Другие журналы на сайте ИНТЕЛРОС

Журнальный клуб Интелрос » Русская жизнь » №1, 2008

Мариэтта Чудакова. Русским языком вам говорят!
Просмотров: 2952

Из книги: Александр Бенуа «Азбука в картинах». Санкт-петербург. 1904Я задумывала начать конкурс под этим названием (см. заголовок) с наиболее близкого моему сердцу Горного Алтая — и прилететь туда в сентябре, чтоб застать красивейшие в мире пейзажи тамошней золотой осени. Но совместить приятное с полезным, как часто бывает, не удалось, и вылетела я в Барнаул только 30 октября, когда почти вся красота осыпалась.

А вопросы сочиняла еще летом — долго, больше месяца. Взятые в библиотеках сборники вопросов к подобным олимпиадам и викторинам не помогли — моя задача была другая. Никаких «вставьте нужную букву», вообще почти никакого правописания. Почему-то взяла один вопрос этого рода — выбрать правильное написание слов «дуршлаг» и «дикобраз» (наверно, потому, что сама в школьные годы еле его запомнила). Вообще никаких выученных правил. Весь смысл задуманного мною конкурса был в другом: а свободно ли мы пользуемся родным языком? Хорошо ли понимаем значение слов — скажем, «невежа» и «невежда», «посветить» и «посвятить»? И слышим ли, когда другие говорят «не по-русски»: «более удачнее», «его выдающую роль». И так далее.

I.
Время от времени в российском штиле возникает всплеск чиновничьей и околочиновничьей активности, и все бросаются искать пресловутую национальную идею — как черную кошку в темной комнате, в которой, как известно, и самой кошки нет.

Нам, восклицают, не нужны либеральные, то есть чужие ценности! (А если копнуть, что именно-то не нужно? Ну, скажем, давно освоенное там, «у них», отношение к инвалидам как к равноправным членам общества? — или к обычным для нас, по всей России понатыканным Домам ребенка как к чему-то ирреальному или чудовищному? Но копать у нас, кроме как на огороде, не любят). Мы вернемся, восклицают, к сугубо своим ценностям, так называемым традиционным! Но тут главное что — тот, кто горой за возвращение этих ценностей, вряд ли назовет из них более одной; да и той в своей жизни следовать, как правило, неспособен. И вот при всей этой вроде бы активности — еще немного, и найдем, вот же она, наша национальная, всех нас способная объединить!.. — равнодушный взгляд скользит, не замедляясь, по тому, что является единственной не сочиненной, а изначально нам данной реальной скрепой нации.

Что делает нас единой нацией в гражданском смысле слова: русскими или российскими людьми, кому как нравится? Только единый язык, на котором все мы — кто лучше, кто хуже — говорим. Сошел на любом полустанке, заговорил по-русски — всяк тебя поймет… (Правда, само слово «полустанок», говорят, уже устарело).

В период бурных поисков национальной идеи наблюдается у нас в России очевидный рост ксенофобии — ненависти ко всем иным, от «черных» в российском понимании, т. е. любых кавказцев и азиатов, а также якутов и других людей с более узким, чем у нас, разрезом глаз, до белых — американцев, поляков, эстонцев и разных прочих шведов. По моим ненаучным наблюдениям, чем больше затруднений с отысканием своей, русской идеи (не путать с «Русской жизнью»!) — тем больше темной ненависти к нерусским. Вроде как бы они же и виноваты, что мы никак таковую не найдем.

Примечательно, что убийцы не интересуются, свободно ли владеют эти не похожие лицом на русских русским языком. А между тем люди — армяне, якуты и другие, — которых убивали молодые ненавистники, нередко говорили по-русски много лучше своих убийц. Активный запас родного языка юных отморозков все мы более или менее себе представляем.

Кстати говоря, глядя на телеэкран лет пять назад, я вдруг заметила — с немалым, признаюсь, удивлением — следующее. Вот рассказывает о своем несчастье чеченка (сейчас такого с экрана уже не услышишь, а тогда еще бывало) — о том, скажем, как люди в масках увели со двора отца, брата или племянника, и с тех пор о них ни слуху, ни духу, или еще того хуже. Говорит о вещах душераздирающих. Глаза сухие; внятная, логически и синтаксически правильная русская речь. Все, что она хочет нам поведать, мы, слушающие, вполне понимаем. И в том же самом новостном выпуске рассказывает о вещах малоприятных, но все же с трагедиями жительницы чеченского селения не сравнимых, наша русская сельчанка (слово это сохраняется в словарях с пометой «разг.», хоть его и не слыхать давно в наших разговорах) и даже горожанка (или слобожанка — кто забыл словцо, вспомните у Пастернака — «Здесь были бабы, слобожане…») Сквозь слезы, размазываемые по лицу (только прошу не шить мне ни черствость к чужому горю, ни русофобию — речь исключительно о языке), всхлипывания и выкрики доносятся обрывки плохо построенной русской речи. Никакой связности. Улавливаешь одно: произошло что-то плохое. Что именно — понять практически невозможно, пока корреспондент не переведет с русского на русский.

В те же годы мой муж, Александр Павлович Чудаков, в одном застолье поделился этим моим наблюдением с известными современными поэтами. Он рассказывал потом, какой стоял хохот за столом — стихотворцев проняло.

Почему так? Возможно, потому, что у чеченских женщин русский язык — второй родной. Они его осваивали — хоть в детском, но сознательном все-таки возрасте — и привыкли относиться со вниманием. Совершенствовать, так сказать, свое владение языком, глядя на него несколько со стороны.

Мы же получаем родной язык в обладание, во-первых, даром, от матери (не зря во всем мире родной язык называют материнским), во-вторых, в возрасте еще бессознательном — в первый год жизни. Слушая родные ласковые речи, вдруг в один прекрасный день начинаем говорить. Код языка в год и два-три месяца вдруг чудесным образом оказывается усвоен (взрослому, как известно, на изучение какого-либо языка нужны годы и годы). Звуки произносим еще малопонятно, а склонение и спряжение — в порядке: едва начав говорить, глагол употребляем не в инфинитиве, скажем, а в нужной форме (уже спрягаем, сами того не ведая!), и падежи более или менее на месте.

А что дальше? Когда кончается нежный возраст? Особенно — после школы?

Как известно, в мире господствует энтропия. Всё решительно требует нашего внимания и заботы. То, что оказывается заброшенным, неминуемо приходит в упадок.

Разумеется, язык живет своей жизнью, развивается по внутренним законам. Никто не знает, почему наши прапрадеды говорили «домы», а потом стали говорить «дома». Мы давно говорим «учителя» (сохранив, правда, форму «учители» для особых случаев), «трактора» (хотя можно еще сказать и «тракторы»). И в конце концов закрепится, наверно, форма «инженера» и «офицера» — хотя за нами оставлена возможность сопротивляться до последнего патрона.

II.
Потому что дело общества — быть, во-первых, внимательным к родной речи, а во-вторых, поддерживать ее эталоны, принятые на сегодня нормы. Они поддерживались когда-то речью дикторов по всесоюзному радио. Было известно, что у них, у дикторов — правильные падежные формы, правильные звуки и ударения. Ходили слухи, что за ошибки в речи их лишают премий и даже вычитают из зарплаты.

Но эта забота о падежах и ударениях шла на фоне огромного оскудения публичной речи, произведенного искусственным путем в советское время. Об этом — подробней в дальнейшем. Сейчас — о моем давнем замысле. Хотелось просто-напросто привлечь внимание всех, кто говорит по-русски, к своему языку. Дать людям возможность задуматься над значениями слов, над правильным и неправильным построением фразы. Предполагалась этакая национальная игра — без занудства, не без юмора. Я уверена была, что это всем интересно. К тому же мне давно известно было, с каким азартом каждый год играет в такую игру вся, можно сказать, Франция. А еще хотелось проверить свою грустную гипотезу — что наша национальная скрепа при полном к ней общественном невнимании ржавеет и распадается. Выразимся проще — говоря на одном языке, мы теряем возможность друг друга понимать.

И только прошлым летом по стечению обстоятельств возникла возможность за это взяться. Задело за живое среди прочего привычное лицемерие — ведь прошлый год был объявлен Годом русского языка!.. Но ни малейших телодвижений в сторону русского языка, кроме сугубо бюрократических, сделано не было.

Правда, я выяснила, что у нас есть (никому, думаю, кроме узкого круга заинтересованных лиц неведомый) Центр развития русского языка. Региональный общественный фонд. Процитирую то, что он объявляет на главной странице своего сайта как собственную «миссию» (!): «задействовать (!) ресурсы русского языка для осуществления результативных преобразований (?) в социально-культурной сфере России и формирования ее позитивного образа в мире». Трудно как-то себе представить, чтобы такую «миссию» кто-то принял всерьез и вот этот с первого слова демонстрируемый Центром язык помог создать наш позитивный образ в мире.

Не хотела перегружать свой текст цитированием второго пункта «миссии», но, пожалуй, не удержусь: «максимальное использование потенциала русского языка как инструмента межкультурного взаимодействия, как средства познания и преобразования русскоязычного мира и человека в нем».

Эк куда их метнуло! Преобразование человека — не более не менее. Такой замах комментировать не приходится. Вообще же там, где собираются «задействовать ресурсы» родного языка — там живым уже не пахнет, несет совсем другим.

К языку сегодня разные близкие к власти (лучше сказать — к властям) структуры России относятся как к дышлу — поворачивают туда, куда сами в данный момент политически нацелены. Одна из «задач» (старайтесь не спутать с «миссией», о которой — ранее) Центра русского языка так и сформулирована: «координация усилий заинтересованных лиц и организаций в повышении статуса русского языка как инструмента культурной и образовательной политики России». Язык, как видим, — инструмент политики. Но дело-то в том, что язык такого чисто-конкретно-инструментального обращения с собой не любит. Вообще ежится, когда его статус берутся повышать.

Почему я, собственно, уцепилась за этот еще недавно мне совершенно неизвестный Центр? Да лишь потому, что это и есть, кажется, все, что сконструировано сегодня «по линии», выражаясь советским слогом, русского языка. Центр хочет осуществлять некую языковую политику (главным образом государственную). А все идущее «сверху» отношение к русскому языку и к политике насчет него сегодня исчерпывается, в сущности, капризным возгласом: «Почему это наш язык нынче за рубежом мало изучают?» На изменение вот этого задевающего самолюбие положения готовы бросить силы и средства (последние, разумеется, никакого заметного эффекта не дают и дать не могут — в силу ряда причин).

Никто не задается вопросом: а ЧТО, собственно, они (те, что там, за бугром) должны изучать? Стоит ли запрягать телегу впереди лошади? Не уместней ли сначала перевести взгляд, зорко вперившийся из-под ладони в далекие, вновь враждебные зарубежные пространства, на жизнь языка внутри российских рубежей?

Вот этим я, собственно, и занялась, начав со школьников и студентов.

III.
Посмотреть, повторю, золотую осень на Алтае не удалось — судьба распорядилась моим временем иначе: либералы настойчиво попросили меня войти в первую тройку их кандидатов в Думу. Никогда ни минуты не думая заниматься политикой, в ту осень я посчитала возможным это сделать и о своем решении нимало не сожалею. Мои новые сотоварищи поддержали, кстати, и мой замысел насчет языка.

Прилетев в Барнаул 1 ноября в 6.30 утра, в 8 с небольшим я уже входила в одну из барнаульских школ. Об этом позаботился встречавший меня давний младший сотоварищ по так называемым общественным делам — «афганец» Андрей Мосин, когда-то — командир отделения разведроты десантного полка, издавна — лидер военных ветеранов Алтайского края и Республики Алтай, а с позапрошлой осени — председатель межрегиональной общественной организации ВИНТ, каковую мы с ним учредили, едучи на машине позапрошлой уже осенью в течение месяца из Владивостока в Москву, останавливаясь и встречаясь со взрослыми и школьниками в 16 городах и еще в нескольких городках и селах. Но эта поездка — песня особая. А важно то, что никакой профессор в жизни бы не додумался до такой организации, до какой додумался бывший разведчик (не контр- и не из внешней разведки, а — боевой).

— Давайте, М. О., — мечтательно сказал Андрей Мосин, — учредим такую организацию: ветераны срочной службы плюс интеллигенция?

Ну, а необходимое сокращенное название — «ВИНТ» — придумала я. Три недели думала. Горжусь, не знаю как. Прошлой весной нашу организацию зарегистрировали.

Итак, в школе все уже было договорено. К чести директора, она, в канун начинающейся уже предвыборной кампании, не побоялась моей принадлежности к федеральной тройке партии, дружно поносимой во всех СМИ, удовлетворилась тем, что конкурс проводит организация «ВИНТ», в лице моем и Андрея Мосина. Видно, ей очень хотелось принести пользу своим детям, да и учителям, и это было сильней опасений за свой, так сказать, покой.

Я объявила заранее — сообщила еще из Москвы, — что конкурс рассчитан на учащихся 9-11-х классов. Но — приглашаю к участию в нем любого пятиклассника, шестиклассника и так далее, который более или менее уверен в своей подготовке и захочет испытать свои силы. (Таких рисковых, к моему большому удовольствию, в каждом регионе набиралось немало).

Школьников уже рассадили в пяти, по-моему, классных комнатах, по одному за столом: я предупредила, что отвечать будут письменно и довольно долго — час пятнадцать, на коленке писать не получится.

Пояснила перед раздачей листов с вопросами (их же они сдавали с ответами): «Все со столов убирайте, никуда заглядывать вам не понадобится, никаких правил вспоминать не придется. Вы будете заглядывать только в свою голову — а правильно ли это сказано по-русски? Я даже не буду обращать внимания на ваши ошибки; вернее, обращать-то обращу, не умею не замечать неграмотность, но на оценку вашей работы это не повлияет».

Какая радость засияла в устремленных на меня глазах!

IV.
Первый раздел я составляла из карточек, на которые лет 15-20 заносила то, что назвала когда-то «депутатским языком».

Все помнят момент, когда политики заговорили с телеэкрана без бумажки. Трудно поверить, но депутатами тогда были Андрей Дмитриевич Сахаров, Сергей Сергеевич Аверинцев, Вячеслав Всеволодович Иванов и много других высокообразованных или даже просто образованных, но прекрасно владеющих русской речью людей, как владел ею Василий Илларионович Селюнин, член фракции «Выбор России» в первой нашей Думе 1993 года. Но были и совсем-совсем другие, постепенно вытеснившие этих, высоколобых, и заполнившие все думские, так сказать, скамейки. Вот они-то, настырно повторяя с экрана «самый оптимальный», «наиболее оптимальный», переучили постепенно всю страну, и теперь — прислушайтесь — все уже так говорят.

Вот я и давала в первом же разделе материалов конкурса эти в разные годы зафиксированные мною выражения из серии «нарочно не придумаешь» с заданием такого рода: «Если вы найдете в этих фразах известных российских политических деятелей конца ХХ — начала ХХI века (депутатов, членов правительства и т. п.), а также передающих их речь тележурналистов ошибки — дайте свой, правильный вариант».

«Теперь нам нужно определиться вот о чем; Сталин олицетворил себя с социализмом; это будет то общество, которое достойно нашему строю; наиболее оптимальным образом». И так далее, 13 таких примеров.

А в следующем разделе давались появившиеся за те же 10-15 лет в нашей речи иноязычные слова, и надо было их «перевести на русский» (если это возможно без ущерба для смысла) и ответить еще на некоторые вопросы. И один из ста с лишком барнаульских школьников, одиннадцатиклассник, написал, что харизма — это «забойность».

Обо всем, что открылось, — впоследствии.

Архив журнала
№13, 2009№11, 2009№10, 2009№9, 2009№8, 2009№7, 2009№6, 2009№4-5, 2009№2-3, 2009№24, 2008№23, 2008№22, 2008№21, 2008№20, 2008№19, 2008№18, 2008№17, 2008№16, 2008№15, 2008№14, 2008№13, 2008№12, 2008№11, 2008№10, 2008№9, 2008№8, 2008№7, 2008№6, 2008№5, 2008№4, 2008№3, 2008№2, 2008№1, 2008№17, 2007№16, 2007№15, 2007№14, 2007№13, 2007№12, 2007№11, 2007№10, 2007№9, 2007№8, 2007№6, 2007№5, 2007№4, 2007№3, 2007№2, 2007№1, 2007
Поддержите нас
Журналы клуба