены все, и если есть кто-то лишний в этом мире успеха и прибыли, «то этот лишний — вы», как сказано было в одном культовом для интеллигенции романе.

Казалось бы, самое время бедному Степану Трофимовичу признать, что не одни только накопительные добродетели украшают вселенную, что непотребные персонажи, заполняющие ныне доступную ему реальность, — порождения именно его воображения, его собственные законные дети и заботливо воспитанные наследники, и благодарен за все, с ним случившееся, он должен быть сам себе, а вовсе не лубянским кликам, прошлым и будущим — да только куда там.

О, друзья мои! — иногда восклицал он нам во вдохновении, — вы представить не можете, какая грусть и злость охватывают всю вашу душу, когда великую идею, вами давно уже и свято чтимую, подхватят неумелые и вытащут к таким же дуракам, как и сами, на улицу, и вы вдруг встречаете ее уже на толкучем, неузнаваемую, в грязи, поставленную нелепо, углом, без пропорции, без гармонии, игрушкой у глупых ребят! Нет! В наше время было не так, и мы не к тому стремились. Нет, нет, совсем не к тому. Я не узнаю ничего… Наше время настанет опять и опять направит на твердый путь все шатающееся, теперешнее. Иначе что же будет?

Седой и высокий старик в невесть каких годов пиджаке принимается было отвечать, что он думает о последней статье Солженицына, как вдруг Пушкинская площадь взрывается воплями, аплодисментами и хлопушками. Кажется, это началась рекламная кампания новой, патриотической газировки. Мимо проходят господа тщательно скрываемого возраста, многообещающего вида галатеи, бунтующие младоменеджеры и несчастные зазывалы, прикрепившие к животу и спине щиты с описанием лучшего на свете потребительского кредита.

Он что-то говорит, говорит, прижимая к себе историю «временных неудач реформ в России» — а площадь восторгается, шумит, ликует и ждет фейерверка, поливая асфальт из халявных бутылок.

Архив журнала
№13, 2009№11, 2009№10, 2009№9, 2009№8, 2009№7, 2009№6, 2009№4-5, 2009№2-3, 2009№24, 2008№23, 2008№22, 2008№21, 2008№20, 2008№19, 2008№18, 2008№17, 2008№16, 2008№15, 2008№14, 2008№13, 2008№12, 2008№11, 2008№10, 2008№9, 2008№8, 2008№7, 2008№6, 2008№5, 2008№4, 2008№3, 2008№2, 2008№1, 2008№17, 2007№16, 2007№15, 2007№14, 2007№13, 2007№12, 2007№11, 2007№10, 2007№9, 2007№8, 2007№6, 2007№5, 2007№4, 2007№3, 2007№2, 2007№1, 2007
Поддержите нас
Журналы клуба