Другие журналы на сайте ИНТЕЛРОС

Журнальный клуб Интелрос » Русская жизнь » №7, 2008

Революция глазами грамотного пулеметчика
Просмотров: 2236

Из собрания рисунков учеников гимназий и реальных училищ. 1917

Все, что мы знаем о жизни Павла Ивановича Анова, известно только с его слов. В середине 1960-х он охотно рассказал о себе историку Алексею Малышеву, собиравшему воспоминания участников революции. Павел Иванович работал тогда в Мюнхене в отделе мониторинга Радио Свобода. Скончался он в начале 70-х годов.

— Родился я в 1895 году на юге России, недалеко от города Новочеркасска, в казачьей станице Семикаракорской. Мать моя происходит из донских казаков, а отец был сыном священника. Но он остался сиротой и воспитывался у чужих людей, поэтому не получил никакого образования, вышел только в слесаря. Когда мне было лет пять или шесть, в 1901 году, мы уехали на Дальний Восток, потому что у нас там были дальние родственники. Отец в Хабаровске поступил на железную дорогу мостовым слесарем. Моя мать и отец были люди очень религиозные, и, конечно, они вложили эту религиозность в меня и в моего брата, который был старше меня на два года. Нас было двое в семье — я и мой старший брат Александр. Родители мечтали отдать нас в духовную семинарию, чтобы мы вышли священниками, но на мое счастье в Хабаровске не было семинарии, а ехать в Благовещенск за 500 верст у нас просто не было средств. Поэтому нас отдали в реальное училище в Хабаровск.
Вот тут я должен сказать о том, какая тяга в 1905 — 1906 годах в русском народе была к образованию. Еще в 1905 году я свободно поступил, даже с переэкзаменовками, в первый класс реального училища, а уже в 1910 году в первом классе был основной и два параллельных класса. И чтобы поступить в первый класс, нужно было держать конкурсный экзамен. Поэтому я, так как мой отец не так много зарабатывал, летом зарабатывал уроками. До ста рублей в месяц! Вы знаете, какие цены тогда были? Мой отец, мостовым мастером, получал 50 рублей в месяц жалования. Я в два раза больше зарабатывал, чем мой отец.

Население Хабаровска было приблизительно 40 тысяч. В нем было реальное училище, кадетский корпус и низшее техническое железнодорожное училище, откуда, правда, выходили прекрасные техники — машинисты, дорожные строители и так далее.

После революции и гражданской войны в России, когда я попал в эмиграцию, мне часто приходилось читать и у иностранных авторов, и у русских, главным образом социалистического толка, желавших как-то очернить дореволюционную Россию, о том, что в царской России правительство будто бы препятствовало образованию низших слоев населения. Но вот про положение в Хабаровске я могу сказать следующее: 25 процентов всех учащихся в реальном училище освобождало от платы за право учения (40 рублей в год) правительство, еще от 25 до 35 процентов освобождал родительский комитет, состоявший из купцов и богатых людей, которые своими членскими взносами покрывали плату за право учения малоимущих. Так что ни за меня, ни за брата за все время нашего учения в реальном училище отец не заплатил ни копейки.

— Как бы вы охарактеризовали политические настроения ваших родителей, они были за монархию?
— Моя мать рассуждала так: Бог на небе — царь на земле. Отец был более либеральных убеждений, но никакими политическими идеями он не увлекался.

Теперь я вам должен рассказать, какая у меня была среда, потому что это оказало влияние на мою дальнейшую судьбу. У меня, с одной стороны, были приятели по реальному училищу, люди из высококультурных и интеллигентных семей. Я бывал в доме у директора реального училища Кедроливанского, бывал в доме у инженера путей сообщения Клера, где было два реалиста, мои сверстники. С другой стороны, у меня были приятели в рабочей среде. Так, например, в моей жизни оставил большое впечатление некий железнодорожный машинист Аркадий Петрович Романов. Этот человек был очень грамотный, хорошо начитанный, он русскую классическую литературу знал даже лучше меня, хотя я был учеником реального училища. Но, конечно, он по убеждениям был социал-демократ.

И вот тут у нас с ним произошли большие споры. Дело в том, что я религиозный был. Как-то я прочитал у Мережковского, что теперь, когда наступил такой духовный кризис человечества, говорят, что лечение ему можно найти в социализме. «Но социализм — ведь это безбожие! — восклицает Мережковский, — Разве можно им вылечить тот духовный кризис, который сейчас наблюдается во всем человечестве?» Я на сто процентов согласился с Мережковским, и я вообще был настроен против всякого социализма, тем более против социал-демократизма, большевизма, которыми увлекался Аркадий Петрович Романов.

С Аркадием Петровичем мы долго разбирали, что, собственно, означает слово «большевизм» и чем отличаются социал-демократы большевики от меньшевиков. И мы это поняли так. Большевики — это люди, которые, во-первых, твердо знают, чего они хотят, во-вторых, зная хорошо свою цель, они к этой цели идут, невзирая ни на какие препятствия. Они макиавеллисты — для цели все средства хороши. Для них при достижении их цели нет ни моральных, ни нравственных преград. И после долгих споров, когда я ему нарисовал будущую картину, если большевики придут к власти (между прочим, должен, не гордясь и не хвастаясь, сказать, что я ее нарисовал приблизительно такой, какая она оказалась на самом деле), Аркадий Петрович со мной согласился и остался на позициях меньшевиков. Его судьба была очень печальна — потом, находясь в Болгарии, я получил известие, что он был убит пьяным матросом-большевиком.

— Во время революции часто употреблялось выражение «буржуазные классы». А какое значение имело слово «буржуй» для простых людей, тех, которые употребляли его?
— Очень интересный вопрос. Сейчас большинство историков, когда говорят о буржуазии и пролетариате, то слова буржуазия, буржуи понимают как более состоятельный имущественно класс людей на нашей родине. Это совершенно неправильно. Конечно, состоятельные люди причислялись массами к буржуям, но не только состоятельные люди. Все, что стояло интеллектуально выше широких масс населения, все, что было интеллигентного, все это были буржуи. Таким образом, я, например, сын неимущего слесаря, я тоже попал в категорию буржуев только потому, что я был интеллигентнее, я выше стоял по развитию, чем широкие солдатские массы.

— А какие настроения были среди ваших товарищей, сверстников? Вы говорили о политике, интересовались ей?
— Очень мало говорили. Среди реалистов никаких революционных течений не было. Ведь в то время, до Первой мировой войны, Россия цвела. Я ведь окончил реальное училище в 1915 году.

— А встречалась ли вам в то время какая-то подпольная революционная литература, и приходилось ли вам ее читать?
— Аркадий Петрович мне говорил, что он ее видел и читал, а я о ней слышал, но самому читать не приходилось. Может быть, потому, что возить на Дальний Восток было далеко, и литература, приходившая из-за границы, не доходила до нас или, если доходила, то в единичных экземплярах. Но мне вспоминается театр того времени, именно одна сатирическая пьеса, забыл имя ее автора, под названием «Черные вороны». Это было приблизительно в 1910 — 1912 году. Я расскажу об одной маленькой картинке из этой пьесы, которая запечатлелась в моей памяти на всю жизнь и по которой можно судить обо всей пьесе. Кутеж в женском монастыре. За столом сидят монашки во главе с игуменьей и бородатые лица в рясах. Игуменья, поднося большую рюмку с водкой ко рту, восклицает: «Берегись, утроба, Сатана идет!» И вот эта пьеса шла в Москве 47 раз, в Хабаровске была поставлена 13 раз. Помню, что все, даже самые либеральные газеты, за очень маленьким исключением, отнеслись с возмущением не к монастырям, как рассчитывал, вероятно, автор, а к пьесе. И она была запрещена к дальнейшей постановке по настоянию общественности. Но хотя общественность и была возмущена, а все же в психологии у людей остался какой-то след сомнения, особенно большое впечатление осталось у народных масс, и такие вот пьесы явились психологической подготовкой к восприятию идей большевизма, проповедовавшего отрицание существования Бога.

В 1914 году, когда я пришел в седьмой класс реального училища, мы с мамой решили поехать на Дон к родственникам. У нас там было около 15 человек двоюродных братьев и сестер. Живя там, газет мы почти не читали, а если и читали, то с большим запозданием. Я проводил время так, как проводят люди на отпусках. Однажды утром, часов в восемь, сидим на крылечке (на Дону так называются веранды), пьем чай. Вдруг едет верховой казак по улице, а на пике у него красный флажок. Мой дядя подскочил на стуле — война! И этот казак останавливается против нашего дома, вынимает бумажку и по ней громко читает: «Казаки таких-то годов призыва запаса (перечислил два или три года) должны быть сегодня (а это было время уборки хлеба) у станичного управления в полном снаряжении и обмундировании на лошадях». И вот такие гонцы поехали по полям, где была уборка хлеба. И я увидел удивительную картину. Несмотря на то, что была уборка хлеба, к вечеру у станичного управления собралось около 400 человек, обмундированных, в полном снаряжении и на боевых лошадях.

Национальный подъем был страшный! Редкое явление. Обыкновенно казаки когда уезжали на войну, поднимался страшный рев, а тут бабьего рева я не видел. Были слезы, было горе, но все провожали с охотой своих мужей на защиту от поганого немца, который на нас напал. А что меня больше всего поразило, это та быстрота, с которой казаки собрались в полном вооружении и снаряжении.

Окончил я 7 класс реального училища в 1915 году в Хабаровске (после начала войны я вернулся в Хабаровск) и решил поступить в московский Петровско-Разумовский сельскохозяйственный институт. Когда я приехал на конкурсный экзамен, то с удивлением прочитал свою фамилию на 14 месте в качестве принятого в институт по конкурсу аттестатов.

Весной 1916 года был издан Высочайший указ о призыве студентов 1 курса, родившихся в 1895 году, на военную службу.

Мой институт попал в эту группу, и нас послали в Иркутск, во Вторую школу прапорщиков, которая стала называться студенческой. Окончил я ее 22 августа 1916 года, учился я 4 месяца, потому что это были ускоренные курсы. Наши студенческие школы были с правами военных училищ, и мы имели потом производство так же, как и окончившие военное училище.

По окончании школы я попал в Томск, в 32-й Сибирский стрелковый запасный полк, вместе с братом. Брат, хотя и не подлежал первому призыву, пошел добровольно, чтобы быть вместе со мной. В Томске я был до середины февраля 1917 года. В это время офицеров, окончивших студенческие школы прапорщиков, было решено послать в Ораниенбаум, в офицерскую стрелковую школу, для прохождения пулеметного курса. Мы и попали туда с братом.

Ехали мы в поезде, где сидели только одни офицеры, и вели разговоры о надвигающейся революции. Не забуду красивое сравнение одного подпоручика-артиллериста. Он сказал так: «Сейчас Россию можно уподобить кораблю в бушующем море с расхлябанной машиной». Вот видите, как эти слухи укоренились во всех слоях русского народа, что у этого корабля была расхлябанная машина! «И теперь перед нами дилемма: сменить машину — корабль может погибнуть в бушующем море. Не сменить — дотянет ли он до берега?». После его слов у меня на сердце стало тяжело. И как будто бы в продолжение этого разговора на ближайшей же станции входит комендант станции, какой-то поручик, и объявляет: «Господа офицеры, в Петрограде бунт. Я не советую вам туда ехать». Несколько офицеров вышли на этой станции, а мы, конечно, поняли, что это не просто бунт, а революция. И мы подумали, что же мы, офицеры, какие мы враги революции, что нам грозит? Да ничего. Поедем, посмотрим на эту революцию.

Приехали в ночь с 28 февраля на 1 марта 1917 года на Николаевский вокзал. Было около 12 часов ночи. Сразу же в вагон ворвались солдаты с красными бантами на груди. Первому офицеру, которого они увидели, солдат приставил штык к груди и заявил: «Господа офицерА, ваше оружие!» Спорить тут не приходилось. Но были догадливые — предварительно попрятали наши револьверы далеко в чемоданы. А шашки пришлось отдать. Выходим на вокзал, освещения нет. Входим в буфет первого класса — буфет разбит. На столиках сидят товарищи солдаты, революционеры. Нас было человек около тридцати с поезда, доехавших до Петрограда. Мы столпились: что же нам делать? До трех утра мы так простояли там. В это время входят к нам студенты, человека четыре, и две курсистки. И начали с нами разговаривать. Выясняется, что мы бывшие студенты.

— Так пойдемте мы вас угостим хоть шоколадом.

— А далеко это?

— Да нет, тут, на Баклановском, рядом.

Пошли мы на Баклановский. Дом барачного типа. Входим туда. Там столы, прекрасный шоколад нам дали с хорошими булочками, с бутербродами. Мы подкрепились, поблагодарили студентов. Это были организаторы такого питательного пункта для революционеров. Потом вернулись обратно. И вот, когда мы шли обратно, уже светало, и я увидел у памятника Александру Третьему останки человека, убитого и еще не убранного. И лужа крови под ним. Поэтому, когда говорили, что произошла «великая бескровная», у меня в памяти всегда являлись эти останки человека, убитого около памятника Александру Третьему на Николаевской площади в Петрограде.

— Когда вы ехали из Томска в Петроград, вы проехали одну треть территории России. Какие у вас остались воспоминания об экономическом положении, был ли недостаток хлеба?
— В провинции никаких недостатков не было. Напротив, было пресыщение. Почему? Потому что во время войны транспорт был занят перевозкой или военных частей, или вооружения. Мы же получали винтовки из Японии. Япония по русскому заказу доставила нам очень большое количество винтовок. А так как был у нас только один великий сибирский путь, одноколейный, то, конечно, железные дороги были заняты этими военными перевозками. Продовольствие перевозилось в последнюю очередь. Может быть, из-за такой плохой организации в Петрограде был недостаток продовольствия.

— За все время до февраля никогда у вас не было того, что вы видали очереди за хлебом или перебои в снабжении?
— В провинции — никогда. Ни в Томске, ни в Иркутске, ни в других городах. На железнодорожных станциях, когда мы ехали, то базары были в длину поезда. И если поезд стоял 15 минут, мы могли накупить всего — и молока, и свиных окороков, и цыплят жареных. И все это по баснословно дешевой цене.

Теперь дальше. Мы пришли опять на вокзал. У меня был чемодан, у брата чемодан и один чемодан общий. Они лежат на столиках, товарищи революционеры не тронули их. В это время один из солдат говорит:

— Вы куда хотите пройти?

— Да мы хотим пройти в какое-нибудь учреждение.

А он нам и говорит, видно, из более интеллигентных:

— Господа офицеры, да вы пройдите в Таврический дворец Государственной думы. Там, наверное, вам укажут, что вам делать.

— Да мы, мол, и дороги не знаем, а трамваи не ходят.

— Да я вас провожу. Тем более, что, знаете, сейчас такое время, а вы идете, офицеры, целой группой. Мы вас проводим.

— Хорошо, спасибо.

Вещи оставили на столиках. Пошли мы. Время около пяти. Приходим туда мы в половину восьмого утра, встречает нас там один подпрапорщик из вольноопределяющихся. Он был страшно обрадован:

— Господа офицеры, как хорошо, что вы пришли. Вы нам поможете. Надо устанавливать порядок, офицеры нужны.

И мне, в частности, говорит:

— Сейчас явится сюда взвод солдат гвардейского Волынского полка. Будьте добры, господин прапорщик, возьмите их и пойдите на Исаакиевскую площадь. Там грабят винный склад. Восстановите порядок, поставьте часового и можете вернуться восвояси.

Что ж делать, приходится идти. Пришел взвод солдат Волынского полка. Прекрасно держатся в строю. Унтер-офицер подходит ко мне с рапортом, берет под козырек, уже, правда, отменено было чинопочитание «Ваше благородие», поэтому «господин прапорщик» обращается ко мне. Докладывает, что взвод Волынского гвардейского полка прибыл в мое распоряжение. Я хотел проверить, как держится дисциплина, и так как нужно было спешить, то я эти пять верст прошел таким образом: пять минут шагом, пять минут бегом, и подсчитывал все время ногу. Повторяю, дисциплина была, как и в прежние времена, нисколько не нарушена. Пришли мы туда, восстановили порядок, забили досками этот винный склад, я сказал поставить двух часовых, которые могут через час уйти домой, а сам вернулся в Таврический дворец.

— А когда вы ходили по городу, что вы видели?
— В этот момент ничего, еще было слишком рано — 8 часов утра. А когда обратно шел, я видел страшную картину, которая у меня в памяти осталась до сих пор. Шел я не помню, по какой улице, в Петрограде был впервые, это было 1 марта 1917 года, и вижу, что идет толпа мальчишек 17-18 лет, человека два-три взрослых между ними, а среди них полицейский, городовой — парень саженного роста, широкий в плечах, молодой. Вместо лица у него было кровавая маска. И вот эти мальчишки его щиплют, плюют в него, дергают его, а он идет, как колосс среди пигмеев, и только посматривает с презрением на них. Я даже остановился от неожиданности и стал наблюдать, куда же они его поведут. Какие-то ворота, завели они его в какой-то двор, и я услышал несколько выстрелов. Эта картина «бескровной великой революции» тоже осталась у меня в памяти на всю жизнь.

Прихожу я в Таврический дворец, там сотни, если не тысячи офицеров, все залы дворца забиты. Этот подпрапорщик меня поблагодарил и говорит: «Я вас познакомлю сейчас с поручиком Шаховским, князем, приставом Государственной думы». Представляет меня ему, тот расспрашивает, кто я, что я, как я приехал, и говорит: «Помогайте мне пока выдавать удостоверения офицеров». И вот я у окошка сижу, как кассир, спрашиваю имя, фамилию, часть, пишу удостоверение о праве свободного хождения по городу, а он подписывает и ставит печать Государственной думы. Мы пропустили до обеда тысячи полторы офицеров. Настало время обеда, он говорит: «Теперь пойдемте ко мне обедать».

— Пока вы были в Таврическом дворце, антагонизм между солдатами и офицерами был заметен?
— Никакого! Вот на следующий день, когда был опубликован приказ номер один об отмене отдания чести офицерам, положение резко изменилось. Мало того, что дисциплина исчезла, офицеры стали врагами, хотя офицеры в первую революцию против революции никаких шагов не предпринимали. Но это уже была пропаганда социал-демократов, большевиков, я так считаю. И вот под влиянием этой пропаганды уже стало опасно ходить по городу в одиночку.

Я работал с поручиком Шаховским, у него спал, он оказался очень гостеприимным человеком. Что с нашими вещами и куда делся брат, я не знал. На следующий день, 2 или 3 марта, я пришел пешком на вокзал и смотрю, что на одном столике в углу лежит мой чемодан, на другом столике лежит наш общий чемодан, в котором было две пары походных сапог и 4 коробки с папиросами по 250 штук, а чемодана брата нет. Значит, думаю, кто-то стащил. Я взял два чемодана и вышел. Тяжело, пять верст нести. Смотрю, идет какой-то солдат.

— Слушай, не можешь ли ты мне поднести.

— Далеко?

— До Таврического дворца.

— Далеко!

— Я тебе целковый дам.

— Ну, хорошо, за целковый я пойду.

Он взял эти чемоданы, мы пришли в князю Шаховскому. На следующий день появляется брат.

— Ты где?

— Я, — говорит, — хватай выше. Ты в Таврическом дворце, а я в Петропавловской крепости.

— А что ты там делаешь?

— А, — говорит, — в охране.

Он на автомобиле приехал. Мы сели с ним. Поедем, говорит, к нам.

Чем мы там занимались? Ни в какой охране мы не были, проводили время так: играли на бильярде, обсуждали всякие события.

— Как представлялась эта революция, когда вы были в Таврическом дворце? Было ясно, что это конец монархии, что надо республику устанавливать?
— Да, об отречении Государя было известно, и что это конец монархии, было понятно. Некоторые относились к этому с сожалением, которого не показывали, но это было иногда заметно, но большинство — с радостью. Тем более что вот это фронтовое офицерство — это были бывшие студенты или те, которые собирались стать студентами, но пошли в военное училище по случаю войны, все они такие либеральные были.

Там мы прожили до 11 марта, потом все успокоилось, стрельбы уже никакой не было, хотя первые два дня еще кое-где в городе раздавались выстрелы. Керенский приехал к нам в Петропавловскую крепость, говорил речь перед солдатами. Ничего не могу сейчас вспомнить, все испарилось из памяти, только могу сказать, что он пользовался страшной популярностью как среди солдатской массы, так и среди цивильного населения. Керенский был надеждой всей России.

Мы ходили уже по городу свободно, хотя однажды у меня был такой случай. Я в Петропавловской крепости получил себе и шашку, и даже словчил и получил маузер. А еще у меня был револьвер браунинг, который я носил в кармане. Шел я по какому-то переулку, народу нет, пустая улица. Идет солдат. «О, офицер, — говорит, — с оружием!» И наставляет на меня револьвер. Я совершенно случайно держал руку в кармане, где у меня браунинг. Я левой рукой ударил его по руке, а правой рукой — наставил на него револьвер: «Брось револьвер!» Он бросил. «Кру-у-у-гом!» Повернулся, шагом марш, пошел. Я поднял револьвер и пошел.

Но эти взгляды на офицерство как на врагов стали после приказа номер первый.

— А разве был какой-то официальный приказ, что офицерам запрещено носить оружие?
— Никакого. Просто в первый момент революции эти господа революционеры решили, что нужно отбирать оружие у офицеров, чтобы обезопасить себя от них.

Приехали мы в Ораниенбаум, там второй пулеметный полк стоял и, кроме того, офицерская стрелковая школа. Занятия начались примерно с 15 марта, мы стали проходить свой курс пулеметного дела, окончили его к 10 мая и были назначены на фронт, в 120-й пехотный Серпуховский полк на Румынском фронте, куда и приехали в середине мая с братом.

— А за этот период, пока вы были в Ораниенбауме, что происходило, какие настроения были, как менялась политическая сцена? Выплывали ли какие-то другие личности, о которых говорили, кроме Керенского?
— Ни о каких других личностях не говорили, кроме Керенского. Причем одни возлагали на него большие надежды, другие смотрели пессимистично, что Россия идет к гибели, тем более что пропаганда социал-демократов, большевиков уже начала себя показывать. Вот вам интересный эпизод. Парикмахерская. Сижу я, ожидаю своей очереди. Вдруг вбегает мальчишка-подмастерье лет 16-ти, который там подметал полы, показывает бумажку в 10 рублей и говорит: «Я сейчас был в городе, мне какой-то тип дал 10 рублей и сказал:»Кричи: «Да здравствует Ленин! Да здравствует Коммунистическая партия большевиков!» Значит, пропаганда большевиков подкреплялась большими денежными средствами. Откуда они были? Вы, наверное, знаете, что Германия снабжала Ленина очень большими деньгами. И вот этот случай мне говорит, что это так и было.

Дошли до нас слухи о выступлении Корнилова. И я, как человек горячий, среди солдат вел пропаганду против большевизма за Корнилова. И когда большевизм стал побеждать, когда было восстание в октябре и когда большевизм пришел к власти, мне товарищи солдаты наши напомнили, что вот вы защищали Корнилова, а теперь оказалось, что он-то изменник, значит, и вы изменник. Меня хотели назначить кашеваром. Об этом мне стало известно, и командир полка дал мне фиктивную командировку в декабре 1917 года в Одессу за покупкой лошадей. Конечно, никаких лошадей я не должен был покупать. Мне дали только документы, и я приехал в Яссы. А прослышал я, что в Яссах генерал Щербачев организует офицерство для борьбы против большевиков. И я в эту организацию сразу и вступил. Сначала мы жили в общежитии в Яссах, а потом переехали на станцию Скентея верстах в 30 от Ясс. Там нас собралось около полутора тысяч офицеров, и в Кишиневе столько же примерно. Но когда пришло время выступать в поход, то полковник Дроздовский объявил: «Господа офицеры, то количество, которое мы захотели набрать, нам не удалось набрать. (Они мечтали собрать тысяч десять, но было всего тысячи три.) Я лично иду в поход, а господ офицеров освобождаю от данного слова и приглашаю только добровольцев». Нас осталось тысячи полторы, остальные разъехались по домам. А полторы тысячи ушли в поход на Дон. И во время похода мы услышали о Ледяном походе Корнилова по Кубани. Я в это время уже был на броневом автомобиле как простой пулеметчик. Было человек около ста солдат на весь отряд, а остальные все офицеры.

И вот должен отметить интересное явление, о котором историки почему-то забывают сказать. Что в Добровольческой армии офицеры были только исключительно младшего состава — прапорщики, подпоручики, поручики. Если встречались штабс-капитаны, то это уже были единицы. Капитанов еще меньше и штаб-офицеров совсем мало. Но части Добровольческой армии состояли исключительно из офицеров, в то время как у Колчака там было совершенно противоположное явление — там все части состояли из солдатской массы сибиряков, а офицерского состава не было. И там унтер-офицеры часто командовали даже батальонами. А у нас поручики стояли в рядах с винтовкой.

— А когда вы из России выехали?
— Когда я был в Дроздовском полку, в Крыму, в Таврии, я был начальником пулеметной команды, и мы на постое однажды остановились у одного крестьянина. Очень крепкого, с большой семьей — два сына женатых было, две дочери, и все они жили вместе, поэтому можете себе представить, что это была очень зажиточная семья. Он был человек, видимо, очень неглупый. Он спросил меня: «Скажите мне, пожалуйста, господин капитан, ну что несет ваше Белое движение нам, крестьянам?» Что я мог ему ответить? «Учредительное собрание». Он рассмеялся. «Неужели вы думаете, что при наличии тех обещаний, которые дают большевики, ваши обещания об Учредительном собрании могут кого-нибудь привлечь? Конечно, нет! За вами крестьянская масса никогда не пойдет, а пойдет за большевиками, потому что те обещают землю крестьянину сразу в руки, в собственность». Это были демагогические обещания, которым я в глубине души не верил, и так ему и сказал. «Да, вы не верите, и я не верю. Но масса-то этому верит». И он мне даже больше сказал: «Я ведь большевиков уже повидал, знаю, что такое большевизм. Большевизм — это вера, люди верят в это. Люди хотят справедливости, люди хотят правду. И они верят, что большевизм им эту правду и справедливость принесет». И слова этого крепкого крестьянина у меня до сих пор остались в памяти.

Примерно в 20-м году я получаю сведения, что мой брат в одном из боев был убит. Я поехал в Мелитополь, опоздал, он был похоронен за день до того, как я туда приехал, поставил только крест на его могилу. А потом, в ноябре месяце, мы эвакуировались. Эвакуация прошла очень хорошо, была масса пароходов, которые были согнаны отовсюду в такие порты, как Севастополь, Ялта, Керчь. Вот в эти три пункта Добровольческая армия и устремилась. Я уселся на пароход «Самара», и приехали мы в Галлиполи. В Галлиполи мы расположились лагерем, а я тут же перешел опять в броневой автомобильный дивизион, и жили мы в городе, в одной из разрушенных мечетей.

Мы жили мечтой, что не пройдет и года, как большевистская власть сама по себе развалится. Но я понимал несколько глубже природу большевизма и коммунизма, и я не верил. Но таких, как я, были единицы. Я не верил в то, что большевистская власть сама по себе развалится. А все, начиная с генерала Врангеля, в это верили. И один из офицеров выпустил интересную карикатуру: стоит рота дроздовцев, у всех седые длинные бороды до пояса, и перед строем стоит генерал Врангель с длинной бородой до колен седой, и говорит: «Терпите, орлы, еще год-два — и мы будем в России».

Прошло полтора года, и мы были расселены — часть уехала в Сербию, часть — в Болгарию. Я попал в Болгарию. Когда мы приехали в Болгарию, нам выдали две лиры турецких денег. Мы набросились на хлеб и на всякие яства. В Болгарии пошли на заработки — попали в шахты, работали шахтерами. Я работал и шахтером, и шофером на грузовике, чего только я не перенес.

В России в это время был НЭП. И до нас, конечно, доходили слухи о жизни там. Большевистское правительство укрепилось, дало свободу частной инициативе, там процветает частная торговля, земледелие, колхозов еще и в помине не было. И у меня начался психологический перелом: неужели я ошибся в большевизме, неужели все те жертвы, которые я понес, — потерял брата, оставил семью, — неужели все это было напрасно? Надо возвращаться на родину. Там хорошо, что же я тут за границей буду сидеть вдали от родного народа?

И вот я прослышал однажды, что образовались комитеты возвращения на родину и что сегодня там будет большое собрание. Это было в 1925 — 1926 году. Я пошел туда. Пришел к началу. Сидит человек 30 бывших офицеров и перед ними агитатор, тоже офицер, который рассказывает о том, как цветет в России жизнь, о том, что родина забыла наше преступление, что мы уже не враги, что нас примут с распростертыми объятиями. Одним словом, та же песня, которую поет «Голос Родины» берлинский теперь (радиостанция и одноименная газета, издававшаяся с 1945 года в Восточном Берлине «Комитетом за возвращение на Родину» — Ив. Т.).

Когда он кончил, я спросил его, можно ли задать вопросы. Он насторожился: «Пожалуйста». Я спрашиваю: «Скажите, пожалуйста, какую гарантию вы мне можете дать, ведь я воевал с оружием в руках, ведь я помню те издевательства над офицерами, которые были в революцию, я помню работу чрезвычаек, сам ее не видел, сам не попал в чрезвычайку, но я о ней много слышал, разговаривал с теми офицерами, которые бывали в этих чрезвычайках, которым тогда уже выбивали зубы и ломали ребра, я знал жестокость большевистской власти, и какие вы мне можете дать гарантии, что теперь с нами этого не будет?»

Он посмотрел на меня настороженно и сказал: «Зачем вы сюда пришли? Вы не наш человек». Вот это был его ответ. Я посмотрел на всех, посмотрел на него: «Ах, так? Ну, тогда, значит, и все здесь, которые сидят, они тоже не ваши. Всего хорошего». Повернулся и ушел. После этого, несмотря на такой инцидент, все-таки собралось пять тысяч человек, которые на «Рашид-паше», пароход такой турецкий, уехали в Советский Союз.

— А что-нибудь после их отъезда было слышно?
— Было слышно, что их всех с места в карьер арестовали и отправили куда следует.

— И больше вы никогда за эти последние годы не слыхали о ком-нибудь из них?
— Ничего не слыхал. До 1929 года я был в Болгарии, а потом переехал во Францию. Я работал на всяких фабриках, заводах. И в 1931 году, когда до нас дошли слухи из Советского Союза о коллективизации, ликвидации НЭПа, я сказал себе: слава Богу, что я тогда не уехал из Болгарии на родину. Пусть я буду здесь, за границей, вдали от родной земли, от родного народа, от моих отца и матери, но я знаю, что я здесь могу какую-то пользу принести моему народу.

И я вступил в Национальный Союз Нового Поколения в 1925 году. Это организация молодежи, студенчества бывшего и молодых прапорщиков и подпоручиков, из которых состояла Белая армия. Мы пришли к выводу, что теперь бороться оружием с большевиками не можем, это не имеет смысла — мы должны найти какую-то новую идею, которая бы оздоровила все человечество и нашу родину. Это то, что мне импонировало, и я вступил в этот союз и нахожусь в нем до сих пор. Теперь этот союз называется НТС — Народно-Трудовой Союз. А кроме того, сейчас я работаю на радиостанции Свобода, которая несет через эфир правдивую информацию нашему народу о положении в мире и на нашей родине, ибо часто многое, что творится на нашей родине, скрывается советскими властями и народу неизвестно.

Публикация Ив. Толстого

Архив журнала
№13, 2009№11, 2009№10, 2009№9, 2009№8, 2009№7, 2009№6, 2009№4-5, 2009№2-3, 2009№24, 2008№23, 2008№22, 2008№21, 2008№20, 2008№19, 2008№18, 2008№17, 2008№16, 2008№15, 2008№14, 2008№13, 2008№12, 2008№11, 2008№10, 2008№9, 2008№8, 2008№7, 2008№6, 2008№5, 2008№4, 2008№3, 2008№2, 2008№1, 2008№17, 2007№16, 2007№15, 2007№14, 2007№13, 2007№12, 2007№11, 2007№10, 2007№9, 2007№8, 2007№6, 2007№5, 2007№4, 2007№3, 2007№2, 2007№1, 2007
Поддержите нас
Журналы клуба