Другие журналы на сайте ИНТЕЛРОС

Журнальный клуб Интелрос » Русская жизнь » №4, 2008

Записки из гетто
Просмотров: 2411

Художник Денис Зильбер

Лет сорок назад ходила по Москве шутка: если сбросить парочку фугасных бомб в районе метро «Аэропорт», страна может разом лишиться всей своей великой литературы. Несколько домов, кучкой стоящих на месте бывшей деревеньки, окрестили «писательским гетто». Кому пришла в голову идея поселить писателей в одном месте, непонятно. Скорее всего, она родилась в аппаратном мозгу какого-нибудь высокопоставленного чекиста — присматривать за гетто все-таки легче, нужно гораздо меньше персонала.

Дома поражали нездешней буржуазностью. Лифты с зеркалами (с годами становившимися все меньше, пока и вовсе не были разбиты), неотъемлемая принадлежность ведомственного дома — лифтерши, строго спрашивавшие «Вы к кому?» даже у жильцов, чистые (подумать только!) лестничные клетки… Все это сулило домам особую респектабельность. Разрешив писателям купить в рассрочку первое в их жизни приличное жилье, государство задохнулось от собственной щедрости. Ему, видимо, казалось, что теперь все писатели, как комары, должны есть с руки, а если что, можно и прихлопнуть. Неблагодарные мастера пера, инженеры и техники человеческих душ, однако, нет-нет да и норовили куснуть руку дающего, диссидентствовали, писали пасквили на советскую действительность. Государство искренне обижалось. И хотя квартиры были кооперативные, то есть не «давались», а «покупались», само право на их приобретение считалось не просто благом, а благодеянием.

Кооператив «Советский писатель», распределение жилья в котором описывать не стоит хотя бы потому, что это уже сделано Булгаковым в романе «Мастер и Маргарита», начал заселяться в беспечные оттепельные годы. Писателей оказалось гораздо больше, чем квартир, поэтому было решено надстроить еще один этаж, предполагавшийся чердаком. Именно в этом бывшем чердаке получили квартиру и мы. При распределении жилплощади мама услышала все, что полагалось в то время жильцам на птичьих правах: ее отца, писателя Артема Веселого, расстрелянного в 1938-м, реабилитировали в 1956-м, а мертвый писатель в глазах Правления — это плохой писатель. «Тут живым писателям квартир не хватает, а вы лезете», — сказали маме. Впрочем, она никуда не лезла. Поэтому мы семьей из четырех человек выехали из огромной комнаты в коммунальной квартире в Сивцевом Вражке и оказались в длинной, нелепой «двушке» с одной стеной и одним углом, зато с двойным балконом…

Заселялись весело. Все наши соседи были молоды, почти все печатались в «Юности» и в «Новом мире». Размежевание по политическим мотивам еще не началось, сталинисты затаились, юные дарования, обласканные Полевым и Твардовским, ходили друг к другу в гости, читали стихи, много пили, называли друг друга гениями — лишь для того, чтобы получить в ответ: «От гения слышу». На первом этаже поселился Михаил Светлов, что было очень удобно: гости пользовались не только дверью, но и окном. Много лет спустя эта квартира досталась моему брату, и я сполна оценила планировку: в узком пенале с крошечной кухней начиналась такая клаустрофобия, что впору было запить. Или жениться. Ни о чем другом в этой комнате думать было нельзя. Светлов, как известно, выбрал первое. Брат — второе, да скоро и съехал вместе с женой.

Списком жильцов мог бы гордиться любой журнал. Великие писатели земли русской заселили свою пядь настолько густо, что могли бы делать приличные издания не выходя из дома, в тапочках на босу ногу. Многие так и поступали: секретарь «Нового мира» Софья Ханаановна Минц жила здесь, и многие бегали к ней с рукописями, просьбами и интригами. Интриги она гнала прочь — более принципиального человека найти было невозможно. Ироничный Фазиль Искандер мирно по тем временам уживался по соседству со Станиславом Куняевым, Владимир Войнович из соседнего дома бегал к критику Бену Сарнову, Аникст принимал на дому студентов, а Эмма Герштейн наслаждалась тишиной в первой в своей жизни отдельной квартире… Глухая старуха Мариэтта Шагинян веселила окружающих изощренной громкой руганью со своим шофером, пытаясь подавить его авторитетом и революционной выслугой лет. Шофер, пожилой лысый мужчина, как огня боявшийся пламенной революционерки, всегда сидел на лавочке у подъезда вместе со старушками в шляпках, которые вспоминали свою парижскую юность. Ему, как видно, было интересно — до тех пор, пока они не переходили на французский.

Соседний дом номер 4 по улице Черняховского тоже считался частью «гетто». Он был построен года на два раньше кооперативом «Московский писатель» (наш оказался как бы круче), и там поселилась первая очередь писателей, обласканных в то время властью — от Константина Симонова до Александра Галича, тогда еще автора всенародного хита «Вас вызывает Таймыр» и сценария фильма «Верные друзья». Галич еще не грянул в струны и не запел про плывущие в Абакан облака и каменного генералиссимуса, принимающего парад уродов. Несколько лет спустя по подъездам ходила парочка активистов с характерной гебешной внешностью: молодой человек с мышиными волосами и усиками и пышногрудая приземистая блондинка — они собирали подписи жильцов под просьбой о «выселении аморально ведущего себя члена ЖСК Галича А. А.» В квартире над Галичем жила красавица Белла Ахмадулина, и у нее активисты не смогли добиться свидетельств аморальности соседа — поэтому пошли по квартирам. Мама ничего не подписала, да, кажется, и дверь не открыла — ну, не нравились ей молодые люди с мышиными волосами…

В том же доме развернулась знаменитая «Иванькиада» Владимира Войновича. В его бывшей квартире я тоже потом бывала — там жили мои приятели. Смысл тяжбы, если кто не помнит, был в том, что нижний сосед Войновича, некто Иванько (генерал КГБ и «писатель») решил улучшить жилищные условия. Поскольку в его квартире была встроена дорогая сантехника, которую не хотелось терять, он мог расширяться только вбок или вверх. Войнович к тому времени уже был автором «Чонкина» и ходил в неблагонадежных, поэтому генерал решил его выжать (или выжить) и сделать себе двухэтажную квартиру. Исключительно в государственных интересах, поскольку таким, как Войнович, не место среди наших писателей. Любопытствующих отсылаю к «Иванькиаде», которая стоила-таки Владимиру Николаевичу советского гражданства. Кстати, вернувшись в Москву после эмиграции, Владимир Николаевич по старой памяти поселился в районе метро «Аэропорт» — хотя и не в писательских домах, но все же к старым друзьям поближе. Как говорится, тянет на место преступления. Я иногда встречаю его в местном гастрономе.

КГБ-шные сотрудники Союза писателей густо населяли наши дома. Помню Фриду Лурье — однокурсницу моей мамы, женщину удивительного остроумия. Она работала в Союзе писателей «сопровождающим» — ездила с писателями за границу. Писатели же люди в основном дикие, языков не знают, вот она со своим блестящим университетским английским и путешествовала с ними. Была полезной, одним словом. Заодно писала отчеты о поведении писателей в буржуазных странах — что делал, с кем встречался, о чем говорил. Помню ее блистательные рассказы о поездке с Валентином Распутиным в Америку и первую жвачку в разноцветных бумажках, которую она привозила нам, детям. Мы откусывали понемногу, рачительно заворачивая остатки в фольгу. Размежевание между ней и остальными мамиными друзьями произошло на почве Солженицына: Фрида как-то пришла и с возмущением рассказывала об «этом антисоветчике» и о том, как единодушно все голосовали за исключение его из Союза писателей. После этого Фриде было отказано от дома. Отношения были прерваны навсегда.

Писательские фамилии окружали меня с детства. Точнее, с детского сада, расположенного во дворе нашего дома. Там собрался маленький союз писательских детей. Я, конечно, не знала, кто из отцов что написал, но инстинктивно, как выяснилось, дружила правильно, в соответствии со сформировавшимися впоследствии литературными и политическими вкусами. Например, с Сережей Куняевым и Сережей Бабаевским не дружила, зато с Костей Богатыревым дружила очень. Ему и еще Володе Успенскому обязана умением читать — они были сказочники, много знали (даже о том, как измерять возраст деревьев — водили группы желающих сопляков к единственному на территории детсада пню). Они уже умели читать, и я, стремясь понравиться первым своим серьезным кавалерам, освоила эту науку года в четыре.

Костя Богатырев, губастый кудрявый мальчик, удивительно похожий на своего отца, бывал у нас в гостях. Его папа, блистательный переводчик Рильке, друг Генриха Бёлля, был избит спустя несколько лет на пороге своей квартиры — ему проломили голову, после чего он мучительно полтора месяца умирал в больнице. Лидия Чуковская, рассказавшая об этом в «Записках об Анне Ахматовой», уверена, что это — дело рук КГБ. В правоте этой версии никого не надо было убеждать — все поверили и так. Дело было быстро закрыто, никто ничего доподлинно так и не узнал. А друг моего детства куда-то исчез. Я нашла его недавно в «Одноклассниках» — адресом значится город Сан-Диего…

Королевой нашего двора была Настя Ефремова, старшая дочь Олега Николаевича. Правда, я помню ее под несколькими фамилиями — ее мама, выйдя замуж, поменяла фамилию дочери на фамилию усыновителя. Настя была и Мазурук, как ее мать, и Липатовой (в честь соавтора мамы по сценарию фильма «Деревенский детектив»), и окончательно стала Ефремовой перед сдачей экзаменов на театроведческий факультет ГИТИСа. На ее месте так поступил бы каждый. Настя была роковой красавицей — из-за таких женщин режут себе вены и идут на безумства. Она в 12 лет выглядела на 16 и была окружена толпой поклонников. Помню влюбленного в нее мальчишку в литфондовском пионерлагере, который вырезал на руке ее имя и прижег рану спичкой — чтобы навсегда…

А самым красивым мальчиком во дворе был Игорь Окуджава. Когда на экраны вышел фильм «Ромео и Джульетта», мы ахнули: Игорь был поразительно похож на Ромео — Леонарда Уайтинга. Может ли девичье сердце не затрепетать при виде настоящего принца? Принц, впрочем, был оторвой. Их квартира была прямо под нами — помню, как 18-летний Игорь, забывший ключ дома, запросто перелез через наш балкон и спустился к себе домой. И это на высоте 30 метров над землей! Мама Игоря, Галя, очень мучилась из-за своих непростых отношений с бывшим мужем. Даже приходила к моей маме поплакать и посоветоваться. Говорила, что Булат все хочет вернуться, умоляет ее дать ему шанс… Умерла Галя внезапно, от сердечного приступа. Игорь остался один. Потом приехали бабка с дедом, но было уже поздно. Армия, наркотики, тюрьма… Последний раз я видела постаревшего и поседевшего Игоря в театре «Сфера» лет 25 назад, где он пел под гитару песни отца. Булат Шалвович, отвечая как-то на записку из зала о том, что он считает своим самым большим грехом, сказал: «Судьбу моего старшего сына». Игоря уже нет в живых.

Писатели — люди в основном любвеобильные, эгоистичные и мало нравственные. Видимо, многолетнее профессиональное морализаторство убедило их в собственной непогрешимости. Справедливости ради заметим, что это свойство не родилось после пролетарской революции, а было присуще русским писателям искони. И в этом смысле Бабаевский ничуть не хуже Достоевского. Кооператив со временем превращался в обиталище брошенных жен. Писатели оставляли жилище бывшим женам с детьми, а сами с легкой душой отправлялись в новую жизнь. Тем более что поспел новый кооператив — в Безбожном переулке.

Писательские дети — явление особое. Они четко знали, что их папы, даже ушедшие из семьи, — великие писатели, а еще лучше — большие люди в Союзе писателей. При знакомстве фамилии произносились со значением. Если, не дай бог, юный собеседник выказывал полное незнание на лице, с ним не водились. Я со своим расстрелянным дедушкой не котировалась вообще. Сын автора «Кавалера Золотой звезды» ходил зато эдаким гоголем.

Пообжившись, писатели начали затевать ремонты. Одним из последствий смены обстановки (а также смены политической ситуации) стала живущая до сих пор традиция: каким бы писатель ни был, Пушкин он или Кукольник, а печатное слово уважает. Ни у кого не поднималась рука выбросить ненужные книги. Книги стопочкой выкладывались на окно на лестничной клетке, и библиофилы радостно там копались. После завершения «оттепели» рыться в этих развалах было особенно интересно: литературные генералы спешили избавиться от крамольных книжек диссидентствующих авторов. Если вовремя подсуетиться, можно было даже ухватить «Роман-газету» с «Одним днем Ивана Денисовича»… Стопки исчезали с неимоверной быстротой. Оставался лишь совсем негодный товар — в 1980-х на окнах долго пылилось собрание сочинений Брежнева, а также сборник критических статей про «Малую землю».

Кстати, традиция жива и сейчас, да вкусы изменились. Одно я знаю точно: гламур в нашем доме сегодня не канает. Недавно я щедро выставила на окно несколько стопок романов про красивую жизнь — читаю их с профессиональным интересом, но дома хранить не вижу смысла. Так вот, стопки были несколько раз переложены в другом порядке, то есть в них явно и тщательно рылись, но ни одна из книг никому не пригодилась. Даже уборщица, молчаливая таджичка с темным лицом, проигнорировала сочинения Оксаны Робски. Наверное, по-русски не очень знает. Зато у лифта появилось объявление: «Господа писатели! Просьба книги и другой мусор относить на помойку!»

Обращение «Господа писатели», впрочем, сегодня не актуально. Мастера пера потянулись с «Аэропорта» уже в конце 60-х. В конце 70-х писатели-диссиденты начали уезжать — Войнович, Аксенов, многие другие покидали эти места, казалось, навсегда. С лавочек у подъездов постепенно исчезли старухи в шляпках, говорившие между собой по-французски. Дом состарился. Во дворе забегали черноголовые дети с гортанными голосами. В лифте стало все чаще пахнуть куревом, разбили зеркало, а стены исписали словами, которые сейчас знает и использует не только каждый писатель, но и простые смертные. Поклонников Фазиля Искандера заменили поклонники Ника Перумова, исписавшие признаниями в любви к своему кумиру все стены в подъездах. Все меньше людей, с которыми хочется здороваться. Из узнаваемых лиц остался лишь седой кудрявый Саша Курляндский, соавтор «Ну, погоди!».

Зато в Правлении кооператива кипят молодые страсти. Там по-прежнему машет своим «добром с кулаками» Станислав Куняев. Время от времени я извлекаю из почтового ящика подметные письма, отпечатанные на машинке и размноженные на ксероксе. Из них я с интересом узнаю, что член правления Куняев дал пощечину другому члену правления, отчего у того случился сердечный приступ, и дети обесчещенного пострадавшего пообещали отомстить Куняеву… Там плетутся заговоры, сжигаются бюллетени для голосования, пишутся кляузы. За что при этом ведется борьба, ускользает от моего понимания. Но, видимо, какое-то призрачное золото еще хранится в этих стенах, если пожилые люди так по-молодецки борются за власть над ними. Или это просто старые писательские привычки?

Архив журнала
№13, 2009№11, 2009№10, 2009№9, 2009№8, 2009№7, 2009№6, 2009№4-5, 2009№2-3, 2009№24, 2008№23, 2008№22, 2008№21, 2008№20, 2008№19, 2008№18, 2008№17, 2008№16, 2008№15, 2008№14, 2008№13, 2008№12, 2008№11, 2008№10, 2008№9, 2008№8, 2008№7, 2008№6, 2008№5, 2008№4, 2008№3, 2008№2, 2008№1, 2008№17, 2007№16, 2007№15, 2007№14, 2007№13, 2007№12, 2007№11, 2007№10, 2007№9, 2007№8, 2007№6, 2007№5, 2007№4, 2007№3, 2007№2, 2007№1, 2007
Поддержите нас
Журналы клуба