Другие журналы на сайте ИНТЕЛРОС

Журнальный клуб Интелрос » Русская жизнь » №12, 2008

Властный обычай
Просмотров: 2038

Василий Астрахов. Гулянье в Марьиной роще. 1852

Ты везде в Москве увидишь
Церкви, образа, кресты,
Купола с колоколами,
Женщин, крашеных как кукол,
Бл... ей, водку и чеснок.
Адам Олеарий. Путешествие в Московию. 1656 г.

Когда речь заходит об истории производства и потребления крепких напитков на Руси, как правило, острые споры возникают по двум вопросам. Коммерсантов прежде всего волнует, кто первым придумал и начал использовать бренд «водка». И здесь вроде бы России пока удалось отстоять первенство у своих извечных соперников поляков — главным образом благодаря легендарному Вильяму Похлебкину и его «Истории водки».
Интеллигентов, особенно почвенных, начиная как минимум со времен первых хождений в народ, интересовал гражданственно-лирический и в чем-то даже мазохистский вопрос: всегда ли так много пил русский мужик или это после отмены крепостного права его споили либералы-западники вкупе с алчными шинкарями? Поиск «оптимистического» ответа, впрочем, имеет столько же смысла, как и новейшие рассуждения о сравнительной статистике потребления алкоголя в разных странах, якобы доказывающие природную воздержанность нашего народа в отношениях с «зеленым змием» — любой российский человек дееспособного состояния обладает достаточным эмпирическим опытом, чтобы оценить все возможные рассуждения и умопостроения подобного рода.
Меж тем в истории русского пития есть еще одно, куда более интересное и важное обстоятельство. Такой ный, казалось бы, семейно-дружеский, в крайнем случае, корпоративный процесс, как употребление веселящих напитков, у нас почему-то всегда приобретает особое общественное звучание. Даже мифическая фраза князя Владимира о том, что есть «веселье на Руси», содержит лишь один неоспоримый факт — с ранних времен своего существования государство российское использовало «фактор водки» в собственной политике. Для начала как аргумент при выборе веры.

Государево дело
Было бы очень просто заявить вслед за некоторыми авторами, что русский народ спаивало собственное государство. На самом деле история взаимоотношений в треугольнике «власть — водка — народ», скорее, соответствует духу гегелевского закона единства и борьбы противоположностей. Так повелось с самого начала: государство первым делом пыталось ограничить или даже запретить алкоголь, чтобы потом получать доходы от его производства и продажи. Уже в XVI-XVII столетиях Россия, пережив как минимум две антиалкогольных кампании, сделала винную монополию одной из базовых основ государственной политики. Причем не только в области финансов. Характерно, что и первый государев кабак, открывшийся в середине XVI века на Балчуге в Москве, согласно задумке Ивана Грозного должен был служить средством ограничения народного пьянства. Процветавшая доселе частная торговля спиртным запрещалась полностью, а пить в царевом кабаке могли только царевы слуги. Впрочем, чтобы обеспечить управляемость страной, Ивану в скором времени пришлось прибегнуть к массовому террору. Нет, причиной тому, конечно же, был не «сухой закон». Однако, видимо, уже с тех пор народу хорошо известно: если водки нет — виновато государство.
Тем временем водка благополучно пережила опричнину. При «демократически избранном» на Земском соборе Борисе Годунове государевы кабаки были уже в каждом городе. Пользовались ими уже не опричники, а простой народ, городские низы. Содержание питейных заведений государство доверило откупщикам, или, как их называли, целовальникам — от крестного целования, которое производилось в момент заключения откупного договора. Целовальники и кабацкие головы, как правило, из крупных купцов, обеспечивали поступление «пьяных денег» в казну государства. Выплаты производились ежегодно по ставке, определявшейся для каждого конкретного города и в условиях денежного дефицита постоянно увеличивавшейся «в наддачу». Если желающих заняться подобным франчайзингом не находилось, кабацкие сборы поручались как государственная повинность комулибо из крупных предпринимателей; правда, в таком случае прибыль от питейного заведения определялась уже «на веру». Как писали иностранные наблюдатели в XVII веке, «по всей Московии один лишь царь продает с громаднейшим барышом для себя мед, водку и пиво».
Водка, которую в русских документах XVI-XVII веков называли вином, пиво, импортные «романея» и «ренское» составляли особый стратегический запас, хранившийся и постоянно пополнявшийся в царском дворце. Как сообщает посольский дьяк Григорий Котошихин, кремлевский штат винокуров, пивоваров и бочкарей, которые «вина курят и пива варят, и меды ставят... и ходят за погребом,... и роздают питье», составлял около 200 человек. Ежедневно винное жалование из царских погребов раздавалось придворным слугам, послам, духовенству. Поденное жалование вином и пивом получали приезжавшие на службу в Москву казаки. По приказным росписям середины XVII века, дневная казачья норма составляла не менее ведра пива. В итоге, в обычные дни только на нужды двора, не считая самого царя и его семьи, уходило около 100 ведер водки и порядка 400-500 ведер пива и меда. В праздничные дни, когда «стрельцов и иных чинов людей жалует царь, велит поить на погребе питьем», эти цифры увеличивались, как минимум, в пять раз.
Пока питейное дело процветало государевым именем, народ оставлял в кабаках последнюю рубашку. «Если на улицах видишь лежащих там и валяющихся в грязи пьяных, то не обращаешь внимания: до того все это обыденно», — писал о повседневности Московии иностранный путешественник середины XVII века. В городах возчики подрабатывали тем, что развозили бесчувственные тела пьяных по домам. Православные кабацкие целовальники порой раздевали своих неумеренных в питии посетителей буквально догола. Известно описание случая в Новгороде, когда один человек ушел из заведения, пропив свой кафтан, но по дороге домой встретил друга — снова пошел в кабак, а через несколько часов вышел оттуда уже в одних подштанниках и без сорочки. Но и этого оказалось мало — в третий раз он вышел, прикрывая свою наготу пучком полевых цветов. Это, впрочем, не мешало веселому расположению духа мужичка, весело матерившегося и напевавшего себе что-то под нос.
Получая многочисленные подобного рода «сигналы с мест», столетие спустя после Ивана Грозного власти снова решили ограничить потребление алкоголя. И поступили довольно странным образом. Указом 11 августа 1652 года царевы распивочные кабаки были ликвидированы. Вместо них создавались кружечные дворы: водка здесь отпускалась исключительно крупными порциями (кружками, кувшинами и ведрами) и только на вынос. Появилась и первая фиксированная, указная, цена на вино — оптом было дешевле, чем в розницу. При этом категорически запрещалось продавать спиртное в долг. Так власть заменила кабак «магазином», в который теперь нужно было «сбегать». Возможно, именно тогда русскому человеку впервые пришла идея «сообразить на троих». По крайней мере, иностранный путешественник пишет, что после Указа «несколько соседей складываются, посылают за кувшином или более и расходятся не раньше, как выпьют все до дна». Не добившись желаемых общественных результатов и понеся финансовые потери, государство было вынуждено отказаться от кружечных дворов. Уже через десять лет вернулся старый откупной кабацкий порядок.
Итак, за два столетия два ноль — в пользу водки.

Водка, секс, похмелье
Адам Олеарий рассказывает рецепт приготовления, видимо, особо понравившегося ему «малинного меда»: «Спелая малина кладется в бочку, на нее наливают воды и оставляют в таком состоянии день или два, пока вкус и краска не перейдут с малины на воду; затем эту воду сливают с малины и примешивают к ней чистого... пчелиного меду, считая на кувшин пчелиного меду два или три кувшина воды, смотря по тому, предпочитают ли сладкий или крепкий мед. Затем бросают сюда кусочек прожаренного хлеба, на который намазано немного... дрожжей; когда начнется брожение, хлеб вынимают, чтобы мед не получил его вкуса, а затем дают бродить еще четыре или пять дней». Но это был легкий напиток. Как замечает другой его иностранный современник, напиваться до беспамятства в праздничные дни не считалось зазорным ни для простолюдина, ни для знатного боярина, ни для монаха.
Любое застолье начиналось с поднесения чарки-другой вина «простого», «двойного» или «тройного» (так называли водку разной степени крепости). Кто был «послабее», пил в кубках иностранные немецкие, итальянские и греческие вина. У Котошихина есть занимательное описание обряда, который совершался в начале званой трапезы в богатых домах. Перед самым обедом жена хозяина дома выходила и кланялась гостям. Хозяин, в свою очередь, в знак особого расположения просил гостей по очереди целовать его жену. После чего жена подносила каждому гостю по чарке с водкой. По просьбе гостя она могла попробовать «вино» первой. Простолюдинам по большим праздникам чарку мог подносить сам знатный боярин. Отказаться при этом было невозможно, и случалось, что ради забавы «сильного человека» чарки подносились одна за одной — пока опьяневший от такого «жалования» боярский холоп не валился с ног.
«Они чрезмерно сладострастны и очень склонны к пьянству; я стыжусь вспоминать примеры того и другого как у женщин, так и у мужчин», — сообщал голландский дипломат Николас Витсен. Олеарий в своих описаниях стесняется гораздо меньше. Так, он приводит рассказ, как на одной свадьбе двое мужиков без всякой причины отколотили своих жен, а потом вместе с ними и напились. Дело завершилось тем, что «женщины, сидя на своих заснувших мужьях, так долго еще угощались одна перед другою, что, в конце концов, свалились рядом с мужчинами и вместе заснули». Однако сам иностранец стал очевидцем вполне сорокинской сцены. Во время большого церковного праздника в Новгороде пьяная женщина упала на улице полуголой и заснула. Не более трезвый прохожий мужчина, увидев это, «распалился распутною страстью и прилег к ней». Как пишет иностранец, «много молодежи собралось в кружок у этой пары животных и долгое время смеялись и забавлялись по поводу их, пока не подошел старик, накинувший на них кафтан и прикрывших их этот срам». Что ж, нашему ли мужику не знать, что некрасивых женщин не бывает...
Возможно, приведенные примеры — преувеличение, плод богатого воображения автора, не слишком симпатизирующего стране, в которой оказался. Однако и в других дошедших до нас свидетельствах современников Московии XVI-XVII веков трудно найти примеры трезвого и целомудренного образа жизни православных россиян. Увы, всеобщее пьянство уже в те времена становится частью общего стереотипного представления о русских и русской жизни. Вряд ли совсем уж безосновательно. На Западе хорошо помнили и надеялись повторить успех польского короля Стефана Батория, во время Ливонской войны пославшего бочку водки «в подарок» русскому гарнизону, удерживавшему крепость Динабург. После этого штурм был уже не нужен. Другой яркий пример — смерть от перепоя русского посла в Швеции в 1608 году.
Культура «большого пития» меж тем предполагала и особую культуру похмелья. (К слову сказать, в современном словаре иврита одно из заимствований из русского языка — глагол «ле похмел», обозначающий соответствующее состояние.) Однако уже в Московском царстве были известны и средства от этого недуга. Остывшую жареную баранину разрезали на мелкие ломтики и смешивали с мелко нарезанными огурцами и перцем, после чего заливали смесью огуречного рассола и уксуса в равных долях и ели ложками. А за обедом можно было уже снова накатить по чарочке...

Кабак и русский бунт
Не исключено, что во второй половине XVII столетия правительство решило запретить кабаки не из-за стремления бороться с пьянством, но из опасения, что там, где собираются и вместе пьют простые люди, всегда найдется место вольнодумным речам. Известно, ничто не делает русского человека свободным так, как это делает водка. Документальные хроники Московского царства — тому лишнее свидетельство.
Так, в ноябре 1645 года у Никольских ворот Китай-города был задержан сильно пьяный слуга дворянина Михаила Пушкина, Ивашка Ушаков. Воспользовавшись болезнью хозяина, он решил немного погулять. Доставленный стражей в Стрелецкий приказ, холоп донес, будто бы его барин говорил, что царь Алексей Михайлович взошел на престол «не по их выбору». Но вскоре выяснилось, что слова Ушакова были наветом — он сам боялся наказания за нарушение порядка. Пушкины пользовались покровительством со стороны Морозова и не собирались переходить в оппозицию молодому царю. За лжесвидетельство Ивашку приговорили к битью батогами.
Другой случай «тираноборства» произошел несколькими месяцами ранее, во время присяги войска новому государю. Служилый человек Дмитрий Гололобов, будучи явно с похмелья, «у крестного целования, против целовальной записи не говорил, а шептал неведомо какие слова». Присягу заставили повторить, но Гололобов «стал выговаривать немногие слова, а иных многих слов... не выговаривал». Лишь с третьего раза он сподобился совершить обряд по всем правилам, да и то «говорил насилу». Выяснив, что раньше с Гололобовым ничего подобного не случалось, начальство от греха подальше решило посадить его в тюрьму за небрежение к особе монарха.
События произошедшего вскоре московского восстания 2 июня 1648 года (известного как «Соляной бунт») выглядели уже не столь комично. Едва ли не в первую очередь восставшие подвергли разгрому государев кабак, находившийся в то время на Никольской улице в Китай-городе. Как пишет Олеарий, «из бочек, которые были слишком велики для вытаскивания, они выбивали донья, черпали водку шляпами, шапками, сапогами и рукавицами, и напились при этом так, что улицы почернели, покрывшись лежащими здесь пьяными». Кто-то тонул прямо в залитых вином подвалах, многие задохнулись во время начавшегося вскоре пожара. Всего за сутки беспорядков в столице тогда погибло около двух тысяч человек.
Удивительным образом описанная картина захвата царева кабака в XVII веке совпадает с многочисленными описаниями очевидцев погромов винных складов, прокатившихся по России осенью 1917 года, незадолго до Октябрьской революции. Те же винные моря в погребах, тот же тонущий в них народ-богоносец. Да и власти снова намудрили с очередным сухим безуспешным законом. Зато, в отличие от последнего Романова, его прадед Николай I знал, что делать с водкой, когда стране грозит политический кризис, — во время известных событий 14 декабря 1825 года на Сенатской площади винные склады Петербурга были взяты под усиленную охрану властей. По странному совпадению, революция тогда не состоялась.

Архив журнала
№13, 2009№11, 2009№10, 2009№9, 2009№8, 2009№7, 2009№6, 2009№4-5, 2009№2-3, 2009№24, 2008№23, 2008№22, 2008№21, 2008№20, 2008№19, 2008№18, 2008№17, 2008№16, 2008№15, 2008№14, 2008№13, 2008№12, 2008№11, 2008№10, 2008№9, 2008№8, 2008№7, 2008№6, 2008№5, 2008№4, 2008№3, 2008№2, 2008№1, 2008№17, 2007№16, 2007№15, 2007№14, 2007№13, 2007№12, 2007№11, 2007№10, 2007№9, 2007№8, 2007№6, 2007№5, 2007№4, 2007№3, 2007№2, 2007№1, 2007
Поддержите нас
Журналы клуба