Другие журналы на сайте ИНТЕЛРОС

Журнальный клуб Интелрос » Русская жизнь » №24, 2008

Величие и падение русского скандала
Просмотров: 2466

КОНТЕКСТ

Русская натура к скандалам не склонна. Что вы! Наша бы воля — вообще бы никогда не ссорились. Русский человек терпит до последнего, а если подерется по пьяни — то это не скандал, а фольклор, национальный праздник со своим этикетом. Скандал — иностранное слово и не очень русское явление вообще: отходчивость, забывчивость, заплывчивость — наши фирменные черты. Поймали кого-то на коррупции? — эва, проблема: просто остальных не поймали. Это ведь не воровство, а механизм перераспределения, потому что если распределять по-честному — будет катастрофически несправедливо, так у нас тут все устроено. Коррупция — стихийный народный способ заплатить тому, от кого действительно что-то зависит. Застукали на чужой жене? — такое у нас прощают легче всего: это ведь даже безвредней, чем коррупция. От жены не убыло. Про сплетни я уж не говорю: они в России сопровождают каждого, и никто не обижается. Живем-то на виду друг у друга, в почти коммунальной прозрачности. Ведь что такое, братцы, скандал? Это шум вокруг инцидента, царапина, превратившаяся в гнойный нарыв, а у нас большинство царапин заживает само, и раздуть гнойник не получается. Такая среда, где всё про всех известно и никто не без греха.

ИСКЛЮЧИТЕЛЬНОСТЬ

У других народов вопросы чести стоят острей или, точнее, там о ней другие представления. Пастернак писал в одном из писем (другу Штиху), что ни еврейский, ни русский народ не знали института рыцарства. Так оно, может, и слава Богу: сугубо внешний культ чести не ведет ни к чему, кроме убийств и завышенных самооценок. Русское понятие о чести — иное: здесь, наоборот, выиграл тот, кто не дрался, помирился, пошел навстречу, иногда даже впал в самоуничижение. Как Окуджава в «Школяре», когда он мальчиком отказался драться с противником: «Слушай... ну, побьешь ты меня, потом я тебя... и что?» Подраться по пьяни, повторяю, — милое дело, но за принцип? Здесь другие принципы, более гуманные, а что до чести, то в деспотиях и автократиях все более или менее равны перед лицом власти; она кого захочет — того и произведет в рыцари, а расхочет — оденет в шутовской колпак и заставит плясать; и честью считается соответствовать верховной воле. Не вижу в этом ничего дурного, и более того — такие жертвенные и щедрые понятия кажутся мне очень трогательными, хотя не очень христианскими. Какая личная честь в деспотиях, помилуйте? Тут только тот и герой, кто смирил ее перед Троном! Местное начальство само решает, у кого честь, а чей номер шесть. И почти вся сословная аристократия соревнуется за право ниже пасть: они могут поспорить о том, чей род древнее, но если Величество прикажет поцеловать себя в мягкое — будут драться за право поцеловать ближе к дырочке.

И тут возникает литература — среда, где репутация играет особую роль. Начинается нечто неорганичное для русской жизни, а именно — многолетние распри, выяснения отношений, журнальные полемики, руконеподавания, вплоть до дуэлей; причина отчасти еще и в том, что русскую литературу часто делают метисы, люди смешанных кровей, которые, говорят, талантливей скучных однокровок, больше всего озабоченных своей национальной чистотой. И начинают пухнуть скандалы, которые в обычной, нелитераторской жизни разрешились бы, скорей всего, совместной попойкой либо обычным примирительным мордобоем.

ОБОСНОВАНИЕ СКАНДАЛА

Литература — другое дело: чтобы писать, надо себя уважать, а для этого в свою очередь требуется гордая биография. Литератора нельзя обвинять в воровстве, нельзя унижать публично, если только он не Тиняков, находящий в этом особый источник лирики и готовый бесконечно извлекать гнусные стишки из своего унижения; литератору нужны чистые руки. Репутация его может быть сомнительна в смысле пьянок и баб, и это ему даже на пользу, но честь приходится беречь смолоду — особенно если учесть, что русская литература обожает учить и наставлять, а как будешь наставлять из сомнительной позиции? Это европейская и отчасти американская литературы (тоже, впрочем, дидактические в основе) любят поразвлечь читателя, а потому понятия о гении и злодействе у них менее строгие; но в России литература заменяет все, от социологии до идеологии, и это единственная сфера русской жизни, где честь действительно не пустой звук. В отличие, скажем, от коммерции. Это еще один русский парадокс: коммерсант, про которого говорят, будто он ворует, считается честным и успешным, и его художества вызывают игривое, подмигивающее одобрение коллег. Привирающий политик — норма, и враньем его любуются, как художественным актом. Ничего нельзя только писателю: он отдувается за всю отечественную реальность. Ему не позволяют (и сам он себе не разрешит!) всего, что с легкостью сходит с рук остальному населению; светская чернь во все времена играет именно на этом парадоксе. А поскольку писатель вдобавок инородец, пиши пропало.

Анатомия русского литературного скандала нагляднее всего представлена в «Горе от ума». Пушкин сердился на эту вещь, хотя и признал, что половина стихов войдет в пословицу, но вообще его оценка была и суровой, и пристрастной: думаю, не потому, что позавидовал (хотя, кажется, грибоедовский слог — единственное во всей русской литературе, что вызывало легкую ревность Пушкина, при всей его высокой самооценке, обычно исключающей завистничество). Вероятней всего, он в Чацком узнал себя, потому так и набросился на якобы умного человека, мечущего бисер перед свиньями. А сам — не метал? Ведь это типичная литературная ситуация в России: при появлении поэта все запасаются попкорном. Это такая местная литературная забава: ведь ты поэт? Сейчас мы тебе покажем, какой ты поэт. И если ты после этого не кинешься на всех нас — ты никакой не поэт, а если кинешься — нам будет очень забавно. Лаконичней и веселей та же фабула изложена у Хармса: ты писатель? А по-моему, ты говно.

АНАТОМИЯ

«Горе от ума» — классическая схема: есть резонер, порывающийся объяснять обществу его заблуждения и демонстрировать его глупости. Есть общество, готовое слушать этого резонера, пока он остроумен и мил, но отнюдь не склонное прощать его инвектив, когда он зарывается. Тогда мы распускаем позорный слух, именно гаденький, максимально низкий, и смотрим, как резонер будет дергаться. В случае Чацкого, столь дорожащего своим умом, это был слух именно о безумии; в случаях Пушкина, столь дорожившего своей честью, это слух о бесчестии. Сначала Толстой-Американец запускает шутки ради сплетню о том, что Пушкина высекли в тайной канцелярии, потом Полетика и ее друзья разносят слух о неверности его жены, а заодно о его сожительстве со свояченицей (анатомию этого слуха вскрыла Ахматова, отлично знавшая русские окололитературные нравы и много от них пострадавшая). Пушкин после слуха о порке приходит в такое неистовство, что, пожалуй, здесь-то и кончается его ранний безоблачный период: «Необдуманные речи, сатирические стихи [обратили на меня внимание в обществе], распространились сплетни, будто я был отвезен в тайную канцелярию и высечен. До меня позже всех дошли эти сплетни, сделавшиеся общим достоянием, я почувствовал себя опозоренным в общественном мнении, я впал в отчаяние, дрался на дуэли — мне было 20 лет в 1820 году — я размышлял, не следует ли мне покончить с собой или убить В (Ваше Величество). В первом случае я только подтвердил бы сплетни, меня бесчестившие, во втором — я не отомстил бы за себя, потому что оскорбления не было, я совершил бы преступление, я принес бы в жертву мнению света, которое я презираю, человека, от которого зависело все и дарования которого невольно внушали мне почтение. Я решил тогда вкладывать в свои речи и писания столько неприличия, столько дерзости, что власть вынуждена была бы наконец отнестись ко мне, как к преступнику; я надеялся на Сибирь или на крепость как на средство к восстановлению чести. Великодушный и мягкий образ действий власти глубоко тронул меня и с корнем вырвал смешную клевету».

Самому Толстому Пушкин ответил эпиграммой, которая уж верно казалась автору убийственной, — но для Толстого, о котором ходил слух, что он с обезьяной живет, как с женой, оказалась «слону дробиной». Что еще можно было рассказать о Толстом, если его во время кругосветного путешествия высадили к алеутам — до того он всех достал на корабле Крузенштерна «Надежда»?! Вот пушкинский ответ: «В жизни мрачной и презренной был он долго погружен, долго все концы вселенной осквернял развратом он. Но, исправясь понемногу, он загладил свой позор, и теперь он — слава богу — только что картежный вор». Эк уел! Да Толстой совершенно спокойно признавался, что «на картишки был нечист» — потому что «на счастье играют одни дураки».

ИНОРОДЦЫ

Словом, русские литературные скандалы вспыхивают обычно из-за вещей, из-за которых обычные, нормальные русские даже морду друг другу не набьют. Все усугубляется тем, что Жуковский — родоначальник нашей литературной жизни и, стало быть, литературных скандалов, — был родом полутурок, сын пленной турчанки, и не стерпел, когда Шаховской вывел его Фиалкиным в «Липецких водах»; отсюда пошел весь «Арзамас» с его веселой и скандальной атмосферой. «Наше всё» было, как известно, арап и обладало арапским же темпераментом — щепетильность его бывала чрезмерна, пожалуй, даже для литератора. Вообще, пожалуй, прав хороший психолог Олег Зыков, по совместительству член общественной палаты, но вообще-то специалист по всяким личным маниям и фобиям: биография Пушкина — не в творческом смысле, а в чисто человеческом, — есть удивительное собрание ошибок, поражений и неадекватностей: он наживал себе врагов, где только мог, бросался в драку там, где проще плюнуть, и в результате хитро построенной интриги погиб, к восторгу светской черни, запасшейся попкорном. Зыков объясняет таковую неадекватность отсутствием семейного воспитания и предостерегает от неумеренной апологии Лицея, мотивируя заодно и лермонтовскую скандальную жизнь и раннюю гибель той же бессемейностью. Однако и в лермонтовском, и в пушкинском случае — хотя обе биографии в самом деле далеко не триумфальны и даже скорее катастрофичны — виновато иное: слишком большой зазор между той небесной гармонией, которая слышна страдальцу, и низостями, которыми он окружен в реальности. Его провоцируют на каждом шагу — а не вестись он не может, потому что иначе пострадает небесная гармония. Его попросту перестанут допускать туда, где ее слышно.

ПРОЗАИКИ

Отчасти этими же причинами диктовалась скандальность литературных биографий Достоевского и Тургенева (вдобавок же у обоих были отвратительные характеры): в случае с поэтом все более-менее понятно, его достает именно контраст между небесными звуками и земными сплетнями, но у прозаика есть дополнительная причина вести себя скандально: обостренная чувствительность, необходимая для фиксации всяких тонких состояний. И опять прозаик лезет в скандал там, где нормальный русский человек с его широкими и мягкими представлениями о чести либо плюнет, либо напьется, либо подерется и забудет повод. Скандально известной стала несостоявшаяся дуэль между гр. Толстым и Тургеневым, чудом предотвращенная в мае 1861 года: Толстой неуважительно отозвался о благотворительности внебрачной дочери Тургенева Полины, которая на досуге чинила одежду беднякам, и Тургенев пообещал дать Толстому в рожу. Историю еле-еле замяли, а то они уже собирались стреляться на охотничьих ружьях; примирение состоялось лишь в 1878 году. Подумаешь, один дворянин сказал другому, что его дочь напрасно занимается благотворительностью; я тоже не люблю благотворительности, я даже полагаю, что всякое занятие тем опасней и омерзительней, чем больше дает оснований для положительной и лестной самоидентификации, и человек, совершивший убийство ради общего блага, мне милей и понятней человека, раздавшего состояние ради самоуважения; но это ведь почти теоретический спор, и нечего тут драться! Просто, видимо, они в тот момент обостренно не нравились друг другу, у них и раньше бывали стычки, и вообще большая часть литературных скандалов происходит на почве личной неприязни, — ну так в России большая часть людей друг друга терпеть не может, никто никого не любит на трезвую голову! Но это не повод для скандала, и все с этим живут; только писатели с их тонкой душевной организацией отчего-то ропщут.

АПОГЕЙ

Русский литературный скандал достиг пика своей интенсивности и небывалого разнообразия форм в Серебряном веке, когда границы между жизнью и литературой стерлись окончательно. Тогда дуэлировали по любому поводу, и заканчивалось это чаще всего пуфом, как в случае Гумилева и Волошина; вообще попытка реанимировать варварские или хотя бы рыцарские способы выяснения отношений в гуманный или по крайней мере цивилизованный век, обречена выглядеть смешно. Дерутся, казалось бы, по серьезному поводу — Гумилев раскрыл тайну Черубины де Габриак, сломал карьеру впечатлительной Лизе Васильевой за то, что она предпочла Волошина, хотя давала Николаю Степановичу всякие надежды и очень целовалась; Васильева действительно заплатила за эту историю нервным срывом и литературным молчанием, но публика запаслась попкорном и долго еще мусолила комическую деталь: Волошин на дуэли калошу потерял! Вакс Калошин! Точно так же хохотали над обеими дуэльными попытками Сологуба — с Алексеем Толстым и с Максимом Горьким, оба раза за честь жены, которую оскорбили сначала нелепым розыгрышем, а потом фельетоном. Оба раза ничего не вышло, как и из ссоры Блока с Белым (жутко вообразить, какую дуэль мог бы устроить Белый — с его настоящим, неподдельным безумием и способностью вовлекать нормальных людей в его извращенную логику); но скандал был нормой жизни, ее постоянным фоном, ее, так сказать, пуантой... и расплата последовала незамедлительно. Когда на протяжении двадцати лет все так пряно — наступает неизбежная пресность. Мандельштам об этом сказал точнее всех: литература была вся кровь, вся нетерпимость, а стала пся крев, всетерпимость.

ЗАКАТ

Мандельштам-то, кстати, еще пытался скандалить, то есть буйствовать в тех случаях, когда, как ему казалось, нарушались приличия. Вот у кого были обостренные представления о чести, пушкинское чувство гармонии — и пушкинское же ощущение, что его нельзя ничем замутить! Из-за этого он лез во все истории, которые, казалось ему, задевают его личную и литературную честь: Горнфельда, перед которым сам он был — пусть невольно — виноват, он заклеймил палачом, литературным убийцей (Горнфельд, кстати, никаким убийцей не был — карлик, калека, он был блестящим критиком, автором лучшего перевода «Уленшпигеля», который Мандельштам в переделке отнюдь не улучшил, и отличным знатоком русской поэзии). Алексею Толстому Мандельштам, приподнявшись на цыпочки, дал пощечину, которая, как считают многие, и решила его судьбу, — даром, что сам Толстой пытался погасить инцидент, как мог, да и не был перед Мандельштамом ни в чем виноват. Но истории Мандельштама — последние настоящие русские литературные скандалы; после этого все закончилось. Почему? Объяснений много и, значит, ни одного, но если вас интересует мое мнение — причина в фоне советской жизни. Николаевская диктатура не доходила до создания союза писателей, не простиралась так далеко, чтобы организовать эту корпорацию, и она продолжала себе существовать со своими принципами; Сталин пошел дальше и сделал рабами уже всех, включая литераторов. А там, где диктатура достаточно сильна, одинаково унижены все — может быть, это и есть одна из причин сравнительно широких понятий о чести у русского общества, где всем периодически ставят публичную клизму, а человек после публичной клизмы обычно не очень склонен заикаться о личной чести. В СССР клизма стала тотальной и ежедневной, и нормы литературного поведения расширились до таких границ, что скандалить стало не из-за чего и незачем. Писатели писали друг на друга доносы, жили на государственный счет, целовали седалища бонзам — и даже такой эпизод, как втыкание прозаиком Бубенновым буквальной и материальной вилки в задницу драматурга Сурова, вызвал всего лишь эпиграмму Казакевича и Твардовского: «Певец березы в жопу драматурга сурово, словно в сердце Эренбурга, столовое вонзает серебро. Но принципом руководясь привычным, лишь как конфликт хорошего с отличным расценивает это партбюро». Конфликт хорошего с отличным, понятно? И ничего более.

СОВРЕМЕННОСТЬ

Сегодня в России нет и не может быть ничего литературно-скандального. Попытки, разумеется, продолжаются — потому что литераторы по-прежнему уверены, что наличие в литературе скандалов говорит о причастности поэтов к небесным сферам, а прозаиков к психологическим безднам... но как-то ни одна, даже самая скандальная, акция не вызывает ни малейшего резонанса. Неприличия не обсуждают — в отсутствие приличий они никого уже не могут удивить.

Оно, может, и хорошо, что в сегодняшней литературной России ничего не происходит. Но это ведь не потому, что нравы так улучшились. А потому, что они окончательно испортились — то есть все ко всему привыкли. Нас сегодня абсолютно нечем смутить, вот в чем дело. А главное — литература перестала быть чем-то, заслуживающим любопытства.

ЭПИЛОГ

Да, милостивые государыни! Скандалы сегодня могут происходить в спорте, к которому приковано внимание миллионов; в шоу-бизнесе, который живет хоть и по извращенным, но по твердым правилам; но их не может больше быть в политике, которой нет, в экономике, где все позволено, и в литературе, которая начисто утратила статус. Она так долго приспосабливалась к разным эпохам, так беззастенчиво проституировала, так покорно соглашалась со своей новой ролью, так безропотно включала в свой состав любых графоманов, так щедро и широко отрекалась от собственных критериев, что сегодня в ней может случиться абсолютно все, и никто не поведет бровью.

Литературный скандал — не самое приятное дело, но он по крайней мере доказывает, что в литературе остались какие-никакие нравы. Более того — он свидетельствует о том, что литература остается объектом общественного интереса. Вырождение скандала доказывает, что писатель утратил какую бы то ни было роль — после очередного русского Букера премию можно дать хоть бабочке капустнице, хоть инфузории туфельке. Ничего уже не будет — героическая попытка трех членов жюри из пяти привлечь внимание к литпроцессу хотя бы ценой потери репутации обернулась совершенным пуфом, ветрами в воду.

Все это грустно, конечно, а с другой стороны — хорошо. Потому что заставляет вспомнить слова диакона Андрея Кураева: «Если ты ни на что не реагируешь, ты либо свят, либо мертв».

Всегда есть надежда, что это особая русская святость, для которой весь окружающий мир — не более чем Божия роса.

Архив журнала
№13, 2009№11, 2009№10, 2009№9, 2009№8, 2009№7, 2009№6, 2009№4-5, 2009№2-3, 2009№24, 2008№23, 2008№22, 2008№21, 2008№20, 2008№19, 2008№18, 2008№17, 2008№16, 2008№15, 2008№14, 2008№13, 2008№12, 2008№11, 2008№10, 2008№9, 2008№8, 2008№7, 2008№6, 2008№5, 2008№4, 2008№3, 2008№2, 2008№1, 2008№17, 2007№16, 2007№15, 2007№14, 2007№13, 2007№12, 2007№11, 2007№10, 2007№9, 2007№8, 2007№6, 2007№5, 2007№4, 2007№3, 2007№2, 2007№1, 2007
Поддержите нас
Журналы клуба