Другие журналы на сайте ИНТЕЛРОС

Журнальный клуб Интелрос » Русская жизнь » №7, 2008

Милость к равным
Просмотров: 2251

Кричат скворцы во все концы — и родная окрестность задорно пахнет масляной краской. Оградки в нашем дворе красили осенью — но уже спешат обновить по весне, освоить новые бюджеты. Начинаются и газонно-посевные работы — скоро заиграют анютины глазки, запламенеют настурции. Хорошеет и наливается Москва, столица нашей Родины. Красоту и уют в наши дворы приносят смуглые люди в аккуратных спецовках, выходцы из Средней Азии и немножко — с Кавказа.

Это тихие, безответные, трудолюбивые люди. Там, на родине, в дальних кишлаках и аулах, у них остались большие семьи и голодные птенцы. Живется им трудно: их беспощадно эксплуатирует московская власть, в метро подстерегает преступный сапог скинхеда, на каждом шагу сторожит коррумпированная милиция. Часть из них работает на страшных стройках, где совсем нет техники безопасности, часть — на строительстве коттеджей. Некоторые трудятся на рынках, они продают нам свежие овощи и фрукты. Эти люди живут в подвалах, в вагончиках, летом — в палатках, или снимают квартиры, где ютятся по двадцать-тридцать человек. Быт их ужасен, доходы ничтожны, но они не унывают! По субботам они собираются в землячествах, поют национальные песни и танцуют танцы, а по воскресеньям учат русский язык — язык мира и дружбы.

Все — правда. Во всяком случае, такой или почти такой образ мы пытаемся создать у детей — в рамках стихийных домашних бесед о толерантности. Этот образ в меру фальшив и в меру одноклеточен, как все политкорректное: ничего не говоря детям про этнические бизнесы и этнический криминалитет, мы тщательно выбираем выражения, да и что нам остается при твердой, переходящей в знание, уверенности, что столица будет темнеть год от года, мы будем жить в большом мультикультурном городе, таком же, как Лондон, Париж или Нью-Йорк, общемировой процесс, против глобализации не попрешь. Нравится — не нравится, а «зубы сожми и работай», как иначе? Все — правда. Но когда ты отпускаешь дитя на день рождения куда-нибудь в район Южного Бутова, то блажишь вслед: «С черными — не заговаривать! Машину не ловить!» — и тут же прикусываешь язык, потому ж разве можно, что за лексика, что за стыд. Толерантность вступает в конфликт с чувством тревоги, возрастающей день ото дня.

Мы узнали слово «гастарбайтер» еще двадцать лет назад, когда «Иностранка» напечатала повесть «На самом дне» пера отважного Гюнтера Вальрафа, гения репортерских «погружений». С тех пор читающая публика запомнила, что турецкие гастарбайтеры мыли ядерные реакторы и служили подопытными кроликами для фармакологов и пр., — то есть претерпевали все горести и ужасы дантовы по полному счету. Гастарбайтерство виделось специфической язвой капитализма, кровавым колониальным последом и одним из ярчайших проявлений социального неравенства. Турка с индустриальных германских галер хотелось накормить, поселить в родной хрущевке, обогреть советским интернациональным теплом.

В крупных советских городах в то время были свои гастарбайтеры, строительный и производственный плебс — русские лимитчики. Выходцы из вымирающих сел и райцентров, но их-то как раз жители мегаполисов не любили и вполне демонстративно презирали — не столько за «бескультурье» и семечковую шелуху на губах (сами не лучше), сколько за близость и личное знакомство, потому что в российском обиходе было любить незнаемое и презирать себе подобное. Между ярославским Васькой с АЗЛК и благородным берлинским турком — дистанция огромного размера. Особенная нежность доставалась чернокожим; помнится, пионерка в сергеймихалковской «были» выбегала на тюзовскую сцену, чтобы выкупить дядю Тома за пять рублей: «И воцарилась тишина, согретая дыханьем зала, и вся Советская страна за этой девочкой стояла», — а зачатие многочисленных «детей фестиваля» (в широком смысле — всех детей иностранных студентов) происходило, среди прочего, на волне интернационального единения трудящихся: страшное эротическое обаяние излучали посланцы угнетенных сословий.

Когда хоровод из пятнадцати костюмных сестер с облегчением разбежался по своим полянам, появились натуральные гастарбайтеры. Настоящие, как у Вальрафа: без языка, без прав, без денег, без угла.

И теперь многие из нас, обывателей, согласны скорее признать себя ксенофобами, расистами, носителями самых дремучих предрассудков и злостными нетолерастами, нежели пойти хоть на какое-то сближение — делить одну лестничную клетку с вьетнамским семейством или отдать ребенка в школу, где добрая половина учеников — «кавказской национальности». Отчего ж мы их боимся — таких беззащитных, — но, боясь, бескомпромиссно любим?

Российская интеллигенция, даром что и сама особенно не процветала, всегда нуждалась в групповом объекте сострадания — виктимизированной группе, угнетенном сословии. Раньше такой зверушкой работал условный народ — по преимуществу крестьянский; в позднесоветские времена была в моде юдофилия; в последнее десятилетие вакансию занимает обобщенный мигрант, инородец юго-восточных кровей. Он, похоже, задержится надолго, несмотря на все лужковские контрмеры по сокращению квот для рабочей иммиграции (идущие против политики Федеральной миграционной службы, одержимой либерализацией законодательства), мигранты прибывают в нешуточных количествах. Уже сейчас в Москве — без малого полтора миллиона зарегистрированных мигрантов, миллиона в два оценивают нелегальную иммиграцию. Едут семействами, кланами: больше восьми десятков школ с «этнокомпонентом» не справляются с наплывом учеников, в Подмосковье скупают целые подъезды новостроек. Начинается стадия спокойной оседлой жизни? Как бы не так.

Мигранты совершают около 10-12 процентов всех преступлений — почти сообразно своей численности. Проблема не в том, что количество этих преступлений растет на 12-15 процентов в год (тоже сообразно количеству прибывающих), и даже не в том, что неграждане России в четыре раза чаще совершают преступления, нежели становятся их жертвами, — проблема в появлении особенного гуманитарного счета, особенной общественной снисходительности.

Практикующееся отношение к мигрантам как к инвалидам приводит к последствиям самого печального рода.

Сложился, к примеру, уродливый информационный стандарт, согласно которому самое зверское преступление, совершенное мигрантами, замалчивается или очень глухо проговаривается информагентствами, но всякое преступление против мигранта попадает на первые полосы, в эфиры и топы новостей (к нему директивно, как нагрузка в советской торговле, пришивается «мотив национальной ненависти»). Согласно новой информационной политике, запрещено упоминать национальность преступника («преступник не имеет национальности»), следовательно, подразумевается его причастность к нацбольшинству. Уже можно собрать коллекцию комических (несмотря на трагическую фабулу) случаев, когда ленты с глубоким воодушевлением сообщали, например, о нападении на гражданина Азербайджана на юге Москвы, и правозащитники успевали возопить: «Доколе?» — а потом выяснялось — то была поножовщина между двумя азербайджанцами. Все знают имя Хуршеды Султоновой — 9-летней таджикской девочки, зверски убитой в начале 2004 года питерской шпаной, но мало кто хочет знать имя Алеши Севастьянова — тоже 9-летнего, ученика церковно-приходской школы в поселке Песье Подольского района, убитого квартирантом его родителей — 17-летним Сади Амершоевым. Если посмотреть криминальную хронику хотя бы за год — таких «Алеш», на круг, выходит много больше, чем таджикских девочек, но они не становятся ни поводом для национальной скорби, ни темой для серьезного разговора. Мы боимся любых конфликтов с нацменьшинствами. И школьник Ваня уже не может дать сдачи Гиви, потому что его немедленно запишут в «скинхеды».

Но. Если мы относимся к гостям с Кавказа и Средней Азии как к полноценным людям — а как же иначе? — то никакого особого счета быть не может. Он оскорбителен. Равенство прав подразумевает и равенство требований — и законодательных, и гражданских, и этических. Послабления неизбежны, можно что-то списать на языковую дезориентированность, на тяготы ассимиляции, на космическое одиночество чужака в большом городе, — но нельзя ни понять, ни принять эту чудовищную асимметричность норм для своих и чужих. Право слово, интеллигентка, обвиняющая в антигрузинском фашизме мать родную, которая усомнилась в свежести базилика, — может быть, менее опасна, но никак не менее отвратительна, чем тупорылый выхинский скинхед с «Ударом русских богов» на причинном месте.

Архив журнала
№13, 2009№11, 2009№10, 2009№9, 2009№8, 2009№7, 2009№6, 2009№4-5, 2009№2-3, 2009№24, 2008№23, 2008№22, 2008№21, 2008№20, 2008№19, 2008№18, 2008№17, 2008№16, 2008№15, 2008№14, 2008№13, 2008№12, 2008№11, 2008№10, 2008№9, 2008№8, 2008№7, 2008№6, 2008№5, 2008№4, 2008№3, 2008№2, 2008№1, 2008№17, 2007№16, 2007№15, 2007№14, 2007№13, 2007№12, 2007№11, 2007№10, 2007№9, 2007№8, 2007№6, 2007№5, 2007№4, 2007№3, 2007№2, 2007№1, 2007
Поддержите нас
Журналы клуба