Другие журналы на сайте ИНТЕЛРОС

Журнальный клуб Интелрос » Русская жизнь » №7, 2008

Комиссия по визированию
Просмотров: 1587

I.
Казалось бы — при чем здесь казахи?

Самое смешное, что казахи действительно ни при чем. Казахами мы называли русских, которые приехали к нам в Калининград из Казахстана. Вроде бы такие же, как мы, а на самом деле, конечно, совсем не такие. Дети Востока — хитрые, подлые, лицемерные, живущие по принципу «умри ты сегодня, а я завтра», готовые драться за место под солнцем с нами, которым это место под этим (не очень теплым, зато вполне европейским) солнцем досталось по праву рождения.

Со мной учился такой Ромашкин — единственный на курсе казах, причем казах настоящий, хоть и наполовину — по отцу. Его почему-то было принято не любить, да он и действительно был достаточно неприятным типом (однажды я стрельнул у него сигарету, назавтра он говорит: «Ты не забыл, что ты мне сигарету должен?» — ну вот как так можно?). Время от времени кто-нибудь с ним по какому-нибудь поводу ругался, но чтобы упрекать его казахским происхождением — это как-то никому в голову не приходило. «Но любим мы его не за это», как говорится.

Потом был такой случай — я уже работал в газете, и к нам на редакционную планерку пришла одна тетка, директор, по-моему, какой-то сети газетных киосков. Мы ее позвали, чтобы понять, что интересно народу, о чем хотят читать люди. Тетка говорит: «Побольше пишите что-нибудь полезное. Вот, например, сейчас жара. Напишите, как бороться с жарой. Вот у нас в Казахстане, когда жара, все пьют кумыс, он очень хорошо жажду утоляет. Напишите про кумыс».

После планерки мы собрались, и кто-то говорит: «А в Казахстане все пьют кумыс». И все засмеялись. И я тоже засмеялся, потому что понял, что казахов не люблю не только я, и поэтому своей к ним нелюбви можно не стесняться.

Потом я написал заметку о том, какие безобразия происходят с историческим обликом города, где в конце было сказано: «Я, как вы понимаете, не из Казахстана, поэтому мне не все равно, как выглядит наш город». Читатели писали письма — молодец, мол, как ты их, этих казахов.

Мне редко бывает стыдно за то, что я пишу. За ту заметку — стыдно, да.

II.
Наверное, здесь нужно было бы сказать, что, переехав в Москву, я сам почувствовал себя калининградским казахом и поэтому понял, что был в свое время неправ, но ничего такого я сказать не могу. Быстро нашел работу, быстро снял квартиру, а обширный круг московского общения, благодаря ЖЖ, сформировался еще задолго до переезда, так что даже проблемы «с кем сегодня выпить» для меня никогда не существовало. Разумеется, я сталкивался и с такими людьми, в жизни которых главным событием было рождение в Москве, и я слышал от них, что каждый приезжий — потенциальный подонок, готовый идти на любые компромиссы с совестью только ради того, чтобы остаться в Москве и не возвращаться в свое кошмарное Замкадье к папе-алкоголику и удобствам во дворе. Но поскольку ни папы-алкоголика, ни удобств во дворе у меня никогда не было, а мое Замкадье местами больше походило на Европу, чем самые европеизированные уголки Москвы, всерьез этот дискурс и его носителей я никогда не воспринимал. Зачем слушать хамов и идиотов, правда же?

III.
Я нарочно говорю только о себе, потому что к обобщениям мой случай не располагает. Я журналист, а журналистская среда более подвижна, чем любая другая, и это (плюс образование, плюс то, что Калининград — это все-таки не Усть-Кут) не дает мне оснований считать себя типичным понаехавшим.

Но, мне кажется, любой понаехавший программист из Саратова, музыкант из Воркуты или, прости Господи, менеджер из Владивостока рассуждает примерно так же, как и я — тоже не считает себя типичным понаехавшим. И если так, то получается, что нетипичных понаехавших в Москве — достаточно много, и все они (мы), которые считают себя нетипичными, на самом деле типичные.

Кто едет покорять Москву? Двоечник не едет. Гопник не едет. Пьяница не едет. Не едут продавщица ночного магазина и ее бойфренд охранник. Двоечнику, гопнику, пьянице и продавщице с охранником и в родном городе хорошо. А я прекрасно помню свое настроение за полгода до отъезда в Москву (я тогда еще учился, и уехать не мог) — все, что можно было сделать и написать, уже сделано и написано, куда расти дальше? — только в главные редакторы, а нормальная газета в городе — одна, и у нее уже есть главный редактор. А перед глазами примеры деградировавших, спившихся, даже умерших старших коллег. Вопрос не в «уезжать или не уезжать», а в «уезжать сегодня или завтра». И я уехал.

А двоечник, гопник и пьяница, разумеется, остались.

Важно учесть, кстати, что остались не только они; много кто остался, — говорю же, случай журналиста не располагает к обобщениям. Вот есть у меня, например, в Калининграде друг по прозвищу Шиша, мой сокурсник — работает каким-то начальником по контейнерным перевозкам в торговом порту, зарабатывает столько же, сколько я в Москве, и прекрасно себя чувствует. Ему не нужно ехать покорять Москву (в Москве нет морского порта и начальники по контейнерным перевозкам в Москве не нужны), мне — было нужно. Естественный процесс, согласитесь.

IV.
Соотношение «Москва — Замкадье» мифологизировано до неприличия. Принято считать, что есть распухшая от денег Москва и есть остальная Россия, в которой умирают от голода бастующие рабочие, внуки убивают собственных бабушек поленом по голове, чтобы отнять пенсию и пропить ее, и так далее. Москва — царство гламура, город с самой высокой концентрацией миллиардеров в мире; стоимость одной пробки на Остоженке превышает бюджет средней российской области. Замкадье — дикое поле с паленой водкой, игровыми автоматами, вещевыми рынками, мрачными спальными районами и хохочущим над всем этим ужасом народным артистом России Евгением Петросяном.

На самом деле Москва — не более чем модель большой России, ничем, кроме самого красивого в мире метро и еще нескольких достопримечательностей, от Замкадья не отличающаяся. Дикого поля в Москве хватает — точно так же, как в Замкадье хватает богатства и гламура. И если в нищем городе Ставрополе — один (на самом деле, не один, конечно) автомобиль «Бентли», а в Москве — сотни, то это только потому, что Москва — сама по себе больше Ставрополя.

А так, и главный вещевой рынок страны, знаменитый Черкизон, — это Москва. И знаменитая история про 11-летнюю девочку Валю, которая родила от таджика, типичная история самого мрачного социального дна — это тоже московская история, потому что Капотня — это такая же Москва, как и улица Тверская. И Петросяна в Москве смотрят так же, как и в Перми. И паленую водку пьют. И у игровых автоматов стоят. И продавщицы московских ночных магазинов со своими бойфрендами охранниками — это самые настоящие коренные москвичи, как и московские гопники, пьяницы и двоечники.

V.
В Советском Союзе, чтобы стать моряком загранплавания, мало было получить соответствующее образование и устроиться на морское судно — нужно было пройти через так называемую комиссию по визированию при обкоме партии. Все было очень серьезно — если какое-нибудь белое пятно в анкете или еще что-то, комиссия могла тебя зарубить, и ты со своим дипломом морского штурмана будешь до пенсии преподавать в этой же мореходке навигацию, тихо всех вокруг себя ненавидя. Я учился на моряка в девяностые, комиссии по визированию и самой практики этого «визирования» уже, разумеется, не было, но у нас в вузе существовала собственная комиссия по визированию, созданная, насколько я понимаю, из ностальгических соображений, — в кабинете ректора собирались какие-то ветераны, нас по одному запускали в кабинет, комиссия спрашивала, отдаем ли мы себе отчет, какая это высокая честь — быть российским моряком. Мы говорили, что отдаем, и считалось, что процедура визирования пройдена. Выпускать нас за границу или нет — от этих ветеранов не зависело, но мы снисходительно относились к таким посиделкам в ректорском кабинете. Как в «Калине красной»: «Это наша традиция, и мы ее храним».

«Понаехали тут» в Москве двухтысячных — это такая же комиссия по визированию, бессмысленная, но в целом безобидная атавистическая традиция, к которой стоит отнестись снисходительно. В восемьдесят четвертом году последний маргинал из Бирюлева со своей московской пропиской мог вызывать зависть провинциальных родственников — сегодня кто станет завидовать коренному бирюлевцу? А если где-нибудь (говорю «где-нибудь», потому что не представляю, где это может случиться) он, разговорившись со мной и узнав, что я из Калининграда, скажет мне: «Понаехали тут», — я сделаю брезгливое лицо и отойду в сторону. Строго говоря, так же должны были вести себя со мной калининградские казахи, но, видимо, не додумались.

Архив журнала
№13, 2009№11, 2009№10, 2009№9, 2009№8, 2009№7, 2009№6, 2009№4-5, 2009№2-3, 2009№24, 2008№23, 2008№22, 2008№21, 2008№20, 2008№19, 2008№18, 2008№17, 2008№16, 2008№15, 2008№14, 2008№13, 2008№12, 2008№11, 2008№10, 2008№9, 2008№8, 2008№7, 2008№6, 2008№5, 2008№4, 2008№3, 2008№2, 2008№1, 2008№17, 2007№16, 2007№15, 2007№14, 2007№13, 2007№12, 2007№11, 2007№10, 2007№9, 2007№8, 2007№6, 2007№5, 2007№4, 2007№3, 2007№2, 2007№1, 2007
Поддержите нас
Журналы клуба