Другие журналы на сайте ИНТЕЛРОС

Журнальный клуб Интелрос » Русская жизнь » №7, 2008

Счастливый исход
Просмотров: 2090

Художник Игорь Меглицкий

В гастарбайтерских судьбах тоже случаются  хэппи-энды. Многие из них проходят по линии матримониального благополучия, семейного счастия — самого надежного и самого хрупкого из всех форм легализации в мегаполисе.

Мой персик
«Але-але, — поет она, — бюро ремонта к вашим услугам!»

Марина — яркая блондинка 56 лет и похожа на Татьяну Доронину времен мхатовского передела. Блондинкой быть тягостно — надо часто освежать цвет, от чего «волос гаснет» и приходится покупать дорогие маски с керамидами. Бывшая медсестра из Боткинской, она называет себя «медичкой» и охотно вспоминает именитых пациентов, которым случалось ставить капельницы.

От блестящей светской работы Марина отказалась не столько по обидному факту пенсии, сколько ради любви к супругу Грише. «Пожертвовала всем». У ее мужа многосложное имя, типа Махмадназар, а Гришу она сама придумала, чтобы рифмовалось с Маришей. Много достоинств у Гриши: во-первых, мусульманин, то есть не пьет (ну, почти), во-вторых, не приносит меньше тыщи зеленых, а то и больше, домой отсылает всего-то долларов триста, в-третьих, мало ест, а в-четвертых… Главное его достоинство Марина называет как бы вскользь и равнодушно, но ее выдает торжественная дрожь ресниц: Грише 28 лет.

Они вместе уже два года.

Она говорит о нем: «принц Персии» или «персидский принц» (я хотела присоветовать также «мой персик», но прикусила язык). Познакомились на Тимирязевском рынке. Марина тащила обои, и скучающий Гриша спросил — сама будешь делать? — и предложил помощь. Он сразу, с первого взгляда, был принц, звездный мальчик — полумесяцем бровь, тоненький, в чистенькой спецовочке, и когда пришел, сразу обнаружилось, что он бестолков, мало что умеет, все выходило тяп-ляп, с щемящей неуклюжестью, но сердце ее уже заходилось от умиления: такие тонкие руки, как у аристократа, узкие ключицы, а главное — глаза, которые, как вы знаете, являются зеркалом души. Черные вишни! (Я слушаю ее — как будто «Шахнаме»: «Пылали розы юного лица, как два прекрасных амбры продавца».) Она показала Грише, как резать обои по линейке, растворять клей, и какой толщины должен быть слой, и как совмещать рисунок на обоях. Господи, да откуда же ему было уметь, белоручке из аристократической семьи — сыну врача, учившегося в Ленинграде. Потом Гриша назвал цену — 150 рублей метр, она решила — погонный, оказалось — квадратный. «Тут я подумала — этот мальчик не пропадет!» — расплатилась и предложила ему поужинать. При свечах. В тот вечер Бог послал свиной эскалоп, Гриша ел с аппетитом, «и я поняла, что он совсем не религиозный фанатик».

Любовь всегда достойна инвестиций. Марина поступила мудро, прозорливо: вложилась в профессию. Верить или не верить, а Гриша обучился ремеслу и стал каким-никаким отделочником. В этом содержится вызов положению дел: таджики, как известно, в строительстве не выказывают особенных успехов и редко выходят из чернорабочего регистра. Но Марина сделала ход конем: наняла любимому трудового наставника. Точнее, интегрировала Гришу в бригаду красногорских строителей, где трудился ее двоюродный брательник на правах подмастерья. Нонсенс? Вот и брательник по первости ржал и глумился, отмахивался, пока однажды его жене не понадобилось удалить кисту, а жена была прописана в Луховицах, — ну и режьтесь в луховицкой-лоховской, мстительно сказала Марина, держательница больничных блатов. Брательник дрогнул и сказал: пусть приходит. Гриша старался. Вскоре бригада переместилась в Москву, расселилась по сносным углам, оформили частное предприятие, работы полно. Марина — всему голова: сидит на домашнем телефоне, принимает заказы, договаривается с поставщиками, улаживает с налоговой. Жизнь ее полна до краев, ярка, динамична.

Гриша, сделавший головокружительную матримониальную и профессиональную карьеру, несколько оторвался от среды. Очень важный момент: квартира не стала базар-вокзалом, товарищи приходят раз в неделю, Марина с ними не по-матерински строга, и, главное, андижанская родня не переступала порог этого дома. Что совершенно нетипичная ситуация.

Брак, конечно, не охранная грамота. Вот и Гришу однажды задержали один раз в метро, подбросили наркотики. Марина металась как подстреленная, «поднимала связи», в ногах валялась, собирала деньги — выкупила! Господи, там и было-то три грамма! Подкинули, повторяет Марина. Хотя для личного употребления — не будем лицемерить! — бывает всяко. А что, голландцам можно, а нашим нельзя?

Ее никто не понимает, но это от зависти. Вокруг русские — мещане, злопыхатели. Говорят — купила мальчика. Как будто у нее своего нет! Сыночка давно взрослый, «выгодно женился на девочке из класса, еврейке», уехал в обетованную, бездельничает, денег не шлет, внуков не народил. «М…дилка гребаная, — ласково говорит Марина о сыне. — Сказал: пропишешь — убью. Ты доедь сначала, на билет себе набери». Дочь тоже взрослая, работает в недвижимости, пришла и полила мать такой женской грязью, что даже неудобно пересказать. От родных — особенно больно. Подруги? Тоже завидуют — рассказывают всякие страшилки, — и примешь ты смерть от козла своего, говорят. «Я и не знала, что в них столько бабства», — с презрением говорит Марина. Соседи подозревают фиктивный брак и заводят подлые разговоры про конец калабуховскому дому (ну очень калабуховскому — панельная девятиэтажка!), куда скоро вселится табор таджикских цыган. Нет, Марину не подвергают обструкции, но мир вокруг нее истекает зеленой желчью одиночеств, мраком расистских предрассудков и презрением к позднему женскому счастию.

Гриша — один из 7 миллионов представителей таджикского народа, 35 процентов которого находятся в России. Года через два-три он, по совместным с Мариной планам, вольется в ряды 350 тысяч таджиков, получивших российское гражданство (диаспора гордится этой цифрой). Неизвестно, станет ли он одним из тех 700 тысяч российских таджиков, которые в течение последних 10 лет ни разу не посещали свою родину. Зато сейчас у него гораздо меньше шансов попасть в число тех 10 тысяч таджиков, кто находится в российских тюрьмах, или пополнить компанию погибших или пропавших без вести соотечественников (1 500 человек в год), — хотя как знать, жизнь мигранта полна опасностей и неожиданностей. По нашим понятиям он многоженец — в Таджикистане у него есть супруга и ребенок, в паспорте не зафиксированные. Марина говорит, что в прошлом остался только долг, но как-то не очень уверенно она это говорит. Насчет прописки она пока думает. Не то чтобы не доверяет, но зачем вводить мальчика в соблазн?

…. Прекрасный весенний вечер. Гриша задерживается на работе, не звонит. Марина нервически теребит мобильник, однако звонить не решается. И с прозелитским пылом кроет соотечественников за узость души, ксенофобию, ограниченность, иммиграционный режим, ментов, цитирует Есенина («…каждому здесь кобелю на шею… лучший галстук, — а мы что? звери и есть»), и с тревогой поглядывает на часы.

Всехняя русская мамка, сестра межнацмилосердия.

Слушать ее жутковато. Особенно когда она говорит:

— И тут у меня распахнулись глаза на то говно, в котором я жила.

— Позвольте, Марина, — не выдерживаю я, — но вы ведь русская?

— Ну, русская, — отвечает она, поджав губы, как бы извиняясь за низость происхождения. — Но по женской линии, мама говорила…

Вспыхивает быстрой девической улыбкой:

— …но по женской линии во мне есть румынская кровь!

Теплый труд
Федор несколько лет жил с Лаурой, жили замкнуто, но, кажется, счастливо. Ходили разные дурные разговоры, а полюбопытствовать не было никакой возможности. Лауру я видела мельком пару раз, это была флегматичная коренастая женщина большой обыкновенности и ровного нрава, из тех, кого определяют по преимуществу через отрицание: не говорлива, не холодна, не молчалива. Пожалуй, в ней была та обаятельная апатичность, легкая сонная заторможенность, тот рассеянный свет, которые приходят к иным женщинам под сорок вместо усталости. Имя Лаура, конечно,  шло ей как корове седло, но это было паспортное имя. Не работала, занималась хозяйством, изучала скидки и распродажи. Когда она ушла, Федор собрался в запой, но под влиянием товарищей передумал и уехал на Кипр.

Потом мы узнали, что Лауре гораздо меньше лет, чем думалось, — слегка за тридцать. При встрече она была ожидаемо холодна и рассказала про себя то, что считала нужным.

Она приехала в Москву в середине девяностых из маленького сибирского города и сразу же устроилась в «массажный салон» — теплая работа, никаких панелей, более-менее стабильный клиент. Это было везение. Ничего особенного она не хотела от жизни и от Москвы, кроме как накопить на жилплощадь, и в приснопамятные преддефолтные это было даже близко, почти возможно. Больше такая лафа в ее профессиональной жизни не повторялась уже, а к фонтану нефтяных денег она не поспела — выбыла из ремесла. Дочь военного и воспитательницы детского сада, со стандартным гарнизонным детством и тем чувством бездомности, из которого вырастает чувство мобильности. Ее амбицией был «угол» — комната ли, квартира.

Судьба в литературоцентричной стране по-любому ложится в два канона: жертвенности по нужде либо хиросимы первой любви. Ангельское крыло Сонечки Мармеладовой будто висит над цехом, бросает сырую сиреневую тень, по окоему  дышит черная смородина Катюши Масловой. Классический состав девяностых — девочки из текстильных городков и помирающих деревень, абитуриентки и студентки, вставшие на неровную  дорожку, отважные матери-одиночки, кормилицы депрессивных семейств, а то и просто обломавшиеся на столице дурочки, наркоманки — этот мир, со своими кастами и иерархиями, довольно подробно просвечен милицейскими сводками, журналистами и масскультом. В старинном споре двух гипотез о происхождении проституции — антропологической («генетически обреченные», морально и эмоционально неразвитые особи) и социологической («нужда заставила») России делать нечего, давно уж решено, что «голод названье ему». Но с поправкой на время: ни мелодраматизация своей судьбы, ни вообще какая-либо моральная рефлексия нынешним труженицам не свойственна. Недавно я прочитала стихи интернет-поэта Пилована: «Пожалейте нас, люди, несчастных работниц панели, / Для скотов-сутенеров мы просто товар и тела. / Гениталий мозоли уже натереть мы успели, / В тех местах, из которых когда-то нас мать родила…» и подумала, что такое мог написать только мужчина.

И стон, и желание жалости в равной степени были чужды Лауре, она называет свою работу «заработками». «Когда я была на заработках», или: «Когда я работала на ВДНХ» (подразумевался район, а не выставка). Прошлое в ее рассказе разворачивалось в форме скучного производственного романа, тоскливой индустриальной прозы, из тех, что награждались областными и республиканскими премиями, — вахты, сауны, болезни, девчонки, шмоны; ментам, прокурорским и префектурным — льготы, выразительные умолчания, ссоры с хозяйкой (гнала на тренажеры, недоплачивала, экономила на полотенцах), бесконечные переработки, пришли втроем, производственные травмы. По вызовам она ездила очень редко, только когда надо было кого-то подменить. Она ушла, потому что массажный салон таки прикрыли во время очередного набега («контрольной закупки»), дура-хозяйка не смогла договориться то ли с ОБУПом, то ли с ОБЭПом, пожадничала, к тому же стала совсем неаккуратна с наркотиками. Девчонки, отделавшись штрафами и административными предписаниями, разошлись кто куда, одна, правда, вышла замуж в Америку, одна сторчалась, другие ушли на соседние предприятия отрасли. Дружить она ни с кем не дружит, но если что — не откажет в помощи. Правда, никто и не обращается.

Федор познакомился с Лаурой в метро. Она внимательно читала глянцевый журнал. «Вроде тетка как тетка, а меня что-то подбросило. Химия, амок…» Лаура к тому времени работала в Подольске на складе — устроил бывший коллега-охранник, они жили вместе одно время, потом разошлись, потому что он хотел детей, а у нее детей уже не будет. Можно, конечно, лечиться, но это большие деньги и такой геморрой, может быть, потом, когда-нибудь. Федор ухаживал за ней месяца два, по-щенячьи так, с букетами и шампанским, но сердце ее дрогнуло, когда он пригласил в Турцию. Лаура не идет на приключение — она идет на будущее, на фундаментальные отношения. Лаура никогда не стеснялась своего прошлого, относилась к нему, как мы относимся к работе в стройотряде или трудповинности на овощной базе, но и вспоминать не любила. Было и прошло, чего перетирать-то?

Спрашиваю у Федора, как насчет известного клише: «Завязавшая  — лучшая жена».

— Жена она была никакая, — говорит Федор. — Готовила плохо, много мусорила, и говорить было особо не о чем. Общих интересов у нас не было. Но это была лучшая женщина в моей жизни. Лучшая! Другой такой не будет.

(Нет, у Федора все в порядке с самооценкой. Просто исключительность Лауры проявлялась в тех сферах, о которых говорить не очень принято даже со старыми приятельницами.)

О любви я — разумеется! — спрашивала и Лауру. Она пожала плечами.

— Ну Федю любила, конечно, когда жили. Теперь Мишу люблю.

К кому же ушла Лаура? — она ушла в шиномонтаж, к владельцу небольшой мастерской в Подмосковье. Мелкий бизнес все как-то солиднее мелкого менеджерского куска. Квартира попросторнее, иномарка, есть дачный участок. Они познакомились в вагоне «монорельса» — новой высотной дороги, проходящей над районом ВДНХ, где прошла трудовая юность Лауры.

Была весна, теплый ветер, ясный солнечный день.

Она внимательно смотрела на свои ногти.

Его подбросило.

***
Гриша и Лаура в равной степени типичные и нетипичные гастарбайтеры. В Москве хорошо не самым умным и не самых активным, не самым красивым и не самым трудолюбивым, и даже, о Боже мой, не самым хищным! — но хорошо тем, кого приняли и полюбили московские мужчины и женщины. Казалось бы — вздор, глупость, растиньячество для бедных. «Город что боров: хрюкнет и сожрет», — но сожрет умного и доброго, а ласкового и хитрого обласкает и одарит, догонит и попросит вернуться. Конечно, мрачный промышленный sex appeal Лауры и субтильность принца с Тимирязевского рынка попадают в лузу каких-то столичных причуд, обслуживают комплексы, играют на поле иррационального. И, может быть, поэтому не столько мозги и амбиции, сколько животные токи этнической миграции и рыбья влага иногородних желтобилетниц — главная свежая кровь Москвы.

Что ж — заслужила.

Архив журнала
№13, 2009№11, 2009№10, 2009№9, 2009№8, 2009№7, 2009№6, 2009№4-5, 2009№2-3, 2009№24, 2008№23, 2008№22, 2008№21, 2008№20, 2008№19, 2008№18, 2008№17, 2008№16, 2008№15, 2008№14, 2008№13, 2008№12, 2008№11, 2008№10, 2008№9, 2008№8, 2008№7, 2008№6, 2008№5, 2008№4, 2008№3, 2008№2, 2008№1, 2008№17, 2007№16, 2007№15, 2007№14, 2007№13, 2007№12, 2007№11, 2007№10, 2007№9, 2007№8, 2007№6, 2007№5, 2007№4, 2007№3, 2007№2, 2007№1, 2007
Поддержите нас
Журналы клуба