Другие журналы на сайте ИНТЕЛРОС

Журнальный клуб Интелрос » Русская жизнь » №7, 2008

Хозяин
Просмотров: 2183

Отряд большевиков проверяет документы. Осень 1917

Лев Григорьевич был одним из первых комиссаров Советского правительства. Со всех концов земного шара собирались тогда в Москве коммунисты, чтобы помочь молодой Республике, сражавшейся в кольце фронтов. Его беззаветная преданность делу социализма и самоотверженная работа в условиях гражданской войны не забыты трудящимися. Каждый год пионерские и комсомольские организации возлагают цветы к дому, где жил и работал Лев Григорьевич.

«Памяти храбрых бойцов Октября». М., «Политиздат», 1967.

I.
Единственной ошибкой, которую Лева совершил в Москве, был отказ от вселения в Третий Дом Советов. Избежать всего, что за этим последовало, было уже невозможно.

Первая неделя, которую он провел в России после того, как пароход перенес его с Лоуэр Ист-Сайда в воюющую Европу, прошла для него в непрерывной беготне, в суете и растерянности, в чужом табачном дыму, от которого Лева то и дело начинал задыхаться. В Петрограде он не знал ни одного человека, кроме Билла Шатова, чьи лекции слушал когда-то в марксистском клубе на Бауэри. Но Шатов, как обьяснила ему не по годам надменная секретарша из Петросовета, уже десять дней как уехал национализировать волжский флот. Когда возвратится? Это решает лично товарищ Раскольников, в распоряжение которого он командирован. Можно ли увидеть ответственного за прием американских товарищей? К сожалению, вас сейчас вряд ли кто-то примет. Извините, у нас нет ни минуты. Не отвлекайте. Простите. Вот что, зайдите в комиссариат иностранных дел, там заведует такой матрос Маркин, он, кажется, любит гостей. Когда выяснилось, что и Маркин уехал налаживать волжский флот, Лева даже не удивился. В конце концов, с трудом проходя сквозь толпу в одном из липких и уже привычно неприветливых коридоров, он все-таки поймал за рукав как будто бы не спешившего человека по фамилии Володарский. Разумеется, времени не было и у него — но на этот раз было сделано исключение.

С трудом выбираясь из длинного, грязно-зеленого пальто, в кармане которого уместилась книга с торжественным заглавием «Женщина и социализм», Лева повторял в уме свое заявление, а по правде сказать, небольшую речь, заученную еще месяц назад и до сих пор повторяемую в уме каждый день перед сном. Вдохновляясь примером великого классового сражения… хочу быть полезным революции и, в случае необходимости, смогу принести в жертву… еще с ранних лет, проведенных в царском реакционном Киеве, я готовил себя…

Он так разволновался, что начисто забыл, к чему именно готовил себя в реакционном Киеве. К тому же прорванный рукав никак не отпускал непослушную руку. Запутавшись, он все еще стоял перед вешалкой и сражался с пуговицами.

Маленький, весь какой-то копченый от табака Володарский рассматривал гостя со сдержанным любопытством.

Кое-как отправив пальто на крючок, Лева развернулся и скороговоркой понесся:

— Дело в том, что я, вдохновляясь примером великого…

Договорить ему не дали.

— Откуда же вы такой приехали? — строго спросил Володарский. Голос у него был сорван.

Лева осекся и медленно опустил руки, которые начали было помогать его торжественной фразе.

— Из Нью-Йорка, — ответил он и покраснел.

— Ах вот оно что, — криво улыбаясь, зашептал Володарский. — Ну а там, конечно же, Лоуэр Ист-Сайд?

Глаза его светились чем-то насмешливым и предательским.

— Да, сэр, — едва не выпалил Лева, только в последнюю секунду опомнившись.

Бесцеремонно разглядывавший чужака революционер был ужасно похож на полицейского, какие, бывало, останавливали его при входе в метро. Им нужно было дать хотя бы полдоллара, но именно столько у него всегда при себе и не оказывалось. Леве казалось, что еще одно слово — и Володарский примется обшаривать его карманы. Но вместо этого тот ушел куда-то в дальний конец кабинета, а когда вернулся, вручил Леве какую-то сложенную вчетверо желтую бумагу, и уже совсем другим, бесцветным, намекающим на чрезвычайную занятость голосом выговорил:

— Поезжайте в Москву. Самое подходящее для вас место.

II.
На перроне Лева то и дело оскальзывался на шелухе и скользких давнишних газетах, от которых отчаянно несло рыбой; при выходе на площадь чуть не угодил в огромную лужу — то-то прохожие, впервые с тех пор, как он покинул пароход, услужливо расступились и пропустили его; наконец, при попытке спросить дорогу спасся тем только, что вовремя попятился — и удержал равновесие.

Неизвестно, почему его мирный вопрос — как попасть на Тверскую улицу? — показался оскорбительным этому бородатому в съехавшей набок фуражке, но отвечать фуражка не стала и нехорошо посмотрела на Леву.

— Откудова будешь, земляк?

— Из Нью-Йорка, — весело ответил он, как-то не задумавшись над полузабытым словом «земляк», а также и над тем, что назвать его так мог только тот, кто знал его происхождение, и потому уже не стал бы им интересоваться.

Если б не те поспешные два шага, сильнейший толчок в грудь опрокинул бы его на спину.

И все-таки Москва ему нравилась.

Косовато прилепленные друг к другу дома без единой пожарной лестницы, пустые, как сметенные после ужина скатерти, улицы, одинокие грузовики, внутри которых кто-то громко смеялся и пел, весенние мокрые мостовые и низкие деревянные заборы, за которыми угадывалась очертания скамеек и стелилось белье — мягко говоря, это был не Лоуэр Ист-Сайд. Какое счастье.

Еще издалека увидав на площади каменного генерала с саблей, а вокруг него — сразу несколько митингов и неразборчивых одновременных речей, Лева понял, что попал, куда ему требовалось. На входе в Московский Совет потребовали пропуск — та самая, вчетверо сложенная желтая бумага от Володарского не подействовала сразу, пришлось ожидать. Посовещавшись с кем-то неслышимым, охрана его пропустила.

Здешний дежурный революционер, к которому его направили, оказался стариком профессорского вида с седыми кудрями, только уж очень замызганным и помятым для того, чтобы сравнивать его с теми высокомерными докторами философии, которые совсем недавно отказались принять Леву в университет.

Он и не подозревал о том, что революционеры бывают такими старыми. Почему Шатов не говорил ему об этом? Быть может, перед ним заслуженный ветеран партии?

— Изящную словесность любите? — спросил ветеран, указав на Августа Бебеля в кармане пальто.

Лева застенчиво улыбнулся.

— И откуда же вы к нам прибыли? — участливо спросил этот мнимый профессор, до того тщательно изучивший выданную в Петрограде бумагу и даже зачем-то помусоливший ее с обеих сторон, предварительно послюнив палец.

Лева не знал, как лучше ответить, и пытался благоразумно молчать, теребя края пальто.

Профессор заглянул ему в лицо и нахмурился.

— Из Петрограда, — наконец выдавил Лева. — А прежде этого — с Лоуэр Ист-Сайда, если вы знаете, где это, — осторожно добавил он.

Пожилой революционер как будто бы и ждал такого ответа, и тотчас же принял вид самый счастливый.

— Не имею счастья знать, — забормотал он, снова мусоля бумагу, — в любом случае, вам требуется как можно скорее оформить все документы, и приступить, приступить… — тут он замолк, вопросительно глядя на Леву.

Тот понял, что от него ждут объяснений — как именно он хотел бы пригодиться революции, потому что в желтой бумаге об этом ничего не было сказано. Он выдохнул, припомнил точные слова и начал:

— Вдохновляясь примером великого классового…

— Как же я мог забыть! — ворвался в течение его речи профессор, радостно крича ему в ухо. — Ведь только сегодня обсуждалось неотложное дело, и как раз оно подходит для вас! — мелко семеня, он выбежал из комнаты, и привел за собой двух других стариков, тоже облезлых и мусорных, такие обычно просили милостыню у синагоги на Элдридж-стрит. Профессор принялся рассказывать им о чем-то, то и дело указывая рукой на Леву, растерянного, так и оставшегося стоять столбом.

Оказалось, что в Москве имеется зоосад. В зоосаде проживает лев, которому требуется регулярное питание. Григорий Евсеевич Зиновьев в одном из своих недавних выступлений вроде бы говорил о том, что кормить зверей нужно буржуазией, но буржуев пока не присылали, и потому кто-то должен вести учет и контроль говядины, еженедельно прибывающей для льва в вагоне-леднике на Николаевский вокзал. Мясо везут из Вышнего Волочка. Почему? Таково распоряжение. От Левы требовалось каждую пятницу отправлять на место заготовки провизии специальных курьеров — будете брать кого-нибудь из свободных у нас в Моссовете, — а затем, уже во вторник, встречать вагон и следить за тем, чтобы ценный груз был доставлен по адресу, на Пресню. Но разве там, в этом Высшем Волочке — Вышнем! — простите, там, в этом Вышнем Волочке, они не знают сами, без курьера, сколько мяса отправлять, и куда? Таково распоряжение.

— Работа, сами понимаете, скучная, зато полезная, революционная! — сообщил ему сияющий от счастья профессор. — А теперь мы вас определим по месту жительства. Не хотите ли — и тут он заглянул в лежавшую перед ним толстую черную книгу — Третий Дом Советов, на Божедомке? Чудесное место, практически коммуна, будете жить сообща с руководителями нашего пролетариата, по три человека в комнате, конечно, но зато пайки, дрова… — и он даже причмокнул от удовольствия.

Всю прошлую осень, пытаясь как-нибудь убежать из квартиры, населенной бывшими польскими коммивояжерами, Лева мечтал о том, как будет жить и работать с настоящим пролетариатом. Но теперь, неожиданно для себя, он заколебался. Герои его грез почему-то представились ему в виде того бородатого, на вокзале.

— А нельзя ли мне что-нибудь…

— Можно! Раз не хотите Третий Дом Советов — пожалуйста, вселим вас в частный дом, по уплотнению. У нас остались неохваченные трудовым элементом хозяева, вот мы к ним вас и устроим. Главное, про зоосад не забудьте! — и, по-прежнему довольный, старик выпроводил Леву из комнаты, поручив его одному из своих облезлых товарищей.

III.
Найти предназначенный Леве для заселения дом по Оружейному переулку оказалось несложно — от Моссовета вверх, и снова вверх, и направо. Но он все равно озирался с тревогой — теперь Москва казалась ему уже не только заманчивой и уютно-спокойной, но и таившей в себе подозрительные, опасные сюрпризы — как будто бы из любых ворот на него мог выскочить лев с разрешительной бумагой и сожрать его вместо тех пятнадцати, как объяснили старики, фунтов мяса, которые полагались хищнику ежедневно.

— Все-таки Москва — чужой город, — думал Лева, медленно сворачивая с Тверской улицы в Оружейный, находя по правой стороне нужный номер, проходя за калитку, пробираясь через сад к дверям. — И кто такие эти хозяева, если они — нетрудовой элемент? Реакционеры? Бывшие полицейские? Кто бы ни были, а мне будет неловко, что я вынужден жить у них перед носом.

Но он ошибся.

Хозяина дома не было. Рыжая девушка, открывшая ему, едва взглянула на него, пока он топтался на пороге. В ней не было совершенно ничего реакционного, если не считать иссиня-черного, почти траурного платья. От уплотнительных бумаг она отмахнулась, явно заранее зная о неизбежности его появления.

Дом был похож на шкаф.

Пузатый, деревянный, растущий сразу во все стороны окнами, форточками и надстройками, внутри он должен был оказаться забитым догнивающими вещами, и повсюду обязана была летать моль. Предчувствие — всегда полуправда: узкая, хрупкая лестница, пыльная до того, что хотелось чихать, действительно отдавала шкафом, но избытка вещей Лева не замечал. Напротив, кое-где, в темных пластах пыли, виднелись светлые, геометрические пятна от недавно убранной мебели.

Он успел выложить на стол Августа Бебеля, и только собирался открыть его, как к нему решительно постучали.

— Вы занимаетесь чем-то в Советах?

Требовательные глаза. И платье вовсе не черное, а синее.

— Я… видите ли, я командирован ездить за мясом, для зоосада, — оттолкнув книжку, Лева хотел объяснять дальше, но помедлил. Она вежливо кивнула и сразу ушла.

Вечер, посвященный чтению, пропал. Через каждые полчаса, или около того, Лева выходил в коридор и прислушивался, нет ли шагов, или хотя бы малейшего звука сверху или внизу. Было тихо. Он караулил возле двери, готовясь притвориться только что покинувшим комнату. О, если бы найти предлог, чтобы пойти искать ее. Почему он так бесполезно молчал, почему не задержал ее любым разговором? Но тогда, в момент ее вежливого вопроса, нынешнего беспокойства еще не было. Тогда Лева просто думал о том, как изложить коллизию с зоосадом так, чтобы над ним не смеялись. Все переменилось после ее ухода, когда он пытался читать дальше, и не смог. Его мучило ощущение, что в те две минуты, которые она провела у него, можно было вместить нечто исключительное, уникальное, а что именно — он не знал. Но эта возможность была упущена, и решительный стук не повторялся.

Полезная революционная работа быстро превратилась в утомляющий своей монотонностью ритуал. Лева заранее знал, сильно ли задержится поезд, сколько времени потребуется ему на то, чтобы отыскать в толкотне Моссовета очередного курьера, и как будет вздыхать присланный из зоосада грустный пролетарий в кожаном пиджаке, ворочая тяжелые двери вагона-ледника и перетаскивая мешки.

— Долго ж ему так жрать-то, ведь одно страшилище жрет, как вся Красная армия, — всякий раз горько жаловался он.

Но Лева не думал о несправедливости распоряжения, в силу которого нетрудовой хищник объедал сражающийся волжский фронт. С первых же дней жизни на Оружейном его волновал только хозяин пузатого, пыльного дома — потому что хозяин там все-таки был, и он должен был вот-вот возвратиться.

Она показала Леве портрет мужа дня через три, когда ему стало казаться, что они вообще больше не встретятся в большом доме и не разговорятся. Но лучше бы он не смотрел. Офицер на карточке выглядел до того гордым, что в его превосходящей надменности виднелось даже некоторое великодушие, снисхождение сильного. Выражение этой великодушной силы подавило Леву больше, чем вокзальная злоба, больше, чем равнодушие петроградской секретарши или высокомерие университетских докторов.

— Я-то хозяин, а не вселенный по уплотнению, но это ничего, это все пустяки, — словно бы говорил ему этот взгляд.

— Когда вышли все средства, я вынуждена была продавать мебель, — рыжие волосы были аккуратно убраны, и в ее голосе тоже не было ни одной лишней, небрежной ноты. — Но теперь, когда прошли все офицерские регистрации, он вернется, и — она уверенно улыбнулась, — у нас все наладится.

Вернувшись к себе, Лева пытался читать. Открыв «Женщину и социализм» на первом попавшемся месте, он с усилием перевел глаза на лист и прочел:

«Жена сидит дома, и в ней кипит злоба; она должна работать, как вьючное животное, для нее нет ни отдыха, ни передышки; муж все же пользуется, как может, свободой, которую ему, как мужчине, дал случай. Таким образом появляется раздор.»

Из открытых окон на него шел влажный воздух апрельского сада.

Как она сказала? — он приедет, и у нас все наладится. Это он всему здесь хозяин, ему, этому неведомому, властному человеку, принадлежало все — и она сама, и дом этот, да и вся Москва были его собственностью, его родным, изначальным владением, в котором от Левы было только зеленое пальто, Московский Совет с заседающими стариками, ежедневные пятнадцать фунтов говядины, и еще Август Бебель, многословный Бебель, который его обманул.

Он приедет, и у них все наладится: где здесь кипящая злоба, где здесь раздор?

Но самая важная мысль была другая. Она говорила, что вернуться можно, потому что регистрации кончились. Муж должен приехать 16-го — так значит, 15-го днем он пойдет и сообщит об этом.

IV.
Бессилие и растерянность, не покидавшие Леву с самого парохода, исчезли, и целыми днями в уме лихорадочно повторялась одна и та же картина. Днем — допустим, часа в три — он выйдет из дому и дойдет до Скобелевской площади. На пути нужно вспоминать о чем-нибудь постороннем. Подходя, смотреть на саблю в каменной руке генерала. Подъезд, кабинет.

Вы по какому делу? Я хотел бы передать сведения. О чем идет речь? О скрывающемся реакционере. Куда его отправят? Нужно будет заполнить бумагу или достаточно рассказать?

Какой-то частью своего ожесточенного воображения Лева чувствовал, что после того, как эта бумага будет заполнена, случится нечто непоправимое, чего лучше бы не допускать ни в каком случае — но отомстить этому снисходительному выражению лица на фотографии нужно было прямо сейчас, немедленно, и он жалел только о том, что 15-е все никак не наступало, и приходилось снова и снова разыгрывать уничтожающую сцену в уме, вместо того, чтобы уже сдать этого самонадеянного Одиссея советским старикам или кому они скажут. В Нью-Йорке, у метро, Леву вечно хватала полиция. Кто забирает здесь реакционеров, пролетарии с Божедомки? Так пусть заберут. Скормить его льву, наконец, как того требовал Зиновьев.

Ее муж считает, что он хозяин; приедет, она будет любить его, а он станет «налаживать». Нет уж, пусть сидит арестованный, мясо в мешке, о судьбе которого выйдет распоряжение. А ее — арестуют с ним вместе? Верить в это Леве не хотелось, но и не требовалось — дальше того момента, когда он войдет и скажет, воображение не заходило, и думать об этом тоже было нельзя. Дальше просто ничего не было.

Плохо только, что они наверняка заставят сидеть и ждать на диване. Вот если бы сразу сказать и освободиться.

Четырнадцатого апреля, еще до того, как стемнело, к нему постучали.

— Вы говорили мне, что занимаетесь командировками для зоосада, и мне понадобится ваша помощь, — видно было, что никакие уклончивые маневры не требуются. Ей никто и ни в чем не отказывал. Только бы она еще постояла на месте, говорила бы о чем-нибудь, и не уходила.

— Не могли бы вы, Лев…

— Григорьевич.

— Не могли бы вы, Лев Григорьевич, сделать пропуск для моего мужа, под видом ваших поездок? Ему нужно будет уехать тайно, по железной дороге, нужны документы, а их у нас нет. Мы будем вам очень признательны. Дело срочное.

— Но ведь он еще не приехал, и будет только послезавтра, куда же вам торопиться? — сказал Лева, просто чтобы сказать что-нибудь, а не молчать.

Она посмотрела на него, как на ребенка.

— Он уже здесь, — и оглянулась, довольно улыбаясь.

В этот момент в комнату, пригнувшись, вошел человек в шинели со срезанными погонами и подал ему руку. Он был выше Левы на две головы и заметно отличался от собственной фотокарточки. Его гладкое лицо и брезгливые, обращенные куда-то мимо уплотнившего собой дом жильца глаза не выдавали никаких признаков великодушия или снисходительности. В них было одно только холодное нетерпение. Теперь Лева понял, что ошибся, когда решил, что Володарский похож на полицейского. На полицейского был похож его новый домохозяин.

Должно быть, они представляли собой странное зрелище, эти двое, медленно подходившие к площади. Один, высокий и складный, шагал так уверенно, как будто бы направлялся проверить двери и ставни в собственном доме. Другой — маленький, лохматый, тщедушный, — шел чуть позади, разглядывая дорогу, то и дело пошатываясь и спотыкаясь. Можно было подумать, что ведут арестанта, но какой арест без оружия? И почему заключенный выглядит куда спокойнее собственного конвоира?

На протяжении всего этого бесконечного пути, состоящего из трех площадей и двух улиц, Лева, как некогда в Петрограде, репетировал свою речь перед ответственными революционерами. Вдохновляясь примером великого… обнаружив затаившегося в подполье врага… помня о классовой бдительности…

Помня о классовой бдительности, он едва не налетел на охрану, стоявшую к нему спиной у входа в Моссовет.

— Куда прешь, деревня, — беззлобно бросил ему парень, опекавший тяжелый, похожий на громадного жука пулемет.

Впервые в жизни Леву кто-то обозвал деревней — но ситуация не располагала рассказам о том, кто он и откуда приехал.

Поднимаясь вместе с терпеливо молчавшим офицером по заплеванной лестнице на второй этаж, Лева неотрывно смотрел на него. Похоже, у того не было ни малейших сомнений в успешном финале их долгой прогулки.

Почему он привык решать все за всех, а за меня вечно решают другие? Даже сейчас, когда он весь в моей власти, ему не приходит в голову подольститься ко мне или заволноваться — он думает, что все может быть только так, как он хочет. А я сообщу о нем — но и тогда его судьба уйдет от меня в чьи-то руки. Единственный случай, единственный тайный момент, когда хозяином жизни, и его, и жены, тем, кто на самом деле может что-то «наладить», остаюсь один я, — закончится вон у того кабинета. Еще десять минут ожидания на диване, и точно закончится. Или — у них все и вправду наладится?

Но ведь он никогда не узнает, что так за него решил я. И она не узнает.

Оказавшись перед столом, за которым сидел очередной революционный старик, на этот раз уже лысый и при галстуке, Лева не стал повторять одними губами заученные фразы, но коротко и как можно более деловито сказал:

— У меня курьер заболел. Подотчетное животное срочно нуждается в мясе. Срочно оформите пропуск на заменяющего товарища.

V.
Когда они уже свернули с Тверской в Оружейный, Лева вдруг уцепился за спасительную мысль, такую простую, но отчего-то совершенно не приходившую ему в голову на пути туда. Если пропуск нужен для того, чтобы муж срочно уехал, то она-то, она — остается. Эта идея привела его в такой восторг, что даже темный, безлюдный переулок, в подворотнях и за заборами которого выли собаки, показался ему родным, и за всю жизнь тысячу раз исхоженным. — Через две недели окончательно потеплеет, и я позову ее гулять, а она не откажет, — думал он, еле поспевая за высокой тенью своего спутника. — Теперь-то я хорошо знаю Москву — за нашим переулком идет Божедомский, с Домом Советов, от которого я отказался. Какое счастье.

— Пропуск вашему мужу выдан, — сказал Лева тоном героя, ожидающего награды.

— Вот и чудесно, вы большой молодец, и зоосад ваш нам очень пригодился. А я пока собрала свои вещи, — отвечала она ему весело. Рыжих волос больше не было видно, их закрывал широкий крестьянский платок.

— Ваши?

— Конечно, мы ведь торопимся, вы разве забыли?

— Но пропуск оформлен на него одного, — упавшим голосом возразил Лева.

— У меня с этим все, слава Богу, в порядке. Мы едем вдвоем.

Чувствуя себя окончательно беспомощным, Лева начал подыматься по узкой лестнице, но через три ступеньки остановился. Мелькнуло нечто напоминающее надежду.

— Как же вы оставите дом?

— Этот дом теперь ваш, — сказала она и в первый раз улыбнулась именно ему. Не мужу, не своим мыслям, ему одному.

— И дом, и сад. Теперь вы здесь хозяин, вот вы и распоряжайтесь. Скажите мне только, вы из каких мест сюда приехали?

— Лоуэр Ист-Сайд, — в первый раз с абсолютным безразличием к тому, какой будет реакция, сказал Лева и снова пошел вверх по лестнице, но на этот раз она остановила его.

Неужели еще какая-то просьба?

— И знаете что, Лев Григорьевич, — тут она поманила его подойти чуть поближе, и он спустился вниз, не глядя под ноги.

— Я уверена, — и голос ее сделался вдруг таким тихим и ласковым, что, казалось, еще секунда и она расцелует его, — я совершенно уверена: Москва вам понравится.

Архив журнала
№13, 2009№11, 2009№10, 2009№9, 2009№8, 2009№7, 2009№6, 2009№4-5, 2009№2-3, 2009№24, 2008№23, 2008№22, 2008№21, 2008№20, 2008№19, 2008№18, 2008№17, 2008№16, 2008№15, 2008№14, 2008№13, 2008№12, 2008№11, 2008№10, 2008№9, 2008№8, 2008№7, 2008№6, 2008№5, 2008№4, 2008№3, 2008№2, 2008№1, 2008№17, 2007№16, 2007№15, 2007№14, 2007№13, 2007№12, 2007№11, 2007№10, 2007№9, 2007№8, 2007№6, 2007№5, 2007№4, 2007№3, 2007№2, 2007№1, 2007
Поддержите нас
Журналы клуба