Другие журналы на сайте ИНТЕЛРОС

Журнальный клуб Интелрос » Русская жизнь » №2, 2008

Людмила Сырникова
Спички и соль
Просмотров: 2041

 

Спички и соль. Художник Дмитрий Коротченко Однажды Умберто Эко принимал участие в важном парижском конгрессе, посвященном роли интеллигенции в кризисных условиях современного общества. Конгресс проходил под патронажем Франсуа Миттерана. Умберто Эко вышел к трибуне. «Интеллигенция не должна справляться с кризисами, интеллигенция должна устраивать кризисы», — сказал он и спустился обратно в зал. Заявление, прямо скажем, не для русских ушей. Скорее и вправду для французских: во Франции кризисы и катаклизмы не столь цикличны и не столь беспросветно бесполезны, как в России: революции сделали Францию родиной современной представительной демократии, а в России эта самая представительная демократия едва не привела к очередной революции. Русская интеллигенция, хваставшая в позднесоветские годы тем, что слово «интеллигент» в зарубежных словарях аттестуется как понятие исконно русское, полагала себя единственной силой, способной спасти страну от кризисов, от потрясений, от бессмысленного и беспощадного бунта. Но Умберто Эко — большой ученый. Падение советской власти, воспринятое советской интеллигенцией как мощный положительный фактор, народом понималось как кризис, вызванный заговором очкариков. Старые песни о главном зазвучали уже тогда, в начале 90-х, первые же отличия рынка от халявы жестоко разочаровали и ожесточили народонаселение.

С точки зрения народонаселения именно интеллигенция была виновата в исчезновении колбасы по 2.20 — том самом, что случилось по злой воле Гайдара, мягкого, полноватого, благополучного, грассирующего, из хорошей семьи, говорящего на непонятном языке с придаточными предложениями и деепричастными оборотами. Жиды выпили не только воду из крана. Они изъяли водку из продажи (если кто не помнит, даже простой русский человек Горбачев  М. С. с самого 1985 года носил очки в подозрительно тонкой оправе), они троекратно задрали цены на сервелат, они придумали Windows, и они же объявили дефолт (очки Кириенко выглядели еще менее удовлетворительно). Они поступали в полном соответствии с заветом Умберто Эко — устраивали кризисы. Но то, что в полусоциалистической Франции вызвало сдержанное недоумение глупых участников интеллигентского конгресса и восхищение интеллектуалов от бюрократии, в полуцивилизованной России способно вызвать лишь классовую ненависть. В России быть интеллигентом — преступление. В иные исторические периоды за него расстреливают, в иные оно остается безнаказанным, но никогда не перестает быть преступлением. Хотя бы потому, что интеллигент сам не живет и другим не дает. Его инакость — поперек горла. По этой причине интеллигент-потребитель, способный на равных с широкими народными массами поедать оливье и выбирать мохеровую кофточку, представляет собой странный, почти фантастический тип. Он мимикрировал, а стало быть, он подозрителен вдвойне. Этот тип внушает опасения. А лучшее оружие против страха, как известно, юмор. Вот народ и смеется в периоды стабильности и относительного благополучия над интеллигентом-потребителем, рисует на него свою народную карикатуру. В трамвае, с кипой книжек под мышкой, в магазине, одержимый жаждой плавленого сырка, в очереди, поправляя очки после пинков лезущих вперед соотечественников-гегемонов, — повсюду интеллигент-потребитель смешон и жалок, жалок и смешон.

Сам интеллигент, конечно же, не равен своей карикатуре. Он сложнее и рельефнее, он не сводится к одним лишь очкам. Не такой уж он и безответный, ему есть чем ответить в случае чего. Тем же смехом, к примеру. Не Гоголь ли, великий русский писатель, сказалкак-то: «Насмешки боится даже тот,кто уже ничего не боится на свете»?Гоголь и сказал. Свиные рылы вместолиц достойны насмешки, думает интеллигент, но только не адресной,а метафорической, обобщающей насмешки, до адресной он не опустится, чтоб уж на одну доску с этим быдлом не становиться. И вот он шутит по поводу мохеровой кофточки, шутит по поводу румынских сапог, шутит по поводу хны и басмы, шутит по поводу яркой помады и резкого одеколона, шутит по поводу ажурной салфетки под телевизор, шутит по поводу чешской люстры, шутит по поводу книгиЛ. Н. Толстого «Избранное», шутит по поводу фотообоев, шутит по поводучайной кружки с портретом хозяйки, шутит по поводу ужасного имени Анжела, которое, говорят, приносит удачу. «Даже тут мещанин остается потребителем», — думает интеллигент. Он приходит в советский продуктовый магазин с пустыми полками и смотрит, усмехаясь, на схему разделки говяжьей туши, которая висит на стене, мрачно-пурпурная и торжественная, будто нарисованная Рембрандтом. Великая страна, хе-хе-хе. Кхе. Его смех не приземленный, его смех метафизический, гоголевский в полном смысле этого слова, высокий смех образованного, тонкого человека, для которого унизительно думать о какой-то там говядине, которой к тому же нет, и куда приятнее поразмышлять об искусстве, которое есть, а что, ведь эта говяжья туша, претендующая на Рембрандта, на самом деле ничуть не лучше, а точнее, не хуже того, что делают Комар и Меламид, потому что советский Рембрандт убог и бездуховен, его невозможно переварить в силу его звериной серьезности, он сродни советскому мясу (каламбур!), которого, как уже было сказано, никогда нет, ну да и черт с ним.

Примерно так думает советский интеллигент до самого 1991 года, а потом — бац! — и торжествуют Комар с Меламидом: Дзержинский вмиг становится артефактом, отправляясь в музей, и даже не вполне в музей, а в музейный двор, в сени, в людскую высокого искусства на Крымском валу. Вслед за Дзержинским валятся барьеры и занавесы, причем не только железные, но и торговые, народно-хозяйственные. Гайдар, ненавидимый простым народом за интеллигентность, мечет на всероссийский стол сырокопченую колбасу, масло, сыр, ликер «Амаретто» и спирт «Royal» — последнее для неблагодарного народа. Я отворил им житницы, я злато рассыпал им, они ж меня, беснуясь, проклинали. Кухонные гарнитуры вот-вот поступят в свободную продажу, пока же на них все еще существует рудиментарная запись, но это уже, шутит интеллигент, отрыжка социализма, кхе-кхе. Шутит он, надо сказать, в троллейбусе № 28, который везет его ранним морозным утром в магазин «Интерьер» на Ленинском проспекте, где он ставит галочку, приближающую его к этой кухне. «Даже если очередь подойдет раньше, чем начнется свободная продажа, свои не обманут, это уже не советская очередь», — думает интеллигент по дороге назад. Мэром Москвы работает доктор экономических наук Попов, мэром Питера — доктор юридических наук Собчак, интеллигенты, белая кость, межрегиональная депутатская группа. В один прекрасный день запись у входа в мебельный магазин «Интерьер» упраздняется: приехал — ан нету. И кухни все разобраны. Вот она, свободная продажа, вот он, рынок, вот звериный оскал капитализма. Мещанская досада охватывает интеллигента. Попов уступает место своему заместителю.

В течение последующих лет, на журналистском сленге именуемых «ельцинской эпохой», а в среде политиков новой волны — «преступными 90-ми», интеллигент наблюдает за последствиями того самого кризиса, который он, согласно Умберто Эко, собственными руками и устроил. Наблюдает с разных позиций: сначала с позиции переводчика-синхрониста в фирме по торговле просроченными продуктами питания, на каковую его взяли аккурат в тот самый момент, когда жить на институтскую зарплату стало невозможно. Потом с позиции преподавателя частного лицея, куда он сам ушел после того, как торговля просроченными продуктами приказала долго жить: не санэпидемстанция была тому виной и не прокуратура с гражданином начальником, а неподъемный кредит, взятый владельцем компании у банка с братками, однако неправильно вложенный. Из частного лицея кривая вывозит его в благотворительный фонд — споксменом, отвечающим одновременно за связи с зарубежными коллегами, откуда ему открывается настоящий кризис, нешуточный. Очкарик Кириенко обрушивает на православную Русь страшный масонский меч Джорджа Сороса, филантропа, а на деле — финансового махинатора. Только ему, интеллигенту, становится понятна конечная цель этого господина, которому на всех портретах не хватает лишь цилиндра, пририсованного и раскрашенного в цвета американского флага Кукрыниксами. Расплодившиеся по всей стране после 1998 года соросовские профессора, получатели заморской стипендии сотрудники бывших советских вузов, вызывают и усмешку, и горечь. «Это же промышленный шпионаж», — с ужасом думает интеллигент, сидя в своем уцелевшем после кризиса зарубежном фонде, и все сильнее и сильнее ощущая угрызения совести. Где же вы теперь, друзья-однополчане?Тем временем страна оправляется от дефолта, и интеллигент на свою небольшую, в общем-то, зарплату, уже через год покупает новую стиральную машину, утюг для жены, тостер и микроволновку, и даже новую газовую плиту, не требующую спичек, зажигающуюся самостоятельно, красивую, итальянскую. «Ничто не укрепляет и не украшает дом так, как новая бытовая техника, чувство такое, будто в новую квартиру переехал», — думает и даже говорит интеллигент, а потом снова думает, что неплохо бы написать об этом какую-нибудь работу, статью о роли, образе и значении газовой плиты в современной семье, в жизни человека миллениума. И даже делает какие-то пометы в блокноте, как впоследствии выясняется, небесполезные: случайная встреча за ланчем с бывшим однокурсником, заделавшимся редактором глянцевого издания, оборачивается вскоре возможностью публикации. Через месяц статейка интеллигентного эксперта появляется в интерьерном журнале, рядом с короткими нагловатыми рекомендациями, по каким критериям следует выбирать бытовую технику и кухонную мебель. «Кухонную мебель, кухонную мебель, кхе», — шепчет губами эксперт, получив авторский экземпляр издания и вспоминая свой опыт периода первоначального накопления капитала — с магазином «Интерьер» и очередью по записи. Теперь-то его не проведешь, теперь ему известны критерии. Журнал неумелый, глупый, с заголовками в стиле «Каждой утвари — по паре», но в принципе в чем-то полезный. «Почему, почему?» — спрашивает интеллигент-потребитель самого себя. И самому себе отвечает: «Потому что Россия не приблизится к Западу, покуда не примет западных стандартов, а легче и проще всего перенимаются именно стандарты потребления; надо же с чего-нибудь начинать». И пишет об этом следующую работу в следующий журнал.

Являя собой читателя и писателя, потребителя и производителя в одном лице, он постепенно начинает не столько думать, сколько чувствовать со всей определенностью: жизнь удалась. Следующая его работа задумывается им уже как более объемистая и фундаментальная, как серьезная, важная работа, под рабочим названием «Отличие буржуазии от мещанства». Мещанство он, интеллигент, глубоко презирает, со всеми его мохеровыми кофточками, диванными подушками и банками огурцов, а вот буржуазия внушает ему все большее уважение. Неприкосновенность частной жизни, склонный к воспитанию вкус, уважение к собственности — что может быть лучше, правильней и надежнее? И в самом деле, что? Только спокойная непрерывность, уверенная поступательность этого движения. Путинская стабильность, продолжающаяся вот уже восьмой год, прибавляет уверенности. Банкир Лебедев, сидя в телевизоре в синих заоблачных очках от-кутюр, цитирует прямо из телевизора Мандельштама, и интеллигент умиляется: побольше бы таких. Ведь даже если это пиар, то определенно самый достойный из пиаров, думает он и ловит себя на том, что пытается разглядеть марку очков.

Тем временем разглядели его самого, и не в телевизоре, а в журнале. И пригласили специалистом по пиар-стратегии колбасы в мясо-молочный синдикат «Вкуснота» (по аналогии с названием фильма «Высота»). Народ горазд трескать, спокойная непрерывность обеспечена.

Но вскоре она вдруг прерывается. Нет, не дефолтом, не внезапным падением цен на нефть, не политическими катаклизмами и даже не рецессией американской экономики. С макроэкономическими показателями все в порядке. C микроэкономическими вроде тоже, и все у нашего эксперта-интеллектуала хорошо, все как у людей. Но тут внезапно приезжает в Москву погостить его однокашник, бывший вихрастый пацан, а ныне Ph.D в одном уважаемом британском университете. Приезжает из дорогущего Лондона, где все переоценено, где 100 фунтов на пару часов жизни не хватает. Перед встречей консультант по имиджу колбасы волнуется: а ну как этот лондонец посчитает его нуворишем, с его слишком выспренним автомобилем и чересчур английскими ботинками? Вот и свиданье. Но вроде нет, ничего. Разговор течет в спокойном доброжелательном русле, без светской холодности, но и без советских интеллигентских слюней с ностальгическими воспоминаниями и словами вроде «старичок» и «сколько лет, сколько зим, чертяка, я тебя не видел». Бывший однокашник говорит медленно, мягко, в паузах разглядывая свои лондонские руки с красивыми ногтями. «Комильфо, комильфо», — думает консультант. Страх уже почти оставил его, но все же он нервно отмечает мягкие манеры, сдержанность в одежде, отличный вкус и во всем сквозящее достоинство. «Что же он обо мне думает, этот экспат?» — гадает и никак не может отгадать консультант. Встреча протекает не на нейтральной территории, а у него дома, в новой, купленной по ипотечному кредиту квартире с тройными стеклопакетами и домашним кинотеатром. Но вроде бы все ничего. И тут русский англичанин поднимает вдруг глаза от своих полированных ногтей. И, улыбаясь во все свои тридцать два отбеленных зуба, говорит:

— Ну как, цены на продукты уже заморозили? Когда солью и спичками закупаться начнете?

— Хых, — кашляет консультант.

— А то, я смотрю, у тебя тут все как в лучших домах Гонконга, — продолжает лондонец. — Даже ботинки английские. Нет только одного — гонконгской фондовой биржи. А гонконгская фондовая биржа, старичок, — непременный атрибут правильного лайфстайла. Только вам это не успели объяснить. Вы по интеллигентской привычке витаете в облаках, забавляетесь химерами. О, бедная Россия! — вздыхает он.

Прощается и уходит.

Архив журнала
№13, 2009№11, 2009№10, 2009№9, 2009№8, 2009№7, 2009№6, 2009№4-5, 2009№2-3, 2009№24, 2008№23, 2008№22, 2008№21, 2008№20, 2008№19, 2008№18, 2008№17, 2008№16, 2008№15, 2008№14, 2008№13, 2008№12, 2008№11, 2008№10, 2008№9, 2008№8, 2008№7, 2008№6, 2008№5, 2008№4, 2008№3, 2008№2, 2008№1, 2008№17, 2007№16, 2007№15, 2007№14, 2007№13, 2007№12, 2007№11, 2007№10, 2007№9, 2007№8, 2007№6, 2007№5, 2007№4, 2007№3, 2007№2, 2007№1, 2007
Поддержите нас
Журналы клуба