Другие журналы на сайте ИНТЕЛРОС

Журнальный клуб Интелрос » Credo New » №3, 2012

Елена Меньшикова
Рецептивное проклятие или терминологический сбой: к проблеме интепретаций неологизма Т.Мора «утопия»
Просмотров: 1784

Menshikova Elena

Receptive curse or terminological failure:

 

to the problem of interpretations of a neologism utopia T. Mor’s

 

Annotation

The article is an attempt to "demystify of reflection" on the quite conventional concept of utopia and its reception with five centuries experience. Is given a new linguistic analysis of the word, because of its "neology" has led to simplification the interpretation of the book by Thomas More with subsequent aberration of consciousness and the installation of a social explosion. Through the prism of the typological general similarities appears scholastic centaur Utopia, which continued to disturb the minds and from which take to flight, like a hedgehog Nornshtayn’s from sighs of white horse.

key words: neologism, utopia, pamphlet, the strategy, the state, "a town of bondslaves", settlement "colonat”, typological similarities, secondary interpretation, syntagmatical opposition, a tragic reflection.


Рецептивное проклятие или терминологический сбой: к проблеме интепретаций неологизма Т.Мора утопия

 

Титания

Мой Оберон! Что может нам присниться!

Мне снилось, что влюбилась я в осла!

Оберон

Вот милый твой.

Титания

Так правда? Я была…

О, на него теперь глядеть мне страшно.

(Шекспир. «Сон в летнюю ночь»)

 

Философы перестали подвергать сомнению истины, устоявшиеся до степени каменных истуканов с острова Пасхи.[2] Отказываясь от изучения первоисточников и исторических параллелей, мы включаем 451 градус по Фаренгейту, что грозит жаром арктического холода – не просто забвением культурной памяти, а невозможностью понять ошибки предшественников и смелостью их исправить. Такой «абсолютный нуль» вряд ли может свидетельствовать о расцвете культуры современной цивилизации, которой стало недосуг утешаться философией, поскольку вирус самости решительно вытесняет всякие сомнения и рефлексии, довольствуясь кратким курсом наспех составленных хрестоматий и рефератным пунктирным клишированием. Достичь вершин истин «быстрым разумом невтонам» стало не досуг, ибо они практически все заняты по другому ведомству - рационализации и модернизации, занимаясь расширением и популяризацией матричных систем постмодернизма. Такая «технология» мыслительной деятельности, лишенная политической стратегии изначально, рисует унтер-офицерскую вдову, пристрастившуюся к субботним поркам, нежели атакующих несовершенства мира перипатетиков, поскольку молодые гуманитарии не стесняясь, словно за ними стоит обезглавленная тень нигилиста Базарова, демонстрируют свою незрелость и неготовность к самостоятельному мышлению, иначе к усовершенствованию, а только клонированию ранее высказанного.

Мифы переписываются, этосы корректируются в силу социально-политической нестабильности бытия, человек время от времени переформатируется, а гуманитарные науки продолжают отстаивать санитарные нормы и незыблемость своих фундаментальных границ. Открытия в геологии, биологии, астрофизике только последних пятидесяти лет раскрывают, подтверждая, крылатый постулат Гераклита о зыбкой переменчивости мира, его непостоянстве и текучести. Однако, ратуя за изменения в обществе, мыслители не готовы к пересмотру универсалий и концептов, видимо страшась признать фатальную константу самого человека, что на протяжении четырех тысячелетий в своих проявлениях остается упрямо устойчив. Ведь, по сути своей, человек общества потребления ближе к кроманьонцу, чем к гомосапиенсу. Так, философы на протяжении пяти столетий строили свои концепции вокруг одного и того же несъедобного понятия – утопии, пытаясь им залатать все мировоззренческие дырки, однако феноменологический экспресс «утопия-антиутопия» всем своим многовековым блужданием по эсхатологическим пустыням выказывает профанность этого сочиненного из неологизма эпохи Возрождения социо-философского концепта. И если допустить, что эта азбучная картинка возьмет и «киксанет» и канет в Лету вслед за «Картинками» ранее пропагандируемого русского композитора, и окажется провальной и недоступной для понимания школярами, но годной только для зубрежки, – тогда Утопия восторжествует как мировоззрение, и как культурологический феномен (наука, искусство, социум) будет править миром далее. Утопия – это социо-культурный Циклоп, которым запугивают элиту и манкуют перед массой, ибо корни ее – глубокая архаика первобытного общества, далекого от цивилизации и просвещения. Все беды в обществе оттого, что философы кальдероновой арфе послушны.


Из семантических дебрей к реликтовому излучению

Эксплицитные утверждения о научном знании, о научных понятиях и теориях, апеллирующие постоянными (однажды и навсегда принятыми) терминами, что говорит о признанности и догматичности, менее всего способствует революционным прорывам в научной сфере, но провоцирует стагнацию от прогрессирующего склероза копировальной технологии и методологии. Однако, если за точку отчета того или иного исследования брать норму общепринятой парадигмы, но следовать стратегии сократовского сомнения и тактике платоновского иносказания, то наука не сможет уподобиться мертвому морю, но покроется мотыльковым облаком головоломок и ребусов, решение которых потребует зрелости и мужества. Так, для того, чтобы изменить ситуацию в политической стратегии государства, А.Пятигорский предложил начинать с демистификации рефлексии, поскольку «большинство радикальных изменений идет от изменения мышления»[3]. Попробуем, следуя совету философа, дать «вторичную интерпретацию» слову утопия, так чтобы понятие предстало новым объектом[4], освобожденным от корпускулярных объятий универсума[5], в которые его ввергли схоластические построения просвещенных гуманитариев, своего рода фениксом, возрожденным из второй навигации (ренессансной) парадигмального поиска.[6]

Для проведения «вторичной интерпретации» нам потребуется понятие лексической парадигмы – объединении грамматически однородных слов, имеющих семантическую общность, но способных также обнаружить и дифференцирующие признаки, и понятие морфологической парадигмы, которая объединяет не только однокоренные образования, но и включает производные, разные по семантике, но относящиеся к одной части речи. Слово «utopia» - искусственное образование, скорее неологизм эпохи, созданное по принципу транслитерации греческих семантических основ ou(«не») и topos («место») с латинского nusquam («нигде»). Это устоявшаяся точка зрения[7]. Однако, если допустить, что опыты проведены не так успешно, как рассчитывали, и мы продолжаем препарировать, то может выясниться, что наши «лягушки» окажутся с разных планет. Членение на две стабильные единицы, с отделением отрицательной частицы ou/nus («не»), обнаруживает семантическое различие между греческим словом («место»)и латинским quam(«как, сколь; чем, нежели; как можно»), которое используется при создании превосходных степеней наречий и прилагательных[8], в силу чего утверждение: слова utopia и nusquam, являя семантическое сходство, то есть означающих приблизительно одно и то же «отрицание какого бы то места», будет натянутым. Латинская парадигма в отличие от греческой ответит на вопрос «никак», а греческая – «не место». Словарь древнегреческого подсказывает о существовании другого слова с необходимым денотатом - oudamou, oudamh («нигде», «никогда», «никак»), явно иной аттической графики и иным произношением [оудамоу, удамэ], где ou (`o) есть изображение долгих закрытых гласных, возникших в результате определенного фонетического процесса (заместительного удлинения), а само слово получилось в результате словосложения, древнейшего способа словообразования, отрицательной частицы ou (ouk, ouc) в значении прямого отрицания и обобщающего наречия ou (enqa, ouper, opou) в значении ‘где’. В древнегреческом языке отмечается два способа употребления отрицательных единиц: мононегация, или объективное отрицание, и полинегация – субъективное отрицание.[9] Как правило, при сложном отрицании простое отрицание обычно не ставится, но используется несколько отрицательных слов. Для греческого характерен и прием двойного отрицания – литота, когда сложное отрицание сочетается с простым, но, при этом, написание должно быть раздельным (что в случае со словом utopiaне зафиксировано). Следует учесть и то правило, что если слово или предложение, к которому присоединяется отрицательное слово или предложение, носит утвердительный характер, то применяется - ou, если же отрицательный – oude (oute) , придающий тот самый субъективный оттенок, от которого отрицание приобретает свечение вероятности [и не, но не], то есть возможность бытия. Процесс деривации (создание одних языковых единиц на базе других) путем словосложения, фиксируя слияние гласных (ee - a) и ассимиляцию согласных (nq - m) звуков, приводит к слову со значением «нигде» - oudamou (oudamh), которое по звучанию никак не совпадает с [outopos]. К тому же, греческий словарь не фиксирует в качестве синонима или отдельно эту лексическую единицу, что свидетельствует о лабораторном происхождении словоформы, так скажем искусственном зачатии от Утопа, мифического персонажа сочиненного Томасом Мором.

Следует знать и тот факт, что характерной чертой древнегреческого вокализма является сохранение значительного количества индоевропейских дифтонгов: сочетаний гласных с сонантами, или полугласными, (difqoggos букв. ‘двоезвучие’) – ai, ei,oi, ui/ au,eu,ou, и потому двугласная ou никогда не произносилась как [u], но как русское [оу].[10] Когда в эпоху Возрождения после падения Византии в 1453 году Европу наводнили рукописные списки античной литературы, европейские гуманисты ринулись не только читать, переводя, но и переводить, читая греческие и латинские тексты. Два знатока древних языков – немец Иоганн Рейхлин (1455-1522) и голландец Эразм Роттердамский (1466-1536), сопоставляя греческие слова и греческие заимствования в латинском, способствовали распространению греческого чтения. В результате сложились две системы чтения: эразмово, применяемое в основном при чтении литургических текстов, и рейхлиново, стремящееся соотнести графическое изображение греческого слова с его произношением. Эразмова система была с самого начала достаточно условна, поскольку она не учитывала диахронные изменения в произношении: не соблюдалось чтение долгих и кратких гласных, дифтонг ou для всех временных периодов исследуемой литературы читался как [у], f (ph) как [ф], c (ch) как [х].[11] Эразмово произношение представляло чтение по фонемам без отражения устной речи, тогда как рейхлиново - могло передать живое дыхание и афинской агоры и александрийского театра. Отметим, начиная с конца V в. до н.э., дифтонг ou, произносившийся в классическую эпоху подобно остальным дифтонгам как два гласных звука, составляющих один слог, монофтонгизировался и стал произноситься как [u] вследствие близости артикуляции o и u, и уже с IV в. до н.э. диграф ou обозначает u и o как результат слияния или заместительного удлинения. Это более позднее произношение стало нормой эразмовского произношения. Вся эта информация будет восприниматься более ценной, если учесть какую роль сыграл Эразм Роттердамский в публикации произведения Томаса Мора, где впервые и было применено и увековечено написание словоформы Utopia, правда, в латинской транскрипции. Первоначально, по замыслу автора, название звучало по-латински более категорично – «Nucquamam». Т.Мор пишет «Утопию» с 1514 по сентябрь 1516, находясь во Фландрии с дипломатической миссией, улаживая конфликты между Англией и Нидерландами на почве торговых сделок шерстью и сукном. Там же, в Луверне, параллельно с написанием на латыни своего optimus opus он упражнялся в «Прогимнасмах»: переводил греческие эпиграммы Планудовой антологии на латинский язык, и был увлечен Платоном, чье «Государство» на греческом языке только-только осуществил Альд Мануций (1513 г.)[12], видимо затмив латинское издание со множеством искажений 1484 года, выполненного Фачино. Ссылаясь на Кристеллера[13], комментаторы свидетельствуют о переписке между Мором и Эразмом, предшествовавшей первому изданию на латинском языке, приводя в качестве доказательства внесенных самим Мором исправлений в канун первого, лувенского, 1516 года издания, выдержки из писем, где новорожденная «Utopia» называется не иначе, как «Nusquamam».[14] Рукопись выходит на латинском языке с не совсем латинским названием. Если вспомнить парафраз из детской книжки о капитане Врунгеле о том, что как корабль назовешь, такова и его судьба, то будущее «Utopia» обещало быть туманным.

Для создания «вторичной интерпретации» нью-utopia необходимо учесть еще три замечания. Первое, сочетание eu и ou не всегда обозначают дифтонг: eu и ou выступали как диграфы и применялись для обозначения долгих закрытых e и o (ложные дифтонги). Второе, в греческом словаре существует слово tupos («удар», «знак», «отпечаток»), которое вполне можно принять за омофон словаtopos («место»). И третье, доклассическое произношение u было таким же, как лат. [u], рус. [у]: mus, mus ‘мышь’, но с VII в. до н.э. в ионийских диалектах, а несколько позже и в аттическом u стало произноситься как [и], а в поздневизантийский период произносилось как [i]. Этот процесс итацизма (h, u, oi почти повсеместное произношение как [i]), начиная с III в. до н.э. и до IV в. н.э., закрепило рейхлиново произношение. Однако эолийское койне, которое включает три северных диалекта (фессалийский, беотийский и малоазийский, или лесбосский) и два южных (аркадский в Пелопоннесе и кипрский), что говорит не только о широте распространения, но и закреплении в литературной традиции ( Алкей , Сафо), использует сужение гласных: a - o , o - u: эол. deko – атт. deka ‘десять’, эол. allu – атт. allo ‘другое’, эол. onuma – атт. onoma ‘имя’. В силу последнего смеем предположить, что слово tupos может оказаться эолийского диалекта (алфавит не отражает существование диалектных форм) и вполне могло читаться через [o]: topos (вполне вероятно эти слова были омонимичной парой), что в корне может изменить семантическое поле слова utopia, превратив его из реликтового излучателя социально-политической доктрины в кентавра на глиняных фонемах. При слиянии основ вместо модуса «ненахождения» мы получаем аффектацию субъективного отрицания предмета или явления – то, что вряд ли сойдет за образец, поскольку в нем нет «знака», «отметины» чего бы то ни было. Это что касается второй составной части неологизма Мора-Эразма. Первая приоткроет свои щиколотки и заинтригует не хуже баронессы Штраль.

Если учесть всеобщее увлечение сочинениями Платона гуманистами, понимавшими важность передачи мыслей философа на языке оригинала, можно заключить, что страсть Томаса Мора к изучению античных наречий, включая созданный им обширный корпус эпиграмм, выдает стремление английского дипломата быть властителем дум, отчасти уподобиться основателю «Академической школы», и потому он предпочитает передавать игру ума, процесс мышления, собственно политическую стратегию, через словесные искусства, что для поклонника филологии, коим являлся Мор, написание сочинения «в подражание Платону» приносило не только наслаждение, но, вероятно, и забавляло, поскольку просто был насмешник, что обнаруживает и стиль письма, и поэтические пристрастия, и потому что разбросал по страницам множество загадок (начиная с заглавия) в надежде пробудить discertationis среди современников, вызвать discordia на темы реальной социальной политики, государственных реформ и общественного блага, волновавших образованных людей в эпоху Возрождения не меньше, чем пробуждение искусства вследствие вновь обретенного античного наследства. Но вероятнее всего Мор понимал, что не всегда ему будет везти с изданием его произведений, что собственно и вышло,[15] и потому постарался назвать свое «sacra scriptura» последовательно неточно, но, в отличие от Платона, что строит социально-политический проект вокруг и на основе описания мифической Атлантиды, но называет «Государством», «гражданин и шериф города Лондона» (С.8) решает перенести акцент в названии на саму точку отчета размышлений, на тот эпицентр, вокруг которого и будет бурлить вся предполагающаяся discordia, будут ломаться и перья и копья. Мору предстоит, подобно первооткрывателю, дать собственное имя точке ненаходимости, через название обозначить «невозможность возможного», «реальность невероятного» - задача чисто лингвистическая, с которой он с успехом справился, благодаря своим штудиям в латыни и греческом и привлечению наглядности (по тогдашней моде). Титульный лист первого издания украшал рисунок описываемого острова в духе географических карт эпохи открытий (С. 107), о чем Платон мог только мечтать – убеждать и просвещать философ мог лишь рукописным словом. По убеждению Кристеллера, на выбор первоначального заглавия Мора оказал влияние пассаж из XI «Государства» греческого издания Платона, где Сократ напоминает, что совершенное государство расположено в области рассуждений, потому что на земле его ges ge oudamou.[16] Тоже самое «нигде нет», отрицательное наречие, в латинском переводе 1488 г., опубликованного Фичино, выглядело как nusquam.[17]Можно принять версию Кристенссена и согласиться с его выводом о том, что новое название порекомендовал Эразм Роттердамский. Однако если учесть живой интерес в обществе к сочинениям Платона, вызванном его первыми изданиями, осложненными несовершенными переводами с явными ошибками[18], а также собственные упражнения в переводах, то «красноречивейший муж» Томас Мор вполне самостоятельно задумал буриме, поскольку уже рукописный заголовок Nusquamam содержал в себе элемент озорного школярства. Представляя остров именем основателя государства – Nusquam - для рекомендации Эразму он использует форму винительного падежа: окончание am подсказывает, что это I склонение с основой на –a, но удаленное окончание свидетельствует о III склонении существительного с основой на согласный, однако сама основа не знаменательна по значению, а отсылает к той части речи, что не подвержена каким-либо словоизменениям, иначе, не склоняется. Итак, Мор отдает предпочтение отрицательному обстоятельственному наречию места – нигде.

Греческий словарь предлагает oudamou, латинский – nusquam. А дальше начинаются лингвистические игры, что позволят Мору уйти от жесткой конкретики названия, но остаться в пределах латыни, которая, в свою очередь, создавала нейтральный тон повествованию, которое, казалось, тяготело к сказке, но выбранный язык изложения отсылал к философским трактатам и древним историческим свидетельствам. Если от греческой и латинской лексемы оторвать отрицательную часть (ou и, соответственно, nus), то это будет единственный признак их парадигмального сходства, поскольку для полного тождества вторая часть латинской единицы должна была выглядеть немного усеченной – qua («где») вместо quam («как»). Дракон власти негласно требовал фигуры остранения, эвфемизма на случай, если «Откровения» ритора, богослова, судьи окажутся слишком откровенными, и потому иносказание, ирония, словесные каламбуры предпочтительнее других фигур речи. Помня о различии в произношении греческих фонем, Т.Мор выбирает эразмово, более условное, привычное к умопостижению, но не разговору, - первая отсылка к искусственности «Utopia», и всего, что с ней связано. Потому он заменяет начертание префикса, поскольку дифтонг ou давно монофтонгизировался, превратившись в [u], на латинскую букву u вместо полагающегося ou, внося элемент искусственности: в греческом алфавите отсутствует буква u, не звук, а в латинском это только буква, не обладающая никаким значением: ни лексическим, ни функциональным.[19] Если бы Мор предпочел практикуемый Рейхлином итацизм, то отсутствие в нем [u] лишило бы слово не только отдаленного фонетического сходства, но и малейшей отсылки к греческому первоисточнику. Если бы оставил диграф ou, то также бы терялось фонетическое сходство с греческим отрицанием ou, поскольку ложные дифтонги (e и o) были иного семантического наполнения. Вторая отсылка.

Изобретенный «ученейшим мужем» префикс u- указывал не только на предпочтения в области произношения греческого языка, но и выражал приверженность взглядам Эразма, своего единомышленника, тем самым давая понять, что «Utopia» можно рассматривать как ответ на вышедшую в 1509 г. «Похвалу Глупости» - памфлету на тему здравомыслия, где ставились вопросы благозакония, критиковались устои и устройство общества. Ответ Мора соответствовал изобретательности и остроумию великого энтузиаста гуманистического движения в Европе: невиданный прежде префикс u- без всякого семантического наполнения провокационно намекал на искусную искусственность произведения под таким названием, требующим особого ключа к прочтению. За пятьсот лет к нему привыкли как к нарисованному очагу каморки Папы Карло. Разве можно рассчитывать на серьезный тон и прямодушие литератора, что всем виршам предпочитал сатиры и эпиграммы? Между тем Мор превратился в мифотворца сказочной Утопии, страны блаженных. Тогда почему современник автора, французский гуманист Гийом Бюде, в 1517 году утверждал, что «Золотую книжечку о наилучшем устройстве государства» будут почитать как школу верных и полезных начал, «из которой каждый сможет брать и приспосабливать перенятые установления к собственному своему государству»[20]? И почему во французском издании 1643г. Самюэлем Сорбье «Утопия» характеризовалась как описание политической теории для нужд благородных людей (honnetes gens)[21]? Поскольку старались прочитать «знаки» истории, рассыпанные в тексте?

Вернемся к заглавию. Если u- так нереальна своей искусственностью, то в новом слове не будет и того семантического наполнения лат. nus- и греч. oude-, что обеспечивало субъективное отрицание, но, возможно, хранило намек на «отрицание» для знающих греческий. Задачка с названием заранее требовала эксплицитного доказательства. Может этот негатив притворялся примером для подражания, школой начал? Для развертывания подобной версии сошлемся на пример омонимичной пары tupos (‘удар’, ‘знак’, ‘отпечаток’) - topos (’место’). При таком повороте изложения значение, трансформирующее прежнее «утопическое», когда важно не ‘место’, но ‘знак’, в смысле ‘отличия’, необходимость в привязке к обстоятельству места, должна была отпасть, и на первый план выйти вопрос обстоятельства образа свершения: каким образом, как можно достичь образца? Если следовать Мору, апологету лингвистического структурализма, увлеченного складыванием морфемных пазлов, то вторая часть расчлененного лат. nusquam нам продемонстрирует требуемое сухожилие -quam (со значением ‘как’) вместо - -qua- (‘где’), утвержденного словарем в соответствующей семе. Может быть потому в первом варианте заглавия Мор использует nusquam, что ему была важна скрытая коннотация со вспомогательным словом quam, которая используется для создания превосходной степени, и для автора, знающего суть своего сочинения лучше других, было важно не топографическое негативное указание «ненаходимости», но отрицание или утверждение (смотрите игры с префиксом) «превосходства», которое может служить и «примером» и «знаком отличия». Дальнейшее – дело техники, как высказался бы А.Пятигорский.

Возможно, коннотация неологизма вращается вокруг антитезы: «не место, но знак», представленной не силлогизмом, но одним словом, в котором латинское начертание хранило противопоставление греческих лексем ‘место’ и ‘знак’, что, в свою очередь, держится на префиксе u-, который, словно беглая гласная, мечется между греческим и латынью, в ожидании определенного значения. Думается, сложносочиненное название, составленное латинскими буквами без лексического соответствия латинским морфемам, содержащее скрытые и явные отсылки к внимательному прочтению и обращению к греческому наследству (языку, литературным источникам, философской мысли, искусству), удовлетворило писателя - и он отправил свой корабль в плавание. Семе, предельной единице плана содержания, брошенной в иную языковую среду, еще только предстояло обрести свою новую семему, элементарное значение слова, которое выступало бы как содержательная сторона языковой единицы на коммуникативном уровне, что в отсутствии ремы, смыслового контекста, в результате издательского усечения первой части «Утопии» и в силу длительного выступления в качестве собственного имени грозило полным беспамятством и утратой знака, то есть первоначального смыслового содержания. Так, слово utopia стало существовать, обрастая производными, словно кашалот ракушками, в глубоководной дали «непрочтения»[22]. Иначе такие пассажи из «первой книги» Мора: «…когда один утопает в удовольствиях и наслаждениях, а другие всюду стонут и рыдают, это значит быть стражем не королевства, а узилища» (С.45); «Если они считают, что бедность народа сохраняет мир, то из самого этого явствует, что они глубочайшим образом заблуждаются. И впрямь, где найдешь ты больше ссор, чем у нищих? Кто настойчивее стремится к переворотам, чем те, кому менее всего нравится теперешний уклад жизни? У кого, наконец, менее обуздан порыв привести все в смятение в надежде как-нибудь поживиться, как не у того, кому уже нечего терять?» (С.45, курсив – М.Е.), - не могли бы способствовать возникновению, начиная с XVII века, архисемы, родовой интегрирующей семы, слова utopia, распространившейся во всех языках, как «недостижимого места, населенного счастливыми, живущими в справедливости, людьми».[23]

Достаточно ли новизны для устаревшего объекта, коим является «утопия»? Возможно, поскольку после чтения словарной статьи французского словаря 1798 г.: «Утопия, сущ. жен. В общем значении – план воображаемого правления, или шаблон для всеобщего счастья, как описано в баснословной книге Т.Мора, носящей это имя. Каждый мыслитель определяет утопию по-своему»[24], - понимаешь весь ужас случившейся со словом трансформации, объяснить которую можно разве лишь политической ангажированностью составителей словарей, как, впрочем, и всех тех, кто посредством печатного слова корректирует общественное сознание. «Ни одна абсолютно политическая власть без мифа жить не может», - утверждает А.Пятигорский.[25] Миф об утопии ткался на протяжении пятисот столетий. В первом тысячелетии до н.э. этого срока достаточно было (с XIII по VIII вв.), чтобы родился певец, что собрав представления древнего эллина о мире и Мифе, войне в мире и Мифе, сложит из них поэму о Мифе ради мира – «Илиаду» как sacra scriptura всех времен и народов. Словом, предварительная «вторичная интерпретация» (с легкой руки философа) одного только названия объекта утопия состоялась, что лишь усиливает желание обратиться к сути объекта – содержанию, и особенно той его части, с которой соотносится название и которая в силу псевдоапокрифичности не подверглась забвению и всегда была доступна.


 

Утопия – трагическая рефлексия над бедами дня сегодняшнего

Для начала, предположим, только предположим, что шериф города Лондона оставил потомкам не изображение совершенного общества, поскольку завещание Томаса Мора не предполагало никаких филологических либо философских авторских пояснений на этот счет, но изображение совершенно обыденных, обычных, порядков и устройства любого общества, где война – единственная стратегия, где противоречивость сознания – норма, где человек утратил баланс между достаточным и желаемым, где неустойчивость нрава приводит к неустойчивости взаимоотношений и экономическому спаду в государстве, к нравственной деградации общества. Видимо за эту правду он и был обезглавлен, поскольку давал советы королю Генриху VIII, сообразно изложенным у «Утопии» взглядам на мир и его несовершенство,[26] - и, воспитанный на мудрости Сократа, и так же, как и афинский философ, с достоинством принял наказание за правонарушение – «за совращение молодых умов», то есть за посеянные семена сомнений и знаний.

Опустим сказочную преамбулу повествования, достаточно традиционную в жанровом отношении и которую Мор предъявил с легкостью «просвещеннейшего мужа» своей эпохи.[27] Рассказ он ведет в духе Дионисия Галикарнасского, историка I века до н.э., получившим признание еще при жизни, поскольку последовательно излагая события от Троянской войны до первой Пунической войны, руководствовался двумя принципами: достоверности, что выдает в нем настоящего историка, и образности, что указывает на приверженность к «поэтической» Геродото-Фукидидовской школе.[28] Тем более что «Римские древности» Галикарнасца[29], в результате «второрождения» из Византийского «плена» и благодаря изобретательности Гуттенберга, были читаемы и популярны в позднее средневековье, наряду с сочинениями Платона, Прокла, Тита Ливия, Юлия Цезаря, Гая Саллюстия, Гая Светония, Цицерона, Аппиана[30], и Томас Мор, увлекающийся латынью адвокат, не мог оставить без внимания произведения, поднимающие вопросы права, гражданского мира, включающие апологию войны и проблемы тирании (царской власти), а также обучающие «науке убеждать» как силой силлогизма, так и исключительностью стиля.

Позволим себе отступление. Автор «Утопии» в последнем письме Петру Эгидию, предваряя первую книгу бесед Рафаэля Гитлодея, как и вторую, являющуюся собственно рассказом Гитлодея об острове утопийцев, предупреждает о рассказчике: «...его речь не могла быть отделанной, ибо, во-первых, она была неожиданной, без подготовки, а затем, как ты знаешь, говорил человек, сведущий не столько в латыни, сколь в греческом; и чем ближе подходила бы моя речь к его небрежной простоте, тем ближе была бы она к истине, о которой одной в этом сочинении должен был я заботиться, что я и делаю».[31] Так, с предельной искренностью, автор подкидывает нам два ключа к пониманию текста: и обе конъектуры будут замешаны на реминисценциях. Начнем с явной. Характеризуя речь Гитлодея как «не отделанную», высказанную «без подготовки» в «небрежной простоте», Мор пробуждает сопоставление с другой, скорее всего уже имеющей хождение в научных кругах современников Мора, оценкой, нелестной уценкой Цицероном стилевого «несовершенства» слога Юлия Цезаря, которому она казалась «нагой, простой и без изыска».[32] А вот Авл Гирций, бывший легат и друг Цезаря, написавший VIII, заключительную, главу «Записок», что воспринимается как апологетическая вставка, величает автора «искусным и изящным стилистом», «с легкостью и быстротой» излагавшим «свои замыслы», чьи сочинения «по изяществу формы» превзошли многих, ибо «красота и обработанность» их заметна многими.[33] Поскольку синтагматическое противопоставление, основанное на уподоблении, раскрывает желание Мора именно предпочесть такую «небрежную простоту» - мастерски выполненную - ибо только так он сможет донести свои мысли, не исказив их истины, объявляя таким образом речь рассказчика «образцом подражания», то мы можем соотнести Гирция с Гитлодеем (включая аллитерацию имен) по их функциональной смежности, а повествование о Галльской войне - со второй книгой «Утопии». Скрытая реминисценция содержится в определении, составленном из противопоставления, усиленном элементом отрицания «не столько, сколь» и накоплением синонимических сочетаний («должен был/и делаю»), раскрывающем предпочтение греческого языка пред латинским. Единственным из известных к тому времени авторов, чье творчество не боится этого отличительного выделения, был Дионисий Галикарнасский, пишущий для греков грек, чья идея генетической греко-римской близости лейтмотивом пронизывает двадцатикнижие «Римских древностей».[34] Сближению культур, способствует обязательное применение перевода на греческий латинских выражений и терминов, приведение тождества явлений и обычаев, параллелизма эпонимов богов и царей, сходства принципов правления, узаконений и характера священнодействий, убежденность в греческом происхождении населения Италии, из которого скорее явствует, что «все мы – греки». Он заверяет: «Афиняне заслужили славу, потому что наказывали как вредных для общественного блага праздных и ленивых, кто не занимался ничем полезным; лакедемоняне же потому, что дозволяли старейшим гражданам побивать палками тех сограждан, кто нарушает порядок в каком-либо общественном месте. Но о том, что происходит в доме, они не имели ни заботы ни попечения, полагая, что наружная дверь дома каждого человека является границей свободы, где он волен жить, как хочет. Но римляне открыли все дома и вплоть до спален довели власть цензоров, сделав их надзирателями и хранителями всего, что происходит в жилищах, поскольку они были уверены, что ни господин не должен быть жестоким в наказании с домочадцами, ни отец – чрезмерно суров или мягок в воспитании детей, ни супруг – несправедлив в отношениях с законной женой, ни дети – непослушными престарелым родителям… И они также не одобряли ни пиров и попоек, длящихся всю ночь, ни беспутств и разврата молодых ровесников, ни пренебрежения старинными почестями…, ни каких бы то ни было иных поступков, совершаемых против собственности или процветания государства. Они отбирали имущество по обвинению в стремлении к царской власти (курсив наш – М.Е.)».[35] Если начало этой тризны об упущенном единстве и величии двух культур прямо отсылает нас к отцу «Апофеоза Беспочвенности»[36], финал звучит как инвектива дню сегодняшнему, чьи абсурдизмы в экономико-политической сфере (с точным попаданием в опрокинутую парадигму причины и следствия) оказываются эсхатологическими картинками угрюмого будущего, то середина умозаключения, раскрывая принципы частной свободы у греков, ее перлюстрации и должного ограничения у римлян, может быть впервые затрагивает причины анархических выступлений – они в несогласованном понимании человеком границ личной свободы, несбалансированном мировоззрении и нестабильном мышлении, в частности. Может быть, поэтому младший современник Цезаря, видя причину нестабильной общественной жизни, переполненной войн, переворотов, лишений и перемещений, не столько в неразвитости человеческого мышления, сколько в размытости этических долженствований, вариативности гносеологических оснований, обрывает свое исследование римских древностей наблюдением: «Толпа голытьбы, у которой и мысли не возникало о том, что хорошо и справедливо, сбилась в кучу, введенная в соблазн неким самнитом…»[D.XX.XVII.(20.9)].

Прервем на мгновение старца, чтобы предаться крамольной конъектуре, которая, возможно, позволит нам, подобно Мору, быть ближе к истине – не только постижению объекта utopia, но и заявленной темы: утопии «полиса рабов». Реминисцентное указание на двуязычие великого грека, увлеченно проводящего свое понимание «гражданского общества» как «согражданства», спаянного единым этосом, не нарушающим границ личной свободы, и международным правом, обеспечивающим и свободу, и обязанности перед обществом на основе имущественного права [D.II.6.1;16.1;8.2;7.2; 8.1; 8.3; 9.1], разрешает нам предположить, что практикующий адвокат потому и писал на латыни, что первоисточники его размышлений - книги Дионисия, Цезаря, Цицерона, Платона, Саллюстия – вышли из культурного «небытия» в римских сандалиях, что было довольно удобно при передаче того или иного суждения, при репродуктивном изложении основных представлений стратегов политической философии, собственно, при цитировании авторских сентенций и перифраз, поскольку свои дальнейшие литературные занятия он проводил, погружаясь то в греческий («Прогимнасмата», «Эпиграммы»), то английский языки («История Ричарда III»).[37] Так греко-римское двуязычие и дихотомия античной политической философии, позволяя синтезировать представления о государстве и о гражданской общине философов и практиков I тыс. до н.э., подвигают Мора на создание прецедента – написание политического памфлета, облаченного в фижмы сравнительного жизнеописания и снабженного зонтиком сократического диалога о противоречиях в английском обществе периода Реформации, что вполне могло быть признано пощечиной этому обществу, ибо автор открыто, но вместе с тем игриво, предъявлял свой «опыт адогматического мышления».

Но вернемся к Дионисию: «Толпа голытьбы… …Вначале они вели жизнь, полную лишений, в горах под открытым небом. Но когда они решили, что стали достаточно многочисленны и пригодны к битве, они захватывают хорошо укрепленный город, откуда начали опустошать набегами всю округу. Против них консулы вывели войско и без большого труда овладели городом. Наказав розгами и казнив зачинщиков бунта, остальных они продали как добычу. Случилось так, что вместе с другой добычей в предыдущем году была продана и земля, а серебро, вырученное от продажи, было разделено среди граждан» [ XX. XVII. (20.9)]. Перед нами пример несостоявшегося «полиса рабов», вернее состоявшегося, поскольку о нем повествует историк, но кратковременного, когда «мужичье» - agroikoi (‘сельские, деревенские’; ‘некультурные, грубые, но члены афинского общества, и потому имевшие права на земельную собственность’), деклассированное (без земельной собственности) и изнывающее от праздности, за попытку организации «полиса рабов», наказывается сверх меры и лишается гражданства, - и в этом его несостоятельность, поскольку «полис рабов» характеризуется как временное явление, за которым обязательно следует реванш и возмездие, практически предопределенное богами. И в то же время, эпилог «Римских древностей», как бы прерванный многоточием, оказывается разбитым зеркалом троллей, в котором отражаются современные диктаторы и соправители, что поступают аналогичным образом, пресекая возникновение не только «полиса рабов», но и любого гражданского общества. И его же можно рассматривать как палинодию – покаянное стихотворение, ибо, возможно, в силу своего фатально-финального местоположения усекалось и не воспринималось как предостережение в назидание потомкам.

(продолжение следует)



[1]В основу статьи положен доклад моего выступления в Новгороде в 2010 г., сокращенный вариант которого был опубликован: Меньшикова Е. Р. Древнегреческая утопия «полиса рабов» как стратегия, как модель художественной реальности и как монада современного общества. / Бренное и вечное: власть и общество в мифологиях модернизации: Материалы Всерос. науч. конф. 16 ноября 2010 г. – Великий Новгород, 2010.

[2] В одном из последних номеров ВФ (№12, 2011) Мартынов Д.Е. предлагает читателям озадачиться вопросом: существовала ли утопия в Китае, при этом свое обоснование строит на том, что «конфуцианцы были полностью инкорпорированы в окружающую их социально-политическую реальность, поэтому даже при самом резком социальном негативизме критиковали не принципы устройства общества и государства, а их конкретные воплощения», в силу чего делается вывод: утопия для китайцев не типична. Между тем, автору следовало бы свериться с текстом и уточнить: насколько утопийцы Т.Мора были инкорпорированы в государственную крепостную корпорацию Утопа. Там они денно и нощно трудились на манер китайцев в узаконенном режиме Системы и ни о каком «стремлении к коренному изменению существующих и социальных установлений» (С.153) не помышляли, то есть о другой реальности не мечтали, ибо знали только свой порядок вещей. Черную кошку продолжают искать там, где ее нет и не было.

[3] Пятигорский А. Что такое политическая философия: размышления и соображения. Цикл лекций. – М.: Изд-во «Европа», 2007. С.46

[4] Пятигорский А. Указ. соч. С. 48.

[5] Парафраз на высказывание Т.Куна о «квазиметафизических предписаниях, которые историческое исследование постоянно обнаруживает в науке» (Кун Т. Структура научных революций. – М.: АСТ МОСКВА, 2009. С. 74-75).

[6] От греч. paradeigma – пример, образец. Понятие парадигмы было введено в античной грамматике для обозначения образца словоизменения как отражающего варьирование форм одного слова. В широком смысле означает любой класс лингвистических единиц, противопоставленных друг другу и в то же время объединенных по наличию у них общего признака или вызывающих одинаковые ассоциации. (Лингвистический энциклопедический словарь. – М.: «Советская энциклопедия», 1990. С.366).

[7] Приводимое Мартыновым объяснение двойственности слова «утопия» грешит лингвистическими погрешностями, (диграф eu по-гречески мог читаться только как [ev], [ef] – Рейхлин, или [eu] – Эразм, из чего, однако, совершенно не вытекает позднейшее английское начертание слова eutopia, из которой задним числом выводится значение «страны блаженства» по аналогии однозвучия первоначальной фонемы [eu] c греч. eu («благо»)), значение «образец для подражания» остается без доказательств, причем семантическое поле слова выводится из художественной(!) переписки автора с друзьями (только с указанием одной страницы текста, не примеров(!)), а изначальное значение устоявшегося на сегодняшний день термина ограничивается комментарием переводчика из русского канонического издания, без всякой лингвистической проверки, что указывает на умозрительность этимологического разбора. (Мартынов Д.Е. К рассмотрению семантической эволюции понятия «утопия» (XVI-XIX вв.) // Вопросы философии, 2009. №5.С.163.)

[8] Попов А.Н., Шендяпин П.М. Латинский язык. – М.: Академический проект, 2008. С. 321.

[9] Славятинская М.Н. Учебник древнегреческого языка. – М.: ФИЛОМАТИС,2003. С. 522.

[10] Черный Э. Греческая грамматика. – М.: Академический Проект, 2008. С. 19.

[11] Славятинская М.Н. Указ. соч. С.30-31.

[12] Для вторичного интерпретирования мы черпали подробности, следуя примечаниям переводчиков (Томас Мор. Утопия. Эпиграммы. История Ричарда III.– М.: Наука, 1998.). В дальнейшем ссылки будут приводиться по этому изданию с указанием страниц в круглых скобках.

[13] Kristeller P.O. Thomas More as renaissance Humanist // Moreana. 1980. № 65-66. P. 9-10, 19.

[14] Мор – Эразму 3 сентября 1516 г.: «Nusquamam nostra nusquam bene soriptam adte mitto…»; Мор – Эразму 20 сентября 1516 г.: «Misi ad te pridem Nusquamam»; Мор – Эразму 31 октября 1516 г.: «Nusquamam nostrum gaudeo probari meo petro»; Эразм – Мору (P.Aegidius): «mire favet tuae Nusquamae». И только начиная с письма от 4 декабря 1516 г. Мор называет свое сочинение «Utopia» ( Т.Мор. Указ. соч. С.424).

[15] За три года вышло три издания «Утопии» на латинском языке: в Лувене (декабрь 1516 г.), в Париже (конец 1517 г.), в Базеле (март и ноябрь 1518 г.). Далее начинается свободное плавание за чертой нейтральных вод латыни - в переводах на европейские языки. В 1524 г. в Базеле выходит на немецком языке, в 1548 в Венеции вышло итальянское издание, в 1550 г. публикуется на французском, в 1553 г. – на голландском, в 1637 г. – на испанском. И только первые, латинские, издания «Утопии» выходили полностью: первая, вводная, как бы сократическая, разворачивающаяся в дискуссии, глубоко скептическая и ироничная по отношению к установленным порядкам в феодальных государствах Европы XVI века, как правило опускалась издателями. Эти первые издания были очень важны для мыслителей образованной части населения, но оказались усеченными для широкой публики, в результате чего понимание стратегии Мора стало не только затруднительным, но и искаженным, о чем мы постараемся раскрыть в нашей «вторичной интерпретации» объекта utopia.

[16]Kristeller P.O. Thomas More as… // Moreana, 1980. Ссылка дается по примечаниям след. издания: Томас Мор. Утопия. Эпиграммы. История Ричарда III. М., 1998. С.424-425.

[17] Там же.

[18] Вместо «nusquam in terries» (нигде в странах) было напечатано «nusquam interius» (второе слово напечатано с ошибками, поэтому семантика словосочетания может варьироваться от «нигде внутри» до «нигде не введенный» и «помещенный нигде»).

[19] В греческом языке существует такая возможность: h [э] (артикль ж. рода, ‘которая’, ‘действительно’), eu[у] (’хорошо’) ou[у] (’не‘, ‘где’).

[20] The Complete Works of St. Tomas More. Vol. 1 -15. Yale University Press. New Haven; L., 1963 -1997. P. 14. Ссылка дается по статье: Осиновский И.Н. Томас Мор и его время. / Томас Мор. Указ. соч. С.335.

[21] Funke, Hans-Gunter. L’evolution semantiquc de la notion d’utopie enfrancais // De I’Utopie `a I’Uchronie: Formes, Significations. Fonctions. Actes du colloque d’Erlangen 16-18 octobre 1986. Ed. Par H.Hudde et P.Kuon. – Tubingen, 1987. P.23

[22] Проследить дальнейшую эволюцию слова «утопия» вплоть до вырастания в термин можно в философско-публицистическом дайджесте А.Мартынова. (Мартынов А. Указ. соч. С.164-170.)

[23] Французско-английский словарь Р.Котгрэйва в 1611 г., почти через сто лет публикации, фиксирует во французском начертании: "Vtopie: An imaginaire place, or country” - ’Утопия: воображаемая страна’.( Мартынов. Указ. соч. Ссылка на:A Dictionnarie universel of French and English Tongues, Compiled by Randle Cotgrave. Reproduced from the 1-st. ed., London. 1611. With introd. By William S. Woods. – Columbia, Univ. of South Carolina Press, 1950. [P.23]). В XVII -XVIIIвв. в Европе был распространен тип литературных путешествий, которые назывались утопиями, и при этом все они были условно однотипны, что позволило говорить филологам об «утопии» как литературном жанре, поскольку слепое клиширование при использовании калькированного названия вывело этот достаточно распространенный со времен эллинизма приключенческий вид развлекательной литературы на качественно иной уровень, развив нравственно-поучительную его сторону.

[24] Dictionnaire de I’Academie Francoise. Revu. corrige et augmente par I’Academie elle-meme. Cinquieme Edition. – P.: J.J. Smits et C., 1798 (vol.II: L’An VI) – 1799 (vol. I: L’An VII). T.II. P.710.

[25]Пятигорский А. Указ.соч. С.66.

[26] Формальной причиной казни было несогласие Мора признать власть короля над первым первосвященником – папой.

[27] Мор и Эразм были академиками Возрождения, их авторитет сравним с авторитетом Платона и Аристотеля времен Пелопонесской войны IV в. до н.э. Замечу: в мою задачу не входило тщательное изучение сочинения Т.Мора – сомнение в семантической наполненности слова утопия, как и желание понять, что есть утопия на самом деле, подвигли обратиться к первоисточнику, поскольку слово, шагнув через трактаты и агиографию, ушло в народ, и ни одни дискурс не обходится без этой лексической единицы, но лакуны в понимании его все же остаются.

[28] Эрудиция Дионисия имела под собой широкую базу источников: Гомер и Арктин (VII-VI вв.), Геродот, Гелланик Лесбосский, Ксанф Лидийский, Фукидид, Дамаст Сигейский, Антиох Сиракузский (V в.), Филистрат Сиракузский, Тимей, Анаксимена Лампсакского, Иеронима Кардийского, Феомпта (IV в.), Силен из Кале Акте, Зенодот Трезенский, Антигон (III в.), Полибий (II в.) – представители греческой традиции; Римская традиция включала «Священные таблицы» - записки понтификов, собранные Нумой, скопированные Анком Марцием и зафиксированные Г.Папирием, Законы XII таблиц, законы Ромула, Нума, Сервия, признанные современной наукой достоверными, старшие анналисты: Фабий Пиктор, Карпурний Пизон, М.Порций Катон, Гн.Геллий (знаток греческих сакральных предписаний и текстов), Г.Семпроний Тудиан (знаток римских магистратур), младшие анналисты: Валерий Анциант, Лициний Макр. (В.И. Маяк. «Римские древности» Дионисия Галикарнасского./ Дионисий Галикарнасский. Римские древности. В 3-х тт.Т.3. – М., 2005.)

[29] Переведены на латинский язык и изданы Л.Браги в 1480.

[30] «Пармемид» Прокла и «Парменид» Платона, в латинском переводе Pietro Balli (1399-1479), издал епископ Алерийский, билиотекарь при папе Сиксте IV, Джованни Андреа Бусси (1417-1475), который и убедил папу покровительствовать книгопечатанию. Им же были изданы с 1469-1473гг. «История» Тита Ливия, «Записки о Галльской войне» Юлия Цезаря, «О жизнеописании двенадцати цезарей» Гая Светония. British Librare Royal (MS169VIII) хранит «Записки» Юлия Цезаря, изданные во Фландрии в 1473 г.. В Апостольской библиотеке Ватикана хранится два древнейших издания «Записок» Юлия Цезаря: Caesar, Gaius Iulius, Commentaria Caesaris. [Florentiae, opera et impensa Philippi Giuntae bibliopolae fiorentini, 1508]; Caesar, Gaius Iulius, Commentariorum de bella Gallico libri VIII. [Venetiis, opera et Andreae soceri in acdibus Aldi, 1513, mense aprili; 20 f.p., 296 f.num, ill.17 cm; Latin]. Таким образом, на момент создания «Утопии» у Т.Мора был выбор и возможность предпочесть то или иное издание. Латинские издания Саллюстия «О заговоре Катилины» (1470) и «Римская история» Аппиана (1477) последовали за «Оратором» Цицерона (1465), которого издали священники Арнольд Паннарц и Конрад Свенхейм. Они же, после знакомства с Дж.А.Бусси, выпустили каталоги 1470 г. и 1472 г., в которые вошли 28 томов классической и теологической литературы: Библия, труды Лактанци, Киприана, Августина, Иеронима, Фомы Аквинского, Цицерона, Апулея, Геллия, Вергилия, Страбона, Плиния, Квинтилиана, Светония, Овидия.

 

[31] Т.Мор. Указ. соч. С.21.

[32] В ином переводе возможно так: <речи> «голые, простые, элегантные, ощипанные от риторической красоты».

[33] Гай Юлий Цезарь. Записки о Галльской войне. – М., 1991. С.155[Кн. VIII.1.]. Далее цитаты будут приводиться по этому изданию с указанием в квадратных скобках главы и абзаца.

[34] Усилиями лингвистов и археологов в современной науке утверждаются положения об индоевропейском единстве, которое проистекает с территории Малой Азии, где не позднееVII – VI тысячелетия до н.э. начинает формироваться раннеевропейский праязык, при этом позднеевропейская вторичная прародина локализуется в широком ареале Европы (от Рейна до Волги) в V-III тыс. до н.э., но в результате сильных миграций индоевропейцев распавшееся к концу III тыс. до н.э. См.: Бибиков М.В. Византийские источники по истории Древней Руси и Кавказа. -_СПб., 1999; Гамкрелидзе Т.В., Иванов В.В. Индоевропейцы и индоевропейский язык. – М., 1984; Гиндин Л.Д.Население Гомеровской Трои. – М., 1993; Дьяконов И.М. О прародине носителей индоевропейских диалектов // ВДИ. 1982. № 3; Клейн Л.С. Данайская Иллиада //ВДИ. 1990. № 1; Лаптева М.Ю. У истоков древнегреческой цивилизации: Иония XI-VI вв. до н.э. – СПб., 2009; Литвиненко Ю.Н. Птолемеевский Египет и северное Причерноморье в III в. до н.э.// ВДИ.1991. №1; Рефрю К. Разнообразие языков мира, распространение земледелия и индоевропейская проблема // ВДИ.1998. № 3; Скрижинская М.В. Скифия глазами эллинов. – СПб., 2001; Тронский И.М. Очерки из истории латинского языка. – М.,Л.,1953 и др.

[35] Дионисий Галикарнасский. Римские древности. В 3-х тт. Т.3. – М., 2005. Кн. XX. XIII. (20.1-3). В дальнейшем страницы будут указываться в квадратных скобках.

[36] Ср.: «Граф Толстой проповедует неделание…Мы в достаточной мере «не делаем». Праздность и именно та праздность, о которой мечтает гр. Толстой, вольная, сознательная, презирающая всякий труд праздность есть характернейшая черта нашего времени, - разумеется, я говорю о высших, обеспеченных классах общества, об аристократии духа… Мы «пишем книги, рисуем картины, сочиняем симфонии» - но разве это труд? Это только видимость труда, развлечение от праздности». (Лев Шестов. Избранные сочинения. – М.,1993. С.345)

[37] Латинский вариант «Ричарда III» вышел в Лувене через тридцать лет после смерти автора – в 1565г.



Другие статьи автора: Меньшикова Елена

Архив журнала
№1. 2019№4, 2018№3, 2018№2, 2018№1, 2018№4, 2017№2, 2017№3, 2017№1, 2017№4, 2016№3, 2016№2, 2016№1, 2016№4, 2015№2, 2015№3, 2015№4, 2014№1, 2015№2, 2014№3, 2014№1, 2014№4, 2013№3, 2013№2, 2013№1, 2013№4, 2012№3, 2012№2, 2012№1, 2012№4, 2011№3, 2011№2, 2011№1, 2011№4, 2010№3, 2010№2, 2010№1, 2010№4, 2009№3, 2009№2, 2009№1, 2009№4, 2008№3, 2008№2, 2008№1, 2008№4, 2007№3, 2007№2, 2007№1, 2007
Поддержите нас
Журналы клуба