Другие журналы на сайте ИНТЕЛРОС

Журнальный клуб Интелрос » Русская жизнь » №24, 2008

Школьные сочинения
Просмотров: 4279

Рисунки учеников гимназий и реальных училищ. 1917

 

СТАРШИЙ ВОЗРАСТ.

Это те, которым теперь от 16-17 до 20 лет, а в некоторых отдельных случаях и выше.

37. В настоящее время я делю свою жизнь на два периода. Первый период это до 1917 г., золотая невозвратная пора детства. До 1917 г. я жил дома, в семье, под крылышком у матери. Я жил беззаботно, ни о чем не думая, ни о чем не заботясь и не сталкиваясь с жизнью и людьми. В 1917 г. произошел великий акт в стране, который сильно отразился на строе всей моей жизни. 1917 год произвел ужаснейший переворот и полную разруху нашего гнездышка, о котором я вспоминаю с болью в сердце.

38. В 1917 г., когда в России впервые разразилась революция, я с недоумением смотрел на войска и народ, которые радостные, с пением и музыкой шли по улицам города. Все это для меня было ново, так как старый монархический строй, как я еще в те годы представлял себе, являлся (с моей точки зрения) чем-то непоколебимым, не только в смысле физической силы, но и как законный, правильный и всеми желаемый образ государственного управления... Начиная с 1917 г. для меня начинают открываться все те плохие стороны старого монархического строя, которые в те годы так подчеркивались многими людьми, которые радостные и воодушевленные избавлением, как они говорили, России от цепей старой отжившей монархии собирались строить новую жизнь и на новых неизведанных началах. Все это отразилось, конечно, на мне (мне было тогда 9 лет), и я старался переварить сам своим собственным умом, но многого не был в состоянии понять, благодаря моей молодости.

39. Оползень, начавшийся с марта 1917 г. и быстро захватывавший все большие и большие слои, лично меня сначала не коснулся, ибо был я еще слишком мал и некрепок, чтобы иметь возможность самому броситься на поднимающийся циклон сначала «бескровной», а потом уже пришедшей в ноябрьской слякоти и мгле — «мировой социальной»... Не участвовал я в первых днях — но помню, помню я смутно, как из другой, прошедшей жизни, это кровавое реяние красных знамен, эти толпы пьяные от весеннего ветра и солнца, эту злополучную пародию, вкривь и вкось горланившуюся фабричным городским и казарменным людом: «Вставай, подымайся!» — и, Господь да простит мне, не могу без едкой, острой, какой-то даже подсасывающей иронии подумать: «Да, встали.... поднялись... и в грязи и смраде остались».

40. Я помню первый день революции. С утра в городе было заметно волнение. Люди стремились к площадям, где предполагались митинги. Я тогда смутно понимала значение этого дня, но вокруг чувствовалось что-то новое, радостное и невольно сам заражался этой радостью и ожиданием чего-то большого, светлого в будущем. В доме у нас беспрерывно велись споры. Одни с иронией говорили, что все эта детская игрушка и долго не продержится, другие горячо защищали великое дело и верили, что простой игрушкой оно не было и не будет. Потом начались погромы... Затем как-то незаметно подошли большевики, и тут уж пошли всякие Продкомы, Совнаркомы и т. д. Начались обыски, грабежи и расстрелы, но пока еще не в сильной форме. Наконец, понемногу стали теснить и прижимать интеллигенцию, называя ее буржуями. В доме у нас началась упаковка вещей и закапывание драгоценностей. Противники революции злорадствовали. Сторонники присмирели. Народ тоже присмирел. Кое-где слышались жалобы на «проклятых большевиков» и радостно передавались известия, что скоро придут «наши». Наконец, однажды ночью послышался гул отдаленных выстрелов. Все насторожились. Офицеры, скрывавшиеся у нас, ходили с какими-то вытянуто-радостными лицами и понемногу собирались к отъезду. Целую неделю продолжалась перестрелка. Белые подошли так близко, что пули летали над городом. Красные отступали. По дорогам находили разные канцелярские бумаги и протоколы, растерянные ими впопыхах. На следующий день вошел в город генерал П. со своим отрядом. Его встретили с хлебом-солью. Но и эти долгожданные белые не принесли с собою так ожидаемого спокойствия! Генерал П. начал с того, что очертил кругом центра города и всех находящихся за чертой велел поголовно расстреливать как сторонников большевиков. Три дня продолжалось избиение неповинных, так долго ждавших «их» людей. А в это время там, за чертой этой «наши» дни и ночи проводили в кутежах и за картами. Вдруг на четвертый день опять послышалась канонада. Генерал П. спешно собрался и выехал из города, оставив висеть на базарной площади двух «неприятелей»! Так они и остались висеть до прихода красных. Те вошли, но какие-то трусливые, точно придавленные. Приходя с обыском, боялись входить в дом: а вдруг там кто-нибудь спрятан. Начались опять расстрелы, расстрелы и расстрелы. Бедный народ не знал, куда ему броситься. Белые их считали красными, красные белыми.

41. Тяжелую жизнь я провел до семнадцатого года. Со времени отступления русских войск из Польши и Галиции я очутился в руках австрийцев и повинен был нести тяжелую жизнь плена. Голод, вечное притеснение со стороны австрийцев, зверское отношение, туга по русским... Когда человек на воле думает о неволе, то ему представляется только что-то страшное и тяжелое... Совсем иное чувствует человек, когда он находится в неволе... Воля тогда кажется такой блаженной, такой роскошной и милой, что человек не может забыть о ней ни на минуту... Но еще хуже стало, когда я вышел на волю, но когда нельзя было ею воспользоваться. Живя среди необразованных людей и видя эту суеверную, глухую, ничтожную жизнь, я очень тяготился ею и страшно хотел познать хотя немножко науку. Но ни при каком старании я не мог своих мечтаний добиться. Опять все затормозила Гражданская война... В девятнадцатом году я очутился в польской оккупации. Те... старались на каждом шагу искоренить все русское. Вместо русских, своих школ появлялись польские... Закрытие всех русских просветительных организаций, перевод церквей на костелы, поселение на общественных, монастырских и казенных землях польских усадников... — окончательно лишили меня надежды на учение. Но к счастью, среди такого тяжелого положения мне удалось познакомиться с одним русским студентом, который убежал от большевиков, и начать свою мечту — науку.

42. С 1917 г. моя жизнь совсем не была похожа на старую однообразную жизнь. Придя в гимназию, я сразу заметил, что что-то новое ворвалось в нашу жизнь. Эта новая жизнь была мне совершенно непонятна, и много встало передо мной вопросов, на которые я не мог дать ответа. Директор нам уже каждый день не читал нотаций, а переменил их на политику. В конце его речи мы должны были петь «Боже, царя храни». Через несколько дней директор был убит (он был полковник), и гимназия закрылась. Я был совершенно свободен... Я целый день бродил по городу. Первое, что на меня произвело неприятное впечатление, это когда я увидал, как нескольких учеников нашей гимназии старших классов вели на расстрел. Тогда-то я понял, что такое наша революция. Вскоре я должен был прекратить свои прогулки по улицам, потому что на улицах происходили бои. Мы выглядывали из-за ворот, как из-за решеток, на проходящие толпы солдат и грабителей, которые гуляли и среди белого дня. Такая жизнь мне даже начинала нравиться. В гимназию идти не надо; когда идем в пекарню за хлебом, то вооружены с ног до головы, и целый день занимаемся стрельбой... В 19 году, после ухода немцев, я уже чувствовал себя совсем другим человеком. Определенный взгляд у меня сложился на жизнь, смерть и на многое другое, чего я, может быть, до сих пор не знал бы.

43. Вдруг мы узнали, что дядя, живший в X., арестован и сидит в чека. Я поехал в X. узнать, за что он арестован и постараться высвободить его. Но по оплошности чуть не погиб сам. Дело в том, что я надел под пальто кадетский мундир без погон и галунов и в таком виде отправился в чека. Там я поговорил с дядей, отдал ему привезенные для него вещи и хотел уже уходить, как вдруг матрос, стоявший часовым у дверей и все время пристально на меня смотревший, спросил меня, где я раньше учился. Вопрос был так неожидан, что я сразу смешался и долго не мог ответить. Потом я сказал, что я ученик С-ской гимназии и показал ему удостоверение. Он иронически улыбнулся, расстегнул мне пальто и, показывая на мой мундир, спросил: «Это такая у вас в гимназии форма? Странно!» Я так испугался, что не мог отвечать. Тогда он начал обыскивать мои карманы. Тут-то и сказалась главная моя оплошность. Когда я шел в чека, я совершенно забыл посмотреть, что лежит у меня в карманах, а в боковом кармане мундира лежал старый отпускной билет О-ского кадетского корпуса. Когда матрос вынул его из кармана и прочел, то, ударив меня несколько раз по лицу, отвел к какому-то комиссару. Тот начал было меня допрашивать, но узнав, что мне всего 13 лет, сказал: «Дать ему 20 шомполов и отпустить!» Когда меня начали бить, я сначала кричал, а потом потерял сознание и пришел в себя только уже лежа в подвале чека на голом полу... Вскоре пришел тот самый матрос и, грубо схватив меня за воротник, сказал, что я могу идти, куда хочу... Но спать эту ночь мне не пришлось. Вся спина у меня была до крови разбита шомполами и болела невыносимо, а к тому же я все время боялся, что большевики опять придут за мной. На утро тетя узнала, что в эту ночь большевики расстреляли дядю, и от горя слегла... Я уехал домой и жил дома до прихода добровольческой армии. Потом я поступил в армию и вместе со своим полком ушел на фронт и был там до эвакуации из С. в феврале 1919 г. Приехав в С., я поступил сигнальщиком на миноносец N и плавал на нем...

44. В один светлый день папа ушел: его предупредили об аресте. Несчастный случай выдал его, и папа был арестован. Я сидел в столовой и что-то делал, когда вдруг пришел папа в сопровождении красноармейца проститься: его увозили вверх по реке Б. заложником нашего города. С нашего двора было взято сразу два человека: А. (впоследствии расстрелянный) и мой папа. Заложников посадили в баржу и пока что не увозили. Жены арестованных, в том числе и моя мама, хлопотали о заложниках, выбиваясь из сил. Моя ненависть к большевикам к тому времени возросла до необычайных размеров. Я видел, как на улице били, уже полумертвого, прилично одетого человека; я видел, как толпа пьяных матросов издевалась над девушками и как они пристрелили что-то им сказавшего человека.

45. Какой-то неясный, порою грозный шум доносился с улицы. Я быстро соскочила и подошла к окну. В сером тумане утра моему взору предстала огромная толпа движущихся людей. Толпа шла как колыхающееся море, гневная и могучая, величественная и свободная. До моего слуха долетали мощные крики: «Да здравствует свобода! Долой рабские цепи!» Какое-то волнение охватило меня и вдруг совершенно неожиданно для самой себя у меня явилось неудержимое желание слиться с этим колыхающимся морем. «Пойдем, пойдем!» — говорила я подруге, торопливо одеваясь, и как была, накинув пальто, кинулась к двери. В эту минуту я поняла, хотя и не сознавала ясно, что совершилось что-то великое и почему-то, как мне казалось, светлое и хорошее...

46. Тихо и ровно шла моя гимназическая жизнь. Даже мы, малыши, сознавая всю важность происходящих событий, вызванных великой войной народов, старательно учились и стремились оправдать доверие наших отцов, находившихся там на фронте... Гром революции... был нам мало понятен, но в тайниках своей детской души я приветствовал ее как избавительницу и заступницу всех угнетенных и несчастных. Это чувство во мне росло и крепло... Меня радовали энергичные, красиво говорившие люди, возвещавшие торжество Правды и Мира... Но сумрачен был наш старый дом, и так тоскливо смотрел отец, покинувший свой исторический и славный полк. Вздыхала часто мама и смутно чувствовала роковое во все развертывавшихся событиях... И вот в светлый, теплый осенний лень прочел мой бедный отец столь известное «Всем, всем, всем»; прочел, и на третий день с именем матери на устах скончался. Все рушилось, и быстрыми шагами Россия приближалась к роковой черте... Ужасный образ молодой красивой девушки, лежащей в грязной луже крови на широкой темной улице с разможженным черепом и с руками, сжимающими трость, поразил меня и заставил задуматься и задать себе вопрос: «За что?» За что и во имя чего страдала моя бедная мама, добрый отец и огромная часть русского народа? Затоптан был в грязь трехцветный флаг... Закружилось все в бешеном вихре... Наконец, выбросил меня этот бешеный шквал в К. Четырехмесячное пребывание на фронте сделало меня совершенно взрослым и, как ни странно, спокойным и ровным человеком... Конец близился. Наши войска неуклонно влезали в крымскую «бутылку». Безобразные и отвратительные картины грабежа и насилий сопровождали нас повсюду... Живо я помню мой день расставания с Россией. Шумело грозное море. Толпились на пристани жалкие, продрогшие люди, где-то слышались пьяные голоса и отдельные выстрелы и, как будто в насмешку надо всем этим, трепыхался лоскут трехцветного флага. На душе было гадко и противно. Сознание чего-то неисполненного мучило совесть...

47. Очень ярок для меня 1919 год. Уже в начале этого года, весной, я поступил в партизанский отряд. Безусловно резкая перемена обстановки моей жизни сильно повлияла на меня... До конца моих дней останется у меня, как у каждого служившего в армии, воспоминание о так называемом «боевом крещении»... Спустя несколько дней я был зачислен как первый номер пулеметчика, при пулемете системы Кольта. Мое крещение произошло под моим родным городом, который мы пытались взять у большевиков... Атаман предложил желающему из нас пройти на левый фланг и сбить неприятеля (пулемет, поставленный на башне). Я хотел увериться в своем умении стрелять из пулемета и отправился в назначенное место с двумя пулеметчиками... Сначала я только подавал ленту с патронами, но когда был убит стрелявший солдат, мне пришлось взяться за ручку. Выпустив две ленты, я заметил, что на башне водворилась тишина. Враг был сбит... После короткого боя город был взят... С этого дня я стал понимать поведение солдат в бою, которого не могут понять люди, никогда не бывшие в рядах армии. Я был так ошеломлен всем совершившимся вокруг меня: видом крови, стонами раненых, стрельбой и свистом пуль, что не думал о себе. В голове была, только одна мысль — сбить неприятельский пулемет... Из всех последующих мне помнится только бой на реке 3. Это была потрясающая картина: две лавы всадников, скачущие во весь опор друг на друга. Обе стороны летели вперед, крича и махая над головами обнаженными шашками. Особенно мне нравилась наша конница, которая вся целиком состояла из старых кавалеристов, испытанных в боях. Как и всегда, они шли в бой совершенно спокойно. В центре лавы, наряду со всеми, ехал оркестр, игравший кавалерийский марш. Когда враги столкнулись, музыка умолкла. Произошла кровавая схватка. Атака длилась всего минут сорок, но после нее на поле осталось несколько сот трупов. Я как сейчас вижу перед собою ужасную картину. Под одним из солдат был убит конь, и он пустился бежать в сторону от схватки. Какой-то кавалерист настиг его и, взмахнув шашкой, снес ему голову.

48. В городе Р. вначале было спокойно. Но вот и до него докатилась грозная волна. Все говорили, что в городе должен быть бой. Я тогда плохо понимала, чего хочет каждая партия, и почему они должны бить друг друга. Вот послышались отдаленные раскаты грома орудий. Я с биением сердца прислушивалась к новым для меня звукам. Скоро выстрелы стали совсем близки. Кроме орудийной стрельбы, раздавалась пулеметная и ружейная. Стрельба во мне пробуждала чувство, которого я сама не могла понять. Мне хотелось что-нибудь сделать для России большое, хорошее. Меня тянуло на поле битвы. Я жалела, что не могу осуществить своего желания. Но вот кончился бой, город был взят кадетами. Когда я вышла на улицу, меня поразили трупы людей, разбросанные по улицам, и раненые. Затем опять бой. Город заняли большевики. И вот тогда я впервые увидала, насколько человек может быть жесток. Начались аресты и расстрелы. (Автору удалось выполнить свое желание и работать при армии, сестрой милосердия.)

49. Это было на рассвете. Haш пулемет стоял в заставе. Еше и сейчас это так ярко стоит перед глазами. Было это славное время, когда в груди так сильно билось сердце и верилось, что враги моей родины будут низвергнуты, и чудилась перед глазами Великая Россия. Я был первым номером у пулемета. Взводный урядник, молодой казачок, но довольно боевой, прохаживался перед пулеметом, и внимательно вглядывался в сумрак ночи. В воздухе пахло чем-то невыносимо тяжелым. В этих местах уже целую неделю шли бои; трупы убитых лошадей начали разлагаться и распространять смрад. Враг был близок. Мы это наверняка знали. Отдаленный стук и грохот передвигающихся неприятельских обозов и орудий свидетельствовал об их числе и серьезных приготовлениях к предстоящему утру. Урядник, как более опытный и чуткий в боевой обстановке, начал суетиться: то прикладывался ухом к колесу тачанки, то, приседая, вглядывался в темноту. Где-то далеко-далеко закричали гуси, и настала гробовая тишина Я, уставший от вчерашних встрясок, уже почти уснул. Вдруг шипящие сквозь зубы слова, меня заставили опомниться: «Я тебе уже говорил — не спи! а то нас как зайцев здесь переловят, пощады не будет. Приготовь ленту и смотри в оба!» По словам и тону урядника я понял, что уже что-то есть впереди. И правда, сейчас же я услышал ржанье, храп лошадей, звяканье сбруи и стремян. Это они, подумал я, и весь превратился во внимание. Вот уже совсем близко... уже видны отдельные темные фигуры надвигающихся всадников... Команда урядника: «Пулемет к бою!» Но даже подойдя ближе ко мне, урядник все еще сомневался, кто эти всадники. Всадники уже почти поровнялись с канавой, заграждавшей нас, когда урядник громким голосом закричал: «Стой, кто такой?!» — «N-ой советской дивизии!» закричали передовые артиллеристы. — «Пулемет, огонь!» — крикнул мне урядник, и я тотчас открыл по ним губительный огонь. — «Стой! Стой!» — закричали они, — «Свои!» Но я почти ничего не слышал и распределял огонь пулемета... Они с криком и проклятиями кинулись было на нас, но, смешавшись от меткого и неожиданного огня, бросились убегать, оставляя после себя убитых и раненых. — Уже начинает совсем рассветать. Подул прохладный восточный ветерок и неприятельское поле начало проясняться. Уже мы хорошо различали трупы убитых лошадей... уже все видно. Вдруг урядник, что-то крикнул: «Смотри! Видишь?» И я, посмотревши в ту сторону, ясно увидел неприятельскую сестру милосердия, которая была приблизительно на расстоянии 200 шагов. Она перевязывала двух раненых. «Видишь?» спросил урядник. — «Вижу», — отвечал я. — «Ну так стреляй и чтоб обязательно ее сбил». Взяв приблизительный прицел, я выстрелил, и она упала. Утром, когда наши пошли в наступление, я и урядник приблизились к этому месту. Перед нами лежала молоденькая, почти ребенок, сестра и, увидевши нас, едва слышно пролепетала: «Братцы, помилуйте, я еще жить хочу». (На этом воспоминания обрываются.)

50. В 1918 г. (пишет один калмык) моя одна мечта была попасть в повстанческий отряд Н. В конце концов, мне удалось уйти из дома. Я записался в отряд конных разведчиков, и на другой день я был уже вооружен с ног до головы, а на третий день наш отряд пошел в атаку на большевиков. Во время этой атаки я переживал самые лучшие минуты жизни, так как был уже не простой ученик, а вояка за Единую Неделимую Россию. В первый раз я увидел в этой атаке убитых и приходил в восторг от этого. Страха я не испытывал почти никакого. Атака наша была удачна, противник был разбит на голову.

51. Общий энтузиазм, подъем и веселье, охватившие Петроград в февральские дни 1917 г., были совершенно чужды нашей семье, а следовательно и мне. Чувствовалось, что с этого момента начнется что-то новое, грозное и беспощадное, что изломает всю жизнь и заставит строить ее как-то по-новому... И действительно: сильный голод, заставивший покинуть родной город и ехать куда-то, закрыв глаза, в поисках куска хлеба, бесконечные скитания по Югу России, Гражданская война, самая жестокая из всех войн, когда-либо происходивших, и на которую я попал 10-летним мальчиком — все это обратило лучшие годы жизни в какой-то хаос. Красоты Кавказа и Крыма, волшебная панорама Константинополя — не могли особенно захватить меня и произвести на меня надлежащее впечатление. Личные житейские переживания оттесняли все это на задний план. Мы находились тогда в таких условиях, в которых люди черствеют, грубеют и теряют способность воспринимать красоты природы. Затем следуют 4 года жизни заграницей. За эти годы пришлось увидеть массу новых мест, побывать в семи различных государствах, зарабатывать себе средства к существованию на разных работах. На пребывание в Праге, где я получаю возможность продолжать свое, прерванное в России, образование, приходится смотреть как на временную передышку, за которой опять наступит период скитаний, неизбежных для большинства русских эмигрантов.

Публикацию подготовила Мария Бахарева

Архив журнала
№13, 2009№11, 2009№10, 2009№9, 2009№8, 2009№7, 2009№6, 2009№4-5, 2009№2-3, 2009№24, 2008№23, 2008№22, 2008№21, 2008№20, 2008№19, 2008№18, 2008№17, 2008№16, 2008№15, 2008№14, 2008№13, 2008№12, 2008№11, 2008№10, 2008№9, 2008№8, 2008№7, 2008№6, 2008№5, 2008№4, 2008№3, 2008№2, 2008№1, 2008№17, 2007№16, 2007№15, 2007№14, 2007№13, 2007№12, 2007№11, 2007№10, 2007№9, 2007№8, 2007№6, 2007№5, 2007№4, 2007№3, 2007№2, 2007№1, 2007
Поддержите нас
Журналы клуба