Имя:
Пароль:

In memoriam
На печать

Беседа о творчестве братьев Стругацких в программе «Будущее где-то рядом» на финам.fm 07.08.2009
Просмотров: 3252

Прыжок лягушки
Разбил звездное небо
Брызги по коже

Умер писатель Борис Стругацкий. Классику современной научной и социальной фантастики было 79 лет. Последние дни он находился в больнице, врачи оценивали состояние как тяжелое. В понедельник 19 ноября его не стало.

Борис Стругацкий родился 15 апреля 1933 года в Ленинграде в семье сотрудника музея и учительницы. Пережил блокаду. После школы поступил на математико-механический факультет Ленинградского государственного университета, затем - в аспирантуру Пулковской обсерватории, где впоследствии и работал. Братья Борис и Аркадий Стругацкие за тридцать с лишним лет совместной творческой работы написали около тридцати произведений. В числе лучших: повести  «Полдень XXI век», «Трудно быть богом», «Попытка к бегству», «Хищные вещи века», «Понедельник начинается в субботу», «Сказка о тройке», «Пикник на обочине», «Улитка на склоне»,  «Гадкие лебеди», «Обитаемый остров», «Малыш», «Град обреченный», «За миллиард лет до конца света», «Парень из преисподней»,  «Волны гасят ветер», «Жук в муравейнике»... После смерти в 1991 году Аркадия Стругацкого Борис Натанович издал две книги под псевдонимом С. Витицкий: «Поиск предназначения, или Двадцать седьмая теорема этики» (1995) и «Бессильные мира сего» (2003). Учредитель премии «Бронзовая улитка». С 2002 года являлся главным редактором журнала «Полдень. XXI век». 

О своем ви'дении перспектив России Борис Стругацкий высказался незадолго до кончины. Отвечая на вопросы читателей, писатель отметил, что нынешняя ситуация «с пугающей точностью»  напоминает ему события «предшествующие Арканарской резне»: «Видимо, нас ждет один из двух (неравновероятных!) вариантов. Либо в правящей элите возобладает понимание того, что единственный верный путь России - демократия, свободная экономика, Европа. Тогда - очередная перестройка и ветры перемен. Либо все пойдет, как идет, - тогда стагнация, превращение в страну Третьего мира (с ядерными ракетами наперевес), Азиопа, развал страны и какой-нибудь "сирийский вариант", включая ввод международных полицейских сил. Выбор надо делать в ближайшие 20 лет, потому что там висит над горизонтом еще энергетический кризис со всеми его прелестями».

ОБИТАЕМЫЙ ОСТРОВ РОССИЯ. ПОПЫТКА К БЕГСТВУ

Ведущий: Александр Неклесса

В гостях:
Борис Межуев, заместитель главного редактора "Русского журнала"; Сергей Черняховский, д.полит.н., профессор МНЭПУ

НЕКЛЕССА: Добрый вечер, господа. В эфире программа «Будущее где-то рядом», у микрофона её ведущий Александр Неклесса. Тема сегодняшней беседы «Обитаемый остров Россия. Попытка к бегству». Гости в студии: философ Борис Межуев, заместитель главного редактора «Русского журнала». Добрый вечер, Борис Вадимович.

МЕЖУЕВ: Добрый вечер.

НЕКЛЕССА: И Сергей Черняховский, доктор политических наук, профессор Международного независимого эколого-политологического университета. Добрый вечер, Сергей Феликсович.

ЧЕРНЯХОВСКИЙ: Добрый вечер.

НЕКЛЕССА: К беседе можете присоединиться и вы, господа радиослушатели, если позвоните по телефону 730-73-70. Вы попадёте в студию, в прямой эфир. Или воспользуйтесь услугами сайта finam.fm, где также можно слушать живой звук, задавать вопросы, формулировать суждения или реплики, правда, уже в письменном виде.

Итак, «Обитаемый остров Россия. Попытка к бегству». Я вижу в данной теме два пересекающихся вектора рассуждений: судьба России и обществознание будущего, скрепленные контекстом творчества братьев Стругацких. Так что разговор сегодня пойдет о стране, о власти, о поведении человека в особых обстоятельствах. И еще – о специфической футурологии художественного текста.

Мой первый вопрос гостям: господа, как вам кажется, проблематика, которая представлена в мирах, созданных Стругацкими – это прошлое, настоящее или будущее России, да и всей человеческой вселенной? Начнём, пожалуй, вот с такого, возможно, несколько провокационного вопроса.

МЕЖУЕВ: Вы знаете, это очень правильный вопрос, потому что, наверное, произведения Стругацких – в особенности те, которые вошли в название передачи: повести «Обитаемый остров» и «Попытка к бегству», особенно «Обитаемый остров» – это произведения, в которых прошлое весьма тесно переплетается с настоящим и будущим. То есть прошлое, которое угадывается в «Острове», – это наше советское прошлое, 60-70-е годы XX века. Настоящее – нынешнее настоящее, которое очень легко опознаётся в сюжете книги. И, безусловно, это будущее, будущее всего человечества. Начнем о прошлом.

Братья Стругацкие приступили к написанию «Острова» в 1967-м году, повесть вышла отдельным изданием в 1971-м, и вот это время – рубеж 60-70-х годов – весьма важное. Может, это один из самых важных и травматических переломов всей истории XX столетия. Тот период, когда люди по весьма таинственной причине – и Стругацкие дают нам возможность разобраться, в чем заключалась эта причина – вдруг перестали верить в прогресс. Это время, когда прогресс перестал быть религией миллионов.

НЕКЛЕССА: Согласен, Борис, в мире в те годы действительно совершался колоссальный социокультурный и даже исторический перелом. Сложный перелом. Многие политологи и общественные деятели серьезно отнеслись к происходившим переменам, расценив их, правда, иначе, чем это делаете вы: к примеру, как «метаморфозу мировой истории», по сути заложившую основы глобальной революции. Но проблема России-СССР была в ином: она попросту пропустила, «прогуляла» судьбоносный период, будучи занята собственными неурядицами, связанными с императивами транзита власти, ее удержания в стране и за околицей. (Отмечу в скобках, в переломном 1968-ом предтеча Стругацких Иван Ефремов публикует свою версию фантастической антиутопии: «Час быка».)

И если уж наша беседа началась с исторического зачина… Вот вы упомянули 1967-й год – кстати, год подковерного политического переворота в СССР, связанного с устранением из власти группировки Шелепина: события, серьезно повлиявшего на будущность страны. Сдерживание нетерпения истории проявилось вскоре в виде доктрины «ограниченного суверенитета». А затем пришла пора брежневского застоя. Но соглашусь, ощущение цивилизационного транзита у столь чутких людей, как писатели, к тому же фантасты – т.е. люди с «нелимитированным» воображением, вполне наличествовало. В отличие от постепенно окостеневавшего общества, где формировалось прямо противоположное мироощущение безвременья, получившее упомянутую этикетку – «застой».

Что же касается прогресса, то серьезно усомнились в нем раньше – пожалуй, еще в конце XIX века, а кое-кто и до этого (возникает даже соответствующее слово – dystopia). На рубеже XX столетия появляются первые антиутопии, психологический же перелом происходит в ходе и по окончании мировых войн, особенно последней, когда возникло, к примеру, такое понятие, как «теология после Освенцима». Но вот как раз шестидесятые годы в России и мире были временем относительного благоденствия, островком социального оптимизма, Или, быть может, его последней волной: десятилетием торжества индустриальной, «инженерной» культуры, выразившегося в выходе в космос (Гагарин) – в начале десятилетия, и полетом на Луну (Армстронг) – в его конце. Однако приоткрывавшиеся горизонты имели, согласен, иную окраску.

МЕЖУЕВ: Мне кажется, Стругацкие даже предвосхитили этот перелом, он у них ощущается уже в повестях шестидесятых годов, когда разочарование в прогрессе выглядело бы абсолютным нонсенсом для большей части современников. Они это почувствовали раньше других. На эту тему есть, в общем-то, хорошая книжка двух советских эмигрантов Петра Вайля и Александра Гениса «60-е. Мир советского человека», посвящённая перелому 60-70-х годов. Когда фантастика из научной становится преимущественно социальной, когда интеллигенция в семидесятые годы обращается к традиции, когда оказывается возможен феномен Тарковского с его внутренним разрывом с прогрессизмом, столь явственно видным в «Солярисе»...

НЕКЛЕССА: Вижу, Борис, вы согласны, что траектория СССР в те годы – это не тот контркультурный, постиндустриальный сдвиг, который происходил на планете: переход от «инженерной» культуры к «цифровой», от организации административной, иерархичной к сетевой и подвижной ее формуле. И от линейного – или, как вы сказали, «прогрессистского» социального горизонта – к обществу комплексному, дисперсному, глобальному. То есть совершался тектонический сдвиг, который, в числе прочих произведенных им трансформаций, заместил во многих умах коммунистическую и шире – просвещенческую перспективу иной прописью будущего . Изменения же в Советском Союзе, откликаясь на эманации мирового переворота, «предвосхитили» дух перемен только в том смысле и лишь потому, что страна переживала собственное обновление. Но было оно все-таки иного рода – генетически связанным с ХХ съездом, возможностью жить, говорить, писать, снимать кинофильмы несколько свободнее, чем до того.

Социальный оптимизм, даже чрезмерный, присутствовал тогда – в «шестидесятые годы» – в народе. Отразился он в программе КПСС, абсолютно демагогически объявившей задачу построения коммунизма близкой к завершению, но это, конечно, влияло на настроения. Плюс образ научно-технической революции, и опять-таки связанный с нею энтузиазм, поднявший на щит образ «физика», специфическое очарование НТР (отраженное у Стругацких в «Понедельнике..») в лишенной многих других удовольствий среде. И только. Но определенные подвижки имели место.

Ну, а более глубокий анализ дел и перспектив – поразивший вскоре страну ступор, дух и даже своеобразный пафос борьбы с инакомыслием, включая аресты писателей с их последующим осуждением, опыт бронзовения семидесятых – все это давало повод уже для иных обобщений и чувств. Иллюзии романтически и ностальгически окрашенного мира «комиссаров в пыльных шлемах», равно как позолоченного десятилетия «социализма на развилке» и с «почти человеческим лицом» развеивались, замещаясь более реальным его обличьем (т.е. в массовом сознании действительно распадалась одна из формул прогресса). Кстати, после выхода «Обитаемого острова» вплоть до перестройки ни одной книги Стругацких в СССР издано не было, лишь публикации в журналах и сборниках.

ЧЕРНЯХОВСКИЙ: Я прошу прощения. Мне, честно говоря, кажется, что... другой бы я дал ответ. Во-первых, на мой взгляд, Стругацкие в основном – хотя эта точка зрения и распространена сейчас – писали не о современном им мире, а про возможные, вызревающие тенденции. Причём, поливариантные.

Во-вторых, вот вы спросили: это прошлое, настоящее или будущее? Там два варианта миров – миры, скажем так, утопии, и миры – антиутопии. Миры светлые и миры тёмные. И в этом отношении тёмные миры – это, скорее, наши, сегодняшние. И наше ближайшее будущее. А что касается светлых миров, хотелось бы, чтобы они были нашим перспективным будущим.

Но здесь, как мне думается, возникает вопрос выбора. Что выберет общество и Россия? Если говорить о России, выберет ли она движение, которое так или иначе намечалось в шестидесятые годы, или изберет ту динамику, которую мы наблюдаем последние двадцать лет? То есть в известной мере, книги Стругацких и о проблеме выбора. Их темные миры (Саракш, «Град обреченный», «Улитка на склоне», планета Надежда из «Жука в муравейнике») – миры, испугавшиеся будущего и вставшие на путь умирания, бесконечного повторения пройденного.

МЕЖУЕВ: Пожалуй, я еще скажу о том, как вижу повесть «Обитаемый остров», о которой много спорят в этом году в связи с выходом фильма Фёдора Бондарчука. Это, собственно, книга о том, как шестидесятые годы увидели себя в семидесятых. Герой повести Максим – конечно, выходец из мира Полдня, этого своеобразного продолжения шестидесятых годов Советского Союза в будущее. И вот он попадает в другой мир и постепенно обнаруживает собственный мир в этой, вроде бы радикально чуждой, непонятной ему реальности. И мы вместе с ним видим его глазами ту же самую реальность, только уже другого времени, другой эпохи. Мир Советского Союза, но на совершенно ином, переломном этапе в безрадостном, лишенном идеалов и будущего обличии. Это СССР, потерявший будущее.

На самом деле, как известно, цикл о Мире Полдня – незакончен. Кстати говоря, часто в фантастике повторяется такой прием: самый известный пример – «Планета обезьян» Пьера Буля – когда кто-то попадает на планету и видит там совершенно другой мир, а потом понимает, что это его собственный мир. Фактически «Обитаемый остров» – незаконченное повествование о том же самом. Мы знаем, что братья Стругацкие собирались завершить цикл романом «Белый ферзь».

На планете Саракш существует Островная империя, совершенно непонятная и, в общем, не раскрытая до конца в «Обитаемом острове». И конец должен быть тот, что эта Островная империя и есть реальный мир, в котором возможен Мир Полдня. Только уже существующий не по принципу равенства, как в придуманной Стругацкими утопии, но по принципу жёсткой сегрегации тех людей, чей предел ограничивается чувственными удовольствиями, и тех, которые занимаются творчеством.

НЕКЛЕССА: «Это общество будет и демократичным, и благоденствующим – в нем все будут иметь по три раба».

МЕЖУЕВ: Да, да, да. Это и есть то самое общество «реального коммунизма», фантастическим отображением которого является мир, откуда приехал Максим.

ЧЕРНЯХОВСКИЙ: Прощу прощения. Я и здесь хотел бы возразить. Хотя признаю право на существование и такой точки зрения. Однако гипотеза о том, что в «Обитаемом Острове» Стругацкие пародийно описывали современный им Советский Союз, мне представляется уж очень произвольной. Ну, ничего там нет, что действительно выглядело бы как аналогия с СССР. Тем более в середине шестидесятых, когда до пресловутого застоя было еще далеко. Это как раз время оптимизма. Время надежды. Когда я впервые прочитал «Обитаемый остров», а прочитал я его в начале семидесятых, ну никаких мыслей у меня не было, что это про то наше время. Я видел там совсем другие проблемы. Думаю, что разные люди, действительно, видели разные проблемы. Но вот сравнение Страны Отцов и советского общества эпохи застоя, мне кажется очень поверхностным. Потому что отсутствовали многие их тех явлений, которые характерны для Страны Отцов.

Скажем, анонимная власть… Это же ни в коем случае не Советский Союз. А ремарка «эта страна была когда-то значительно обширнее», но затем распалась и стала вести бои на окраинах сохранённой территории с собственными бывшими провинциями – где здесь СССР шестидесятых? Это прямо про сегодня. В середине шестидесятых – да и в семидесятые – СССР если где-то и вел бои, то не оборонительные на отделившихся окраинах, а наступательные, вдали от собственной территории: во Вьетнаме. Африке, Латинской Америке.

В Стране Отцов публичный компонент политической повседневности – гвардия, ведущая операции не только на границах, но и в городах, причем открыто, не стесняясь. То есть перед нами военно-полицейская диктатура. СССР времен написания повести можно считать чем угодно, но только не военной и не полицейской диктатурой. По улицам городов не только не носились армейские элитные подразделения, но и милиция, как правило, не носила оружия. Мирная страна, мирная жизнь…

В общем, не был «Остров» антисоветской антиутопией. Распространившаяся в известных обстоятельствах трактовка мира «Обитаемого острова» как злой пародии на СССР сама по себе требует особого склада ума, особого отношения к тогдашней действительности. Отношения специфического, включающего два непременных компонента: злобу и неприязнь к тому обществу. И еще – готовность в любом описании отрицательного начала видеть намек на отторгаемую действительность. То есть это тип сознания, предрасположенный в той современности видеть темные пятна и при этом быть уверенным, что остальные тоже разделяют эту неприязнь к советской действительности, замаскированное издевательство над ней.

Это как раз те, кто сущностно не принимает будущего, если оно связано с напряжением и созиданием. Как раз такая категория людей показана Стругацкими в «Хищных вещах века»: стремящихся жить без движения, в покое и наслаждении. Забылся в электронно-наркотическом сне, и никакого будущего не нужно. А само оно не приходит, будущее нужно создавать. Поэтому-то, мне кажется, что Стругацкие задают определённую развилку: что будет, если общество не пойдёт вперед. Как и во многих других своих «тёмных», скажем так, произведениях.

НЕКЛЕССА: Позвольте сделать два дополнения к сказанному вами. По-моему, у Стругацких было некое особое чутьё или, если не будет звучать слишком пафосно – определённый дар ясновидения. Достаточно вспомнить аллюзии, возникавшие postfactumпри сравнении, к примеру, повести «Пикник на обочине» либо фильма «Сталкер» (несмотря на их существенные различия) с темами и образами чернобыльской катастрофы. Подобные соответствия можно найти и в других произведениях братьев-писателей, включая, конечно же, «Обитаемый остров». Об этом, думаю, сегодня еще поговорим.

Упомяну более рациональный фактор: роль цензуры, парадоксальным образом сыгравшей в данном случае позитивную роль. Цензура принуждала развивать потенции эзопова языка и тем самым расшивала одномерность политологических схем. Например, список замечаний по поводу первоначальной редакции «Обитаемого острова», которые сделали соответствующие органы, редакции и издательства (по свидетельству Бориса Стругацкого авторами было внесено 980 изменений!), включал такие позиции, как «подчеркнуть наличие социального неравенства в Стране Отцов», «затуманить социальное устройство» и даже «чем меньше аналогий с СССР, тем лучше» (цитирую по памяти). Социальный строй на Саракше, становясь неопределенным, обретал многозначность.

И знаете, мне кажется, этим они оказали услугу братьям. Кстати, ряд внесенных в текст изменений в нем остались, когда появилась возможность опубликовать бесцензурное издание. Сказанное, конечно, не означает, что я сторонник цензуры, просто так уж легли карты. Повесть контаминировавшая черты антисоветской антиутопии и карикатурно-мрачного капиталистического строя с элементами фашизации – своего рода «Железной пяты», оказалась в итоге «письмом в бутылке», брошенным в будущее.

Вспоминается, кстати, прозорливое замечание Льва Троцкого, размышлявшего над проблемой «возникновения нового эксплуататорского класса из бонапартистской и фашистской бюрократии». Мысль была высказана в одной из последних работ, опубликованной уже после подписания пакта Молотова-Риббентропа и начала Второй мировой войны: «СССР минус социальные основы, заложенные Октябрьской революцией, это и будет фашистский режим». Именно эклектика, образовавшая социальный коктейль, соединение антисоветской и антикапиталистической критики «в одном флаконе» предопределили актуальность «Обитаемого острова» в наши дни.

В этом смысле здесь действительно были заложены элементы «политологии будущего», о чем, думаю, мы и поговорим после короткой паузы.

НЕКЛЕССА: У микрофона Александр Неклесса. Гости в студии: философ Борис Межуев и политолог Сергей Черняховский. Тема сегодняшнего разговора: «Обитаемый остров Россия. Попытка к бегству». Мы прервали беседу, вводя в разговор тему «политологии будущего».

Господа, помните знаменитую работу Вадима Цымбурского «Остров Россия»? Тезис этот довольно древний. Понимание Московского княжества как острова спасения в бурных водах моря житейского восходит едва ли не ко временам после падения Византии, т.е. к концу XV, началу XVI веков. Именно тогда начало формироваться восприятие и, главное, самоощущение Московского царства – будущей России, как особой культурной общности, наделенной необычной судьбой. Этот образ острова – «отчего дома», погруженного в необъятный океан – появляется в заключительных кадрах «Соляриса» Андрея Тарковского. «Остров» – название вызвавшего широкий резонанс в современной России фильма Павла Лунгина. И наконец, обсуждаемый сегодня нами, окутанный флером многочисленных ассоциаций «Обитаемый остров» братьев Стругацких и Федора Бондарчука.

Своеобразие российского «острова» проявлялось, однако, не только в исторической и географической фронтирности, но также в повторяющемся выпадении его обитателей в безвременье и отлученье, в утратах политического баланса. И как следствие – накоплении огрехов, периодически сменявшемся судорожными усилиями по перемене участи: проведении радикальных – причем непременно рррадикальных – реформ. И… их стратегических неудачах, что ярко отразилось в знаменитой фразе Виктора Черномырдина: «хотели как лучше, а получилось как всегда».

Еще в царской России это были не только знаменитые петровские реформы или реформы 1861-63 годов… Затем в 1917 году эстафету приняли мартовское свержение самодержавия и октябрьский переворот. Потом пришла советско-партийная реформация – причем в нескольких сменявшихся ипостасях, сопровождавшихся внешними техническими успехами и внутренними человеческими трагедиями. Плюс нынешний длящийся более четверти века цикл преобразований, начатый в России-СССР ускорением и продолженный перестройкой, со всеми последующими версиями прохождения уже России-РФ сквозь историческую горловину. Наконец, замаячила перспектива нового поворота, обозначенного сегодня симптомами системного кризиса.

По-моему, у Стругацких с их идеей прогрессорства был внятный интерес к данной проблематике. И ее определенному прочтению. Как реализовать «попытку бегства» из исторического лабиринта, приводящего к очередной инкарнации Минотавра? Каким образом вырваться из преследующих население кровавых кошмаров? Из вязкой социальной тины, под тем или иным предлогом обращающей большинство жителей страны в грязь под ногами очередной обоймы «элиты»?

Писатели демонстрируют нам несколько образцов политической философии и моделей поведения личности, столкнувшейся с социальным злом. Это «человек, который наблюдает» – дон Румата. «Человек, который следует эволюционным путём» – Странник. «Человека, который действует революционно» – Максим. Действует, перманентно пребывая в экстремальных обстоятельствах, способствующих между тем постижению им окружающего мира. Есть, впрочем, у братьев Стругацких еще одна модель, представленная фигурой Саула и его «попыткой к бегству» – этой поразительной версией эмиграции и одновременно «выпадения из истории». Реальный же спектр поведения в подобных обстоятельствах еще шире.

Возможно, «политология Стругацких» в значительной мере все еще остается «размышлениями о будущем». И речь идёт не столько о прошлой или современной России, но о грядущем мире, демонстрирующим свою изнанку («массаракш»). Специфика подобной политологии не в противопоставлении прошлого и будущего, но в их открытом столкновении, при котором распадается связь времен. История же пребывает в смущении, смещении своей логики и нечестивом смешении – калейдоскопе культур и времен, ведущим к неоархаизации социума. Или, по выражению Ивана Ефремова, «взрыве безнравственности», за которым последует «величайшая катастрофа в истории».[1]

Так что созданные писателями образы внеземных миров могут являться эскизами и сценариями наиболее мрачных аспектов земной футурологии. Таких, как, например, единение политической и мафиозной власти, сливающихся с анонимной безликостью спецслужб. Либо расползание по планете мирового андеграунда, его выход на поверхность в двусмысленном конкубинате с «большим социумом»; умножение «территорий смерти» с их перманентными военными конфликтами; объединение мейнстрима и маргиналов, элиты и люмпенов, гламура и помойки. В общем, разного рода версий сокрушения цивилизации, культурного коллапса и антропологической катастрофы…

ЧЕРНЯХОВСКИЙ: Конечно. И мне хотелось бы отметить, что повесть и вообще творчество Стругацких – это непосредственно не про Россию как таковую.

НЕКЛЕССА: И про Россию, и не про Россию.

Реакция на фильм «Обитаемый остров», по-моему, связана не столько с его художественными достоинствами (на мой взгляд, сомнительными), сколько именно с возникающими по ходу действа аллюзиями – совпадениями с состоянием общества. Что, кстати, было весьма заметно по реакции зала. Да и у режиссера эти аналогии весьма выразительно прорвались во время пресс-конференции, сколь потом он от них ни открещивался.[2]

Кстати, любопытно, как будет воспринят предполагающийся к выходу фильм Алексея Германа, снятый по другой повести братьев Стругацких: «Трудно быть богом»? (В этом году, по-моему, исполнилось уже десять лет с начала работы над картиной.) Пожалуй, политическая острота и соответствующий резонанс будут все-таки ниже. Во-первых, из-за влияния совершенно иного, судя по отрывкам и тестовым показам, художественного уровня, который переведет разговор в кинематографическую плоскость, но главным образом, вследствие философской композиции сценария и лежащей в его основе повести. Хотя кто знает, может случиться и так, что к моменту выхода фильма арканарское прошлое окажется на шаг ближе к нашему земному будущему. С другой стороны, по словам режиссера, ситуация в этом смысле и проще, и жестче: «Трудно быть богом” – отчет о том, как я вместе со всеми проживал эти десять лет, как мы сами позвали серых, и как они превратились в черных»…

Знаете, порой меня посещает шальная мысль: а что если бы сценарным основаниям фильмов, снятых режиссерами Германом-старшим и Бондарчуком-младшим, в некой «альтернативной реальности» суждено было поменяться местами?

ЧЕРНЯХОВСКИЙ: Все-таки дело в том, что именно означало то, что мы сейчас называем «Россия» для людей пятидесятых-шестидесятых годов: это было пространство рывка в будущее, глобального эксперимента. Поэтому судьба России для них – судьба прорыва. И соответственно – судьба мира. Стругацких волнует и то, и другое. Я согласен с последним вашим замечанием, что это ещё не сегодняшний день, нет ещё анонимной власти, хотя, намёки есть. Но, возможно, это то, что ещё предстоит.

НЕКЛЕССА: Я бы отметил не только такие яркие черты, как анонимность, но кроме того специфический характер оргструктуры правления и ротации лидеров: неопределенность статуса, дискрециональность возможностей, несовпадение публичной и реальной иерархий. Иначе говоря, формальная должность и положение во власти – не одно и то же в политической системе Страны Неизвестных Отцов. Более того, даже во внутреннем круге реальной власти действуют особые регламенты «по понятиям». Вы наверняка помните, что имена-ячейки – это своего рода «звания» или, точнее, «посвящения»: Папа, Тесть, Свёкор, Умник и так далее. Включая, между прочим, Странника. Иначе говоря, эти оболочки – суть «роли», которые исполняют сменяющиеся (или сменяемые) персонажи, параллельно существующие в других обличиях и должностях.

МЕЖУЕВ: Принцип мафии просто.

НЕКЛЕССА: Почти, но с определенными модификациями: не просто анонимностью или, скажем, коррупцией власти, но разведением публичной сценографии – практикабля политического мейнстрима с «чисто конкретным руководством», что отражает иную топологию госуправления – деятельную комбинаторику «власти тайной». То есть нам представлена ситуация полного извращения прежней политической культуры – как патриархальной организации правления, так и рациональной бюрократии, – ее замещения не только маргинальной по своей сути, пусть и изощренной уголовщиной, но также практикой секретных сообществ. Трансформация, в полноте своей бытующая пока что в основном на страницах комиксов и фильмов категории «В».

МЕЖУЕВ: Конечно, существуют очевидные параллели Страны Отцов с постимперской ситуацией, в частности, с нашей нынешней тоже.

Действительно, очень много схожих вещей, включая какие-то отделившиеся от империи территории, с которыми Страна Отцов периодически ведет войну. Но, мне кажется, произведения Стругацких во многом являются и мощным самосбывающимся пророчеством. Пророчеством, которое сбывается в значительной степени благодаря самому пророчеству. Стругацкие находятся у истоков весьма специфического реформаторского типа сознания. Они сделали возможным восприятие реформатором себя в качестве представителя иной, внешней по отношению к тому месту, которое реформируют, силы. В качестве чужестранцев для той страны, которую взялись реформировать.

Это сознание возникло в их произведениях, когда, наверное, у рядовых советских интеллигентов вряд ли было восприятие, условно говоря, Америки как какого-то внешнего контура для проведения реформ. И я прочёл весь цикл Стругацких в 1994-м году. Кое-что я и в детстве читал, но в 94-м году я прочитал системно и ощутил это неожиданное сближение текста с нынешней ситуацией. Не только обнаруживая сходство Страны Отцов и России того времени, но вот с удивлением обнаруживая самих себя и свою страну в новой ситуации, когда мы можем посмотреть на себя извне. Ведь это и есть главный мессидж фантастов, который они пытались донести до читателя: «Поглядите на коммунизм, на Землю, на Советский Союз извне».

То есть в тот момент, когда читатели, цензоры и все остальные ещё рассуждали на тему «а стоит ли Советскому Союзу экспансировать коммунизм в другие страны?», Стругацкие впервые задались вопросом: можно ли рассмотреть себя не в качестве субъекта экспансии, а в качестве ее объекта, в качестве реципиента каких-то чужих внешних благодеяний?

НЕКЛЕССА: А может, просто пиджачок был узковат?

МЕЖУЕВ: Чей?

НЕКЛЕССА: Той меры дозволенности, политической допустимости конструкции, которую Стругацкие могли выстраивать в виде «Мира Полудня». Они ведь представили в своих произведениях, особенно ранней поры, некую версию – наряду с «ефремовской» – коммунистического общества, что было на тот момент актуально и востребовано в связи с публикацией в 1961-ом году программы его построения за двадцать лет (без малого нынешний возраст новой России-РФ). Но даже в художественных проекциях данного мира братья видели массу острых углов. И если бы писатели начали сложные, подчас скрываемые и в всяком случае неприятные для властей проблемы вскрывать в рамках формируемого ими образа коммунистического общества – что они, впрочем, частично и делали, но именно частично, до какой-то границы – то возможность представлять эти размышления публично (публиковать их) серьезно бы для них сократились.

АБС нашли остроумный выход: решили переносить проблемы социального строительства на внешние территории – в «дальний космос», тем более что космонавтика стала на время «советским брендом». В психологии это называется эскапизм (в данном случае достояние не столько Стругацких, сколько производное перверзивного уклонения власти от объективного анализа реальности). Получился интересный интеллектуальный и социологический эксперимент: каждый из описанных миров-планет оказался экспериментальной площадкой некой проблемы и модели поведения. Собственно транзит из обычных условий в иные – этои есть фантастика. В итоге образовался любопытный реестр моделей поведения и методов социального строительства, а заодно рельефных, отрефлектированных социоконструкций, политических концептов, более-менее свободных от внимания цензорского ока. Они же прописывались не в СССР и даже не на Земле.

Я уже перечислял типы поведения Саула, Руматы, Странника, Максима. Игра воображения – то есть фантазия – творит порой чудеса, позволяя выстраивать произвольные, гипотетичные ситуации, расписывать сложные сценарии... Сегодня, кстати, многое из этого хозяйства включено в инструментарий практической прогностики (к примеру, в форсайт). И если у истории нет альтернативного прошлого, то у будущего – сплошные альтернативы. Крах СССР был связан, в том числе, с запретом на обсуждение подобных альтернатив. С табуированием серьезных дискуссий о будущем вообще. План же официального будущего, при всей его очевидной нелепости, был раз и навсегда прописан и обсуждению, фактически, не подлежал. Тем более, серьезному. И критическому. В результате, если воспользоваться метким выражением Вепря – страна «выпала из истории».[3]

Но оставалась, между тем, лазейка… Писатели воспользовались ею, совершив сначала собственную «попытку к бегству» из лагеря реального социализма (подобно Саулу, бежавшему из ГУЛАГа – так было в первой, не прошедшей цензуру версии повести) в мир оптимистических утопий и героических приключений. Возвратившись, однако, со временем в ситуацию «немой борьбы» социальных концепций и неудобных размышлений о будущем. Во многом именно поэтому Стругацкие нам сегодня интересны, а не фантастикой ради фантастики, «которую АБС терпеть не могли». Те же произведения братьев, где прогностическая диалектика Мира Полудня отсутствует – сегодня ушли в прошлое. И это не только, к примеру, проходной «Отель “У погибшего альпиниста”», но и популярнейший в свое время «Понедельник начинается в субботу».

Кроме того, мы можем сравнивать эффективность различных типов поведения в мире «неприятных лиц». Вот, например, Румата – это ведь своего рода современный Гамлет. То есть человек, лишённый возможности действовать, но размышляющей над этой проблемой: почему, собственно, он «дезактивирован» и правильна ли такая политика? Но когда Антон-Румата переходит к прямому действию, то переходит не потому, что пришёл к соответствующему выводу путем размышлений – просто, как и Гамлета, его подстегнули навалившиеся обстоятельства… Однако же заметно большее внимание в российской публицистике 2009 года вызвали модели поведения Странника и Максима.

Сикорски-Странник на протяжении ряда лет реализует «эволюционный» проект развития Страны Отцов. Что же в это время происходит с ее населением? Деградация, духовная гибель под «излучателями». И противоположная позиция Максима Каммерера, чья правда заключается в том, что, возможно, лет, этак, через пятьдесят Сикорски (он долгожитель) сможет решить проблемы с инфляцией и прочими неурядицами, но для кого он их решит? В этом аду люди оказываются погребены под будущим, его горизонт смят. Ведь, по-видимому, число тех, кто утратил разум в результате «лучевого окормления» («тоске по истине», скажем так), впав в определённую форму наркозависимости, будет лишь возрастать от уже достигнутых 20%, число же «выродков» сокращаться. В результате общество, может быть, и выживет, а вот человек – сгинет.

Так что, если даже предположить, что со временем инфляция станет, наконец-то, нулевой и будут созданы условия для отлаженного функционирования «островка» империи, вполне вероятно: отключив излучатели, Странник столкнется со 100% озверевших, обезумевших («лучевое голодание») или угасших людей.

МЕЖУЕВ: Конечно, Стругацкие сильны своим открытым финалом. В тех повестях, где он имеется, а он имеется не везде. Но в финале «Острова» вопрос и в самом деле стоит ребром, мы выступаем за немедленное разрушение тирании, либо мы выступаем за медленное, вдумчивое, постепенное ее реформирование. Мы как раз понимаем тот контекст, в который попало это произведение в ситуации возникающего диссидентского движения.

ЧЕРНЯХОВСКИЙ: Все же Стругацкие начинают как безусловные романтики и социальные оптимисты. Кстати, напомню о юбилее их творчества, приходящегося на 2009 год – пятидесятилетие первой книги, написанной в соавторстве: повести «Страна багровых туч», вышедшей в 1959-ом году и описывающей утро победившего коммунизма. Затем следуют «Путь на Амальтею», «Стажеры» – и все это про альтернативные «девяностые годы ХХ века». Но уже здесь писатели натыкаются (в «Стажерах») – на ряд проблем, связанных с неоднозначностью развития, с тем, что наряду с людьми будущего будут сосуществовать люди и архетипы прошлого.

В «Полдне», с одной стороны, Стругацкие делают рывок, перенося своих героев из противоречивого ближайшего будущего в будущее далекое и развитое. И художественно выстраивают его в виде полной, едва ли не структурной аналогии «Программе КПСС». Они рисуют светлый мир совершенства, но затем – погружаются в детали… И оказывается, что здесь шаг за шагом обнаруживаются проблемы: «Далекая Радуга» – в отношениях с природой и, отчасти, – с людьми. «Трудно быть богом» – встреча с иными мирами и вопрос, что делать, если те оказываются на века отставшими от земного человечества.

Возникает дилемма: прогресс ускорять вроде бы надо, но как его ускорить, чтобы не разрушать, а создавать? Или посланник великой цивилизации видит, что в стране вызревает фашистский мятеж, взывает к Центру и коллегам: опасность, пора вмешиваться, а в ответ: «Все нормально. Обычные процессы очищения» – это же чуть ли не в чистом виде описание, к примеру, ситуации в Венгрии в 1956-ом году. Вырисовывается новый уровень проблемы: вот достигли почти всемогущества, а как быть с остальными? Оставить в нынешнем положении – сердце болит, вперед тащить – неизвестно как. Проблемы переносятся в будущее: построим коммунизм, выйдем в космос… и увидим себя в своем вчерашнем обличье. Что делать?

«Хищные вещи века» – это о том, готовы ли мы идти в будущее, и что мешает движению. А следом обнаруживаются проблемы уже в самом Мире Полдня: «Жук в муравейнике», «Волны гасят ветер». И возникает вопрос: так идти или нет? И в «темных романах» авторы показывают, что будет, если испугаться: мир без движения, мир загнивания. А если, как случалось после прежних революций – не «на Венеру», а «в Термидор»? Если победит не что ведет вперед, а что не желает развития? Если победят хищные вещи века? Тогда реализуется Мир Отцов и другие Миры, описанные Стругацкими в антиутопиях-предупреждениях. Миры, не прорвавшиеся к Полудню. Или не пошедшие к нему.

Если двигаться не вверх, а вбок, происходит движение по кругу: раз за разом, цикл за циклом. И те, кто страшится восхождения и созидания, кто разрушает без созидания и свергает без утверждения, обречены на проклятье. Они отягощены злом. Они будут повторять совершенные ошибки и не способны сделать выводы из них. «Град обреченный» это мир, который развивается «не вверх, а вбок». Мир между обрывом и скалой. И когда вместо того, чтобы при возникшем шансе устремиться вверх, он пытается удержать прошлое, герои убеждаются: их история – движение без развития. И оказываются отброшенными к началу своей жизни, чтобы вновь попытаться что-либо изменить в новом цикле.

Достоинство же фильма «Обитаемый Остров» – то, что действие отнесено в мир близкий по внешним чертам не шестидесятым или более ранним годам, а сегодняшнему дню. Это позволило оторваться от банальной аналогии с брежневским СССР. И намекнуть, что Стругацкие угадали черты того, что может прийти на смену современному им обществу, если оно свернет со своего пути.

НЕКЛЕССА: Давайте продолжим обсуждение темы после краткого выпуска новостей.

НЕКЛЕССА: У микрофона Александр Неклесса. Тема беседы: «Обитаемый остров Россия. Попытка к бегству». Мы обсуждаем проблемы связанные с Россией, властью, поведением человека в сложных обстоятельствах, и все это – в связи с творчеством братьев Стругацких, рассматривая их как своего рода футурологов, как людей, которые в 60-е, 70-е, 80-е годы опознавали и препарировали проблемы, часть которых оказалась актуальной сегодня, в XXI веке.

«Триггером» же разговора послужили пришедшиеся на один год: юбилей публикации первой совместно написанной братьями повести, выход фильма «Обитаемый остров» Федора Бондарчука, ну и, возможно, грядущий – надеюсь не в слишком отдаленном будущем – релиз фильма «Трудно быть богом» Алексея Германа. Гости и собеседники в студии: Борис Межуев, заместитель главного редактора «Русского журнала» и Сергей Черняховский, заведующий кафедрой общей политологии Международного независимого эколого-политологического университета.

Итак, продолжаем, господа?

Перед перерывом были упомянуты модели поведения Сикорски и Каммерера в «Обитаемом острове» братьев Стругацких. Одна модель – инерционная, ориентирована на эволюционное развитие ситуации, другая – нелинейная, строилась иным, одновременно более простым и более сложным образом.

Вот резюме сюжета. С одной стороны, Максим – не нашедший себя юноша, занимающийся не слишком престижным ГСП и случайно заброшенный в мир, совершенно ему незнакомый. Однако по мере прохождения сквозь чреду своего рода инициаций, он, шаг за шагом постигает ситуацию, стремительно развиваясь. И в итоге приходит к выводу, прямо противоположному политике Странника. Дилемма ситуации: выбор между удержанием основ цивилизации, надеждой на социальную стабилизацию с перспективой эволюционного развития, но все это – ценой запрета на независимое осмысление бытия, ценой извращения жизни, «роботизации» человека, гибели многих и многих душ. И противоположная позиция: отказ от политики стирания личности, что дает возможность самостоятельного мышления и действия, но одновременно – ведет к социальному взрыву, многочисленным жертвам, серьезному осложнению ситуации. Почти библейская проблема, связанная с реализацией свободы ценой утраты квазиэдемского «благолепия».

Хочу спросить вас, в какой степени следует противопоставлять эти точки зрения? И правильно ли их противопоставлять вообще? Иначе говоря, насколько совершенен сам принцип «однопартийной» политики и насколько оправдано право на существование радикальной оппозиции? Можно ли данные позиции рассматривать как комплементарные стили поведения наподобие стратегии головного мозга, основанной на перманентном диалоге двух его асимметричных полушарий? И как раз в умном синтезе действий Максима и Странника обнаружить оптимальный маршрут к разрешению сложной, комплексной ситуации?

МЕЖУЕВ: Я бы задал вот какой вопрос: а каковы цели Странника? Насколько можем мы знать об этом, а уж тем более в какой мере могут знать жители Страны Отцов? Насколько его цели благородны? Ведь это тот самый вопрос, который Странник задаёт в «Жуке в муравейнике»: а как другие, более развитые цивилизации воздействуют на Землю? Почему мы уверены в доброжелательности Странника и почему должны ему верить? Почему должны верить, что его политика по отношению к планете, которая досталась ему в пользование, проникнута заботой о ее жителях? Тем более что, даже если поверить, издержки его деятельности, действительно, очень и очень значительны.

НЕКЛЕССА: По-видимому, могут быть различные подходы к анализу художественной ситуации. Можно исходить из прочтения, которое предлагается замыслом самих авторов. А можем рассматривать текст как автономное явление, существующее независимо от создателей, полагая, что их сознание является своеобразным неклассическим инструментом со-творения opus’а. Наряду, скажем, с социокультурным стилем либо идейным комплексом эпохи. Можем погрузиться глубже – разбирая контекст и подтекст творений, имеющих самостоятельную картографию и ценность. Или прибегнуть к герменевтическим толкованиям произведения. У талантливого артефакта обнаруживается множество интеллектуальных и культурных ассоциаций…

Что же касается Экселенца, то это не рядовой прогрессор, он «человеком многоопытный, да и отсутствием воображения не страдал». Его фигура многогранна и может быть прочитана различным образом в зависимости от избранных ценностных оснований и стратегий рассуждения. Так, если следовать хронологии «мира Стругацких», еще до миссии на Саракше Рудольф Сикорски является одним из наиболее влиятельных людей на своей планете – облеченным властью «пастухом бытия» – будучи одновременно членом Мирового совета и шефом КОМКОНа-2 (т.е. он не только прогрессор, но еще политик и контрразведчик). Что, кстати, объективно делает его миссию более загадочной, нежели осознавалось авторами. Симптоматично, что Совет галактической безопасности объявляет вскоре после известных событий страну Неизвестных Отцов зоной своего протектората. Впрочем, кажется, «это уже другая история».

Двусмысленность данной фигуры («прогрессор – прежде всего, мастер лжи») развита в бессознательных ассоциациях, аберрациях, возникающих, в частности, из-за совпадения псевдонима «Странник» с аналогичным именованием кочующего племени нечеловеческой сверхцивилизации, также отмененной склонностью к вмешательству извне. А еще – усилена параллелью между одним из прозвищей ставшего со временем ведущим спецслужбистом КОМКОНа-2 Максима Каммерера – «Биг-Баг» («Большой жук») и главным источником страхов «комиссии по контролю научных достижений»(«тайной полиции») – концепцией «жука в муравейнике» или в интерпретации Сикорски «хорька в курятнике».

Подсознание писателей наделяет образ руководителя службы безопасности Земли, куратора ее наиболее секретных проектов, «прошедшего через сумерки морали», флером амбивалентности, создавая персонаж «запуганный и сам всех запугавший», но объединивший при этом неясные страхи с прагматикой действия («синдром Сикорски»), активно воплощая собственные кошмары. Пропитываясь ими, Экселенц – принадлежащий, кстати, к касте «лиц с наивысшим уровнем социальной ответственности» – приходит к мысли о необходимости и оправданности практически любых крайних мер в качестве превентивных акций («доктрина нанесения первого удара»). В общем, «всякое общество, создавшее внутри себя тайную полицию, неизбежно будет убивать (время от времени) ни в чем не повинных своих граждан».

Так шаг за шагом обнаруживаются ранее скрытые от читателя аспекты мира XXII века, определяемого уже как «дикий мир», где проводятся «строго засекреченные маневры» и «операции (спецслужб), о которых знали буквально единицы», а «миллионы людей, принимавших… участие, даже не подозревали об этом». Следствие подобных откровений – крах благостного образа Мира Полудня, постепенно приоткрывающий его изнанку: все тот же знакомый и лукавый «массаракш». Свои «тараканы» и свои «отцы» обнаружились теперь на Земле.

В результате история, изложенная Стругацкими в ее «официальной версии», может быть перечитана под другим углом зрения, наполняясь иными смыслами. К примеру, алогичность событий, то и дело возникающая в произведениях писателей, может быть объяснена действиями «жуков» и «странников» некоего КОМКОНа-Х, в котором со временем проросли посеянные безблагодатной паранойей побеги. И осуществляющего операции по искоренению «запрещённых направлений исследований», «негативных версий развития» уже из постчеловеческого будущего. Причем действуя как в мире наших дней («За миллиард лет до конца света»), так и в мире XXII века, для которого загадочное племя Странников, возможно, и есть КОМКОН-3,4,5…

Эпитафия или приговор «целому мировоззрению», воплощенному в цикле о Мире Полудня-1, предполагался быть вынесенным в заключительных строках уже упоминавшегося сегодня, так и не написанного братьями романа «Белый ферзь». Книги о пересмотренной версии мира XXII века. О его не столько «коммунистической», сколько «гностической» модели – восстающих из вод истории концентрических кругах Атлантиды или ощерившейся подводным и воздушным флотом-барьером Антарктиде a la «Швабия 211». Другими словами, о Мире Полудня-2, обновленная версия которого оказывается сродни греческому полису: сообществу свободных граждан – философов, поэтов, героев… И – рабов. Правда, в этом мире технического совершенства рабы были преданы остракизму.

Впрочем, содержание данного замысла пересказано Борисом Стругацким лишь в самых общих чертах. Фраза же, «ради которой братья Стругацкие до последнего хотели этот роман все-таки написать», в устах жителя Солнечного круга Островной империи, подводящего итог рассказу Тора-Каммерера о его мире, звучит следующим образом: «Мир не может быть построен так, как вы мне сейчас рассказали. Такой мир может быть только придуман… до вас и без вас, а вы не догадываетесь об этом».

МЕЖУЕВ: Мне кажется, весьма важно подсознание писателя, потому что в конце «Обитаемого острова» есть мотив: «а что нам жалеть этих людей», готовых принимать Диктатуру? Тогда как лучшие люди собраны в институте Странника. Та же тема проходит в повести «Трудно быть богом». Интеллигенты – т.е. те люди, которых и стоит спасать – отбираются наблюдателями с Земли и вывозятся в лучшие миры. А все остальные, те, кто по выражению Странника, «всегда были готовы», они могут и посидеть под излучением.

НЕКЛЕССА: Персонажи Стругацких «не ощущают» ни уязвимости излагаемых ими позиций, ни искусственности своего мира, но испытывают смутную тревогу, чувствуя присутствие иной силы. Однако не могут ее опознать, что доводит некоторых из них фактически до паранойи. Между тем даже прямое заявление «островитянина» о придуманности Мира Полудня может иметь разные интерпретации. Очевидную, с точки зрения обыденной логики, – тривиальный статус литературного произведения/персонажа. И более глубокую – признание второго дна у писательской фантазии: наличие бессознательных авторских кодов, интегрирующих обретенный в процессе жизни и писания опыт, обращая его в интерпретацию, обоснованную логикой фронесиса.

Последнее прочтение интересней и продуктивней, ибо придает вскрывшейся искусственности, ущербности «мира XXII века» статус художественной автаркии. И даже приема творческого подсознания, «вспоминающего будущее». Нереальность Мира Полудня может быть сопоставлена, к примеру, с двусмысленным бытием призраков Соляриса, альтернативная же история Земли – получить по-своему внятное объяснение.

Полнота данной версии измеряется, кажется, суммой преодоленных, перенесенных, пережитых, однако далеко не всегда прочитываемых терзаний и смятений. Логический сумбур и разноголосица фрагментов, хронологические провалы, другие несоответствия и ляпы становятся в этом случае естественным отражением сновидческого характера возводимых конструкций. В момент распада которых, мы – просыпаясь и взрослея – обретаем шанс узреть сквозь обильно проступающие прорехи черты глубже познанной, но не вполне осознанной авторами реальности. А заодно, ретроспективно задуматься над вопросом об истинном субъекте сотворения Мира Полудня, его природе и целях. «...И если твое дитя ослушается тебя, сотри его с лица мира...».

Фантасты Стругацкие – свидетели своего времени и обитатели его горизонтов. Свидетели, которые посредством кривого зеркала иносказаний, проговорок выражали подчас больше, нежели возможно было достичь иным образом. И по мере распада искусственной магии именно несовпадения, искажения, оговорки становятся живыми, подрагивающими стрелками компаса – инструментом постижения подлинности, дорога к которой пролегла сквозь картонные клочья симулякров и декораций.

Ну, а кроме того, констатация ограниченности, предела, даже краха утопии АБС наводит на определенные культурологические сопоставления… Вспоминается, к примеру, пастырство Воланда из булгаковского романа «Мастер и Маргарита», где для решения экзистенциальных проблем приходится прибегать к помощи потусторонних сил. То есть, в сущности, если не инопланетных, то инобытийных, но также приходящих извне «странников». И эвакуация, кстати, там налицо. А повествование схожим образом представляет шараду, где излагаемый сюжет способен существенно разниться с внутренней логикой текста и скрытым (в том числе от автора) смыслом событий. Допустимыми оказываются различные их прочтения, равно как и радикальная переоценка. Хотя данная параллель может быть не слишком очевидна.

МЕЖУЕВ: Это абсолютно очевидно.

НЕКЛЕССА: Приведу ещё более яркий пример аналогии диалогу Максима и Странника: беседы Фауста с Мефистофелем. Речь идет все о той же проблеме оснований: что ставится во главу угла социальной конструкции? Будет ли она возведена на скале или же на песке? И тогда основой ложного благополучия, лукавого величья может, в конечном счете, оказаться вырытая лемурами могила.

МЕЖУЕВ: Мне кажется, лучший пример – Христос и Великий инквизитор в «Легенде о Великом инквизиторе» Достоевского.

ЧЕРНЯХОВСКИЙ: Но, строго говоря, это противопоставление присутствует и в повести «Трудно быть богом», когда Румата упоминает тех, кого он называет «стайерами с коротким дыханием», вспоминая людей, которые, не выдержав, начали действовать. И привели общество к тем или иным трагедиям. Собственно, из этого и вытекает проблема: нужно ли действовать, имеем ли мы право на действие? И сомнения. Странник – это Румата, получивший право на действие, это так. Максим играет роль «стайера с коротким дыханием», но в отличие от других землян, он действительно окунулся в новую ситуацию, но не знает, о чём идёт речь.

НЕКЛЕССА: Мак Сим, однако, последовательно познаёт её – это его путешествие, тарикат, чреда ситуаций-испытаний и… очарований, инициирующих духовное развитие. Максим Каммерер представлен в начале повести, я уж не говорю о фильме, как загулявший переросток. С точки зрения литературной типологии «Обитаемый остров» это именно воспитательный «роман-путешествие». Главный его итог – обретение героем (возможно, в большей степени заслужившим титулование «странником») самого себя.

Припомним, кстати, эскизную трансформацию «козлика» Кандида в лесной части «Улитки на склоне».

ЧЕРНЯХОВСКИЙ: Да. В отличие от фильма в повести интересно именно то, что Максим каждый раз «восходит», и каждый раз встречается с противоположностью того, к чему стремился. Но, между прочим, я не исключаю, что противоположность заложена и в открытом финале. Потому что есть там ремарка, что после реплик Странника Максим чувствует себя раздавленным, маленьким, несчастным и слабым. Ведь в какой-то момент до него что-то доходит…, позвольте, процитирую: «Я никогда так не думал, – сказал Максим. Он чувствовал себя очень несчастным, раздавленным, беспомощным, безнадежно глупым. Странник покосился на него и грустно улыбнулся, и тут Максим увидел, что никакой это не дьявол, никакой не Странник, никакое не чудовище, очень немолодой, очень добрый и очень уязвимый человек, угнетенный сознанием огромной ответственности, измученный своей омерзительной маской холодного убийцы, ужасно огорченный очередной помехой, и особенно расстроенный тем, что на этот раз помехой оказался свой же землянин...». По сути дела, схватившись за голову, Максим думает о том, «что же я натворил».

НЕКЛЕССА: Вы знаете, именно это и напоминает мне взаимоотношения Мастера и Воланда. А в определенном смысле – Фауста и Мефистофеля. Когда по-своему совершенная, но сомнительная в исходных постулатах интеллектуальная аргументация опровергается лишь сердцем. Персонажа либо читателя. У Мак Сима – его твердым несогласием с политикой Странника, сформулированным в последних строках повести, несмотря на столь красочно описанное поражение.

Изощренная аргументация способна искривить, закрыть, даже сломать ментальный горизонт индивида, но у личности остаётся неуязвимый для подобной аргументации союзник, различным образом определяемый как со-весть, сердце, душа. Позвольте я тоже кое-что процитирую: «Не знаю, сказал Максим. Я буду делать то, что мне прикажут знающие люди. Если понадобится, я займусь инфляцией. Если придется, буду топить субмарины... Но свою главную задачу я знаю твердо: пока я жив, здесь никому не удастся построить еще один Центр. Даже с самыми лучшими намерениями...».

И еще одно замечание: Экселенц – политик, в значительной мере управляющий ходом событий в Стране Отцов, как минимум, значимо влияющий на них, одновременно пытаясь охватить системой шпионажа и контроля всю планету. И как всякий политик, он зажат в тиски дьявольской альтернативы: необходимости выбора между вариантами зла, совершая или санкционируя «необратимые действия». Политику сложно различать и разделять подобную функцию (Странник) и собственную личность (Рудольф), особенно в критических обстоятельствах. Поэтому давно подмечено, власть – это яд, подвергающий личность коррозии. Из дальнейших произведений («Жук в муравейнике») нам известно, в какой мере яд проник в душу Сикорски.

ЧЕРНЯХОВСКИЙ: А вот этот момент, кстати, описан в монологе Колдуна, когда тот говорит Максиму о соотношении совести и разума: «охлаждайте свою совесть. Совесть задаёт идеалы, но разум рассчитывает, как нужно действовать. И поэтому умейте соединить одно с другим». Кстати, Румата начинает действовать в ситуации, когда не просто действия противной стороны затронули и его, а когда, не начав действовать, он перестал бы быть человеком.

МЕЖУЕВ: Думаю, мы совершим ошибку, если будем плутать в вечных проблемах, о которых говорит русская литература. Если будем воспринимать Стругацких просто как философствующих, бесконечно рефлектирующих писателей, типа Тургенева, которые ставят нас перед какими-то вечными проблемами, не решаемыми или, точнее, решаемыми каждый раз заново.

Кажется, Стругацкие – довольно монологичные и идеологичные писатели, несмотря на свой открытый финал. У них всегда, особенно у младшего из братьев, имеются конкретные, определенные ответы на те проблемы, которые они ставят в своих книгах. У них есть программа, которую они разделяют. И, на мой взгляд, в этом споре Максима и Странника, они, конечно, стоят на стороне Странника. Почему? Мы смотрим на действие глазами Максима, мы всё время сопереживаем ему, мы, в общем, вместе с ним хотим разрушить кошмарный режим Отцов. И вдруг бабах – в конце повести нам показывается сложность всей ситуации.

Мы вместе с Максимом оказываемся подавлены неоднозначностью ситуации, которая впервые лишь в конце повести в полном объеме предстаёт вниманию, как читателя, так и главного героя. И, конечно, если бы у писателей имелось желание показать равнозначность этих фигур, то перед аналогичной неразрешимой проблемой был бы поставлен и Странник. Между тем, Странник изначально понимает, что, собственно, происходит, и его мир остается целен, а позиции – неколебимыми. Плюс, действительно, существует Колдун, который в этом споре Странника и Максима, на мой взгляд, всё-таки встаёт на сторону Странника. И показывает Максиму, что он должен одолеть «нетерпение потревоженной совести».

Кстати, в отличие от повести фильм сделан так, чтобы, в общем, перегнуть палку в сторону Максима. Там опущена тема лучевого голодания, ничего не говорится о 20% жителей страны, обреченных стать шизофрениками после разрушения башен. А Колдун просто показан каким-то инфернальным существом, которое отправляет Максима в неизвестном направлении, скорее всего на погибель. На самом деле у Стругацких он играет роль оракула, предсказывая Максиму, что его сила, в конце концов, будет кем-то востребована. И, в конечном счёте, она оказывается в самом деле востребована Умником, который, как вы помните, испытывая страх за содеянное, начинает использовать Максима в своих целях. Правда, неудачно.

Стругацкие показывают, на чьей стороне историческая правда. И эта авторская «историческая правда», думаю, в данной повести на стороне тех сил, которые выступают не за слом порядка, но за его постепенное реформирование. А можно сказать – за его использование в своих интересах.

НЕКЛЕССА: Борис, вот вы некоторым образом развели Стругацких и русских писателей калибра Тургенева с их «вечными проблемами». Действительно, братья писали фантастические повести, то есть, литературу «на потребу». Не в смысле ее конъюнктурности по отношению к властям, но определенной конъюнктурности относительно запросов публики. Пусть и жанровых. Недаром фантастика, равно как и детективная литература, хорошо совместима с кинематографом, видеоиграми и т.п. Все-таки это скорее мыслительный акт, нежели полноценное художественное творение. Поэтому мы и разгадываем тексты АБС как шарады. Но шарады шарадам рознь.

У братьев Стругацких криптография с двойным дном. И основная, волнующая их проблема не всегда очевидна. Инфраструктура размышлений писателей – это «карты ада» (пользуясь выражением Кингсли Эмиса). То есть разглядывание – но не прямо, а посредством искривленного зеркала – весьма неприглядных аспектов бытия. Мне представляется, что основная проблема АБС, своего рода движитель их творчества – власть и ее проекции. Причем власть не всякая, а невнятная до анонимности, чужая, парадоксальная, бесчеловечная и нечеловеческая. Соединение предчувствия перемен с изменением естества. До озверения. Отсюда постоянно повторяющиеся ситуации столкновения с различными обликами «мерзейшей мощи» или «могущественной инакости» (продолжающиеся и у Витицкого). И сопряженная с этим проблема поведения в негативных обстоятельствах.

Дополнительный и надо сказать достаточно своевременный ракурс: может ли разрешение этих «особых обстоятельств» придти как deusexmachina извне? И если да, то как к этому относится? Особенно, при невнятной природе «субъекта перемен».

Я думаю, сила творчества Стругацких, заключается в том, что писатели ощущали «движение возду’хов», чувствовали «атмосферу дня», опознавали болевые точки общества до того, как те становились очевидными метастазами. В общем, карикатура претворялась в мифологему. Другими словами, повестка дня отображалась в образах городского, инженерного подсознания, и речь в каком-то смысле шла не столько о дискретности или конце, сколько об искривлении, надломе либо как статистический вариант – об исцелении истории. В начале передачи мы говорили о странной судьбе России, об отношении ее меняющихся властей к народу как грязи. «Бабы, мол, еще нарожают». Думаю, эти энергии, отчасти прикрытые социальной демагогией (но и социальной стабилизацией), были уловлены Стругацкими – быть может, вынесены из детства – и экстраполированы на «иные планеты» или попросту в будущее. ХХ век оказался инкубатором механики власти, которая, по-видимому, ближе к Саракшу, нежели Миру Полудня.

Наконец, появление особых субъектов действия, сущность которых Стругацкие постоянно воспроизводят в своих творениях, но при этом всячески маскируя, варьируя их обличья. Это различного рода инопланетяне, странники, «подкидыши», людены и другие люди-мутанты, голованы, фемины-«подруги», мертвяки, мокрецы, клоны, инферналы и т.п. В конце концов, даже вещи и те имеют у них субъектный оттенок – «хищные вещи». То есть все эти нечеловеческие субъекты конкурируют с обычными людьми. Причем у писателей явственно присутствует ощущение актуальности подобных размышлений в условиях стремительного освоения зон неопределенности, борьбе за будущее, но уже на планете Земля. И мне кажется, что братья смотрят на подобную ситуацию с вполне определёнными чувствами, я бы сказал – страхом. Они верили в тайны.

ЧЕРНЯХОВСКИЙ: То, что опасения у них есть, и то, что они, может быть, не столько давали ответы на проблемы, которые возникли позже, но описывали те проблемы, с которыми мы встретимся – это, безусловно. Я не совсем согласен, что в советском варианте люди становились грязью под ногами у элиты. Вы знаете, в то время я был слесарем на заводе и как-то, ну совсем не ощущал, что я нечто «под элитой». Но это отдельная тема. В значительной степени я как слесарь ощущал себя несколько свободнее, чем сейчас ощущаю себя при всех регалиях.

НЕКЛЕССА: Существуя на земле своего рода «обитаемого острова», за пределы которого вы вряд ли могли заглянуть из-за устойчивой «рефракции» – характерной специфики его горизонта. И если это был не «туманный занавес» Саракша, то какой-то иной, крепко сработанный из подручного материала. Потому, кстати, и «остров», что обитатели были лишены возможности пересекать очерченный не ими рубеж – в личном ли качестве ГСП, либо свободно путешествуя мыслью по текстам – и оглядеться, узрев необъятную человеческую вселенную широко открытыми глазами.

В границах же «острова» также необходимо было соблюдать прокрустов регламент. Ведь даже в «хрущевские» шестидесятые, когда издавали «Один день Ивана Денисовича» (и это почиталось великим событием), параллельно поэта и будущего лауреата Нобелевской премии осудили на пять лет ссылки за… тунеядство: «время, столкнувшись с памятью, узнает о своем бесправии».

ЧЕРНЯХОВСКИЙ: А вы знаете, потом я работал в Историко-архивном институте и помню, как бегали активисты, уговаривая съездить за границу. И народ говорил: «На фиг мне туда нужно?».

НЕКЛЕССА: В составе группы под присмотром «странника-пастуха», пройдя – или не пройдя – предварительно идеологический и физический медосмотр. То есть, являясь не столько субъектом, сколько объектом – движимым имуществом Страны Советов. А вообще-то предъявленная картинка как раз вписывается в сценографию повести – далеко не все обитатели острова «выродки»: понижение уровня культуры есть изощренное средство истребления нации. Тогда, действительно, «народ и партия – едины». И чтобы слова снова заговорили, время слов должно пройти. Подобное свойство, кажется, не слишком зависит от цвета лозунгов и эпохи. Но… «прогрессорами» во времена неприкрытого насилия были ведь и апостолы, и тысячи, тысячи, тысячи миссионеров, ради прозрения других душ мучительным образом завершавших свою жизнь в Риме и мире, рассеивая останки по всей планете. И кое-что им удалось изменить. Стал ли мир людей лучше? На мой взгляд, на время и кое в чем – да. Изгои, одинокие путники даже в критический момент испытаний перестали быть одинокими.

ЧЕРНЯХОВСКИЙ: Да не в этом дело. Сейчас складывается новая мифология. Согласно которой граждане СССР чувствовали себя угнетенными, задавленными и несвободными. Да не чувствовали они себя такими! И в массе своей были твердо уверенны, что живут в самой передовой, самой счастливой стране мира. Кто-то скажет, что это им было внушено. Но стоит ли так уж записывать их в загипнотизированное стадо? Может быть, они сами лучше знали, как живут. Да, модно говорить, что доказательство их плохой жизни – бунт конца восьмидесятых. Но ведь бунт-то был «бунтом сытых» – о котором в «Граде обреченном» Фрица Гейгера предупреждает Кацман.

Да, к концу 70-х – середине 80-х люди устали от застойности. Но ждали и хотели они движения вперед. Если на то пошло, в известной терминологии – «большего соответствия жизни идеалам коммунизма». Основная претензия, по сути, заключалась не в том, что КПСС «строила коммунизм», а в том, что она его не построила. Да и перестала строить. Это была претензия к тому, что общество застряло между прошлым и будущим. И требование идти в будущее. Общество же развернули в прошлое, куда оно и пошло. И продолжаем идти.

НЕКЛЕССА: Ну, а мы продолжим разговор после краткого перерыва. Напомню телефон студии: 730-73-70, поскольку в заключительной части беседы, думаю, начнем отвечать на вопросы слушателей.

НЕКЛЕССА: У микрофона Александр Неклесса. Тема сегодняшней беседы: «Обитаемый остров Россия. Попытка к бегству». Мы обсуждаем судьбу России, обществознание будущего и поведение человека, в предложенных судьбой обстоятельствах – все это в контексте творчества братьев Стругацких – с философом Борисом Межуевым и политологом Сергеем Черняховским.

А сейчас послушаем, что думают по поводу наших размышлений радиослушатели. Говорите, вы в прямом эфире.

СЛУШАТЕЛЬ: Добрый вечер. Меня зовут Андрей. Вы знаете, мне идёт шестой десяток, роман «Мастер и Маргарита» я читал, наверное, раз десять. По мере взросления узнаю какие-то новые аспекты, факты из прошлого нашего государства и меняю свой взгляд. Стругацких, правда, данную вещь не читал.

НЕКЛЕССА: Ну, а фильм Федора Бондарчука «Обитаемый остров» вы смотрели?

СЛУШАТЕЛЬ: Очень не понравился, даже по рекламе. Мне не нравится такое, вот и всё. Но знаете, если обсуждать тему пророчества, то почему бы не поговорить о художественной ценности картины Малевича «Чёрный квадрат»? Ведь там каждый находит то, что он хочет найти. Мне кажется...

НЕКЛЕССА: Простите, Андрей, вас не слышно.

СЛУШАТЕЛЬ: Да, спасибо, извините.

НЕКЛЕССА: Андрей, роман «Мастер и Маргарита» для меня связан с обсуждаемой темой, прежде всего, посредством вопроса: как человеку вести себя в негативной и отчаянной ситуации? Смысл книги, по-моему, можно свести, в конечном счете, к одной фразе. То есть текст, конечно, многозначный, калейдоскопичный, но одна фраза своей пронзительной точностью перекрывает полифонию: «Когда люди так ограблены, как мы, им не остаётся ничего другого, кроме как прибегнуть к помощи потусторонней силы».

Фантазии писателя – это подчас личная попытка к бегству. Случается – открытая борьба со злом. Или травмирующее опасение/желание столкнуться с иным, с разноликими «странниками», но уже на своей территории, – идея, запавшая в подсознание писателей, возможно, со времен замысловатых обысков в квартире Ефремова. И подчеркнутая двусмысленностью определения «странник» в номенклатуре творчества Стругацких. По их мнению, люди будущего (либо иные существа) «живут среди нас»: мысль, которая все-таки не только страшила, но и восхищала братьев.

Что же касается знаменитой картины Малевича, то она часть композиции, причем сложной и, кстати, имеющей, отношение к космическим путешествиям, строительству будущего и даже появлению новой породы людей – будетлян. «Черный квадрат» – смысловая часть декораций футуристической оперы «Победа над Солнцем» как природным объектом: желтым и круглым. Здесь есть, что обсуждать, вот только время передачи ограничено, и разговор идет о творчестве Стругацких.

Примем ещё звонок. Говорите, вы в прямом эфире.

СЛУШАТЕЛЬ: Добрый вечер.

НЕКЛЕССА: Добрый вечер, представьтесь, пожалуйста.

СЛУШАТЕЛЬ: Владимир. Братья Стругацкие, в принципе, конечно, гениальные писатели, ну, скажем так, они прозорливы. Но я смотрел в своё время фильм по Стругацким – «Сталкер». Моё мнение, всё, что они описывали, происходило в пострелигиозных, атеистических краях. То, что они писали – характерно в основном для такого мира. Но, например, образование Руси в своё время – собирание территорий, консолидация, происходило на основе религии. И когда влияние религии было сильно, государство держалось. И была какая-то династия государей, то есть хозяин земли, всей страны. Другой пример – образование Саудовской Аравии. Другая религия, однако, то же самое: объединение территорий и консолидация вокруг веры.

Моё мнение, у России была отнята вера – раз, династия – два. Меня, конечно, обвинят в монархизме и так далее, но два стержня были убраны, и началось… Отсюда развал российских территорий, и вообще консолидация пошла на убыль. Моё мнение, что сейчас... вот Кирилл, например, его последний визит на Украину: он даже возложил венок к могиле жертвам Голодомора. То есть, может быть, это его попытка на почве именно религиозной, религии православной как-то начать консолидироваться, объединяться. А было бы, конечно, здорово, если бы религия попыталась взвалить на себя эту миссию.

НЕКЛЕССА: Метафизика у Стругацких присутствует, но это не метафизика бессмертия души, скорее уж, просто бессмертия. Проявляется она в просвещенческой парадигме «религии разума», да еще в ситуациях столкновения с иным. И описывается в формах, характерных не для религиозного сознания (и, конечно, не русофильского, тем паче монархического), а, скорее, особой версии секулярного гуманизма: светско-советской модели мышления («мир, в котором человек не знает ничего нужнее, полезнее и слаще творческого труда»). Порою, правда, с налетом мистицизма, подспудной тягой к эзотеризму.

Из чего проистекает практическая модальность науки. Знание перестает быть средством познания истины бытия, обращаясь в технологию, но с повышающимся регистром значения: «знание – сила», «познание как власть», затем «ученый как демиург», а «педагог как священник». Вот credo Мира Полудня характерное также для духов русского космизма, равно как и всего племени энтузиастов зари ХХ века: «Человек Всемогущий. Хозяин каждого атома во Вселенной. У природы слишком много законов. Мы их открываем и используем, и все они нам мешают. Закон природы нельзя преступить. Ему можно только следовать. И это очень скучно, если подумать. А вот Человек Всемогущий будет просто отменять законы, которые ему неугодны. Возьмет и отменит».

Но как в любом сновидении или «одержании» – скудость трезвой памяти, в данном случае исторической рефлексии, ясного сознания прошлого, в том числе России при обилии в текстах русских имен. Скудость, сопряженная с загадочной пустотой, «присутствием-отсутствием» многочисленных белых (или темных) пятен в канве альтернативного века: «у нас история такая, потому что мы плачем о своем прошлом. Мы не можем его изменить и стремимся хотя бы помочь другим, раз уж не сумели в свое время помочь себе»…

И одновременно – обилие феноменологии иного в произведениях братьев. При этом разноликая инакость осмыслялась писателями не в категориях, характерных для религиозного человека, но с позиций апологетики разума. Рационализация исходила, однако, не из существующего объёма научных знаний, но из экстраполяции собственной логики и аксиоматики, что в те времена являлось, в общем-то, доминирующей стилистикой научно-фантастической литературы. Соответственно становились все более запутанными прописи якобы постигнутого и множились уводящие в дурную бесконечность этические ребусы. Между тем парадоксы, не находящие исхода в безрелигиозной Вселенной, порой оборачиваются кошмаром. Впрочем, «разговоры на моральные темы всегда очень трудны и неприятны».

Короче говоря, иное постулируется Стругацкими как факт. Религиозные же аспекты инакости, братья избегали анализировать, полагая, что это материи другого реестра. В общем, «голый разум плюс неограниченные возможности совершенствования организма». Хотя, надо признать: при чтении отдельных пассажей ощутима – кстати, как и в булгаковских творениях – некая аура инфернальности. «И сильные придут поклониться». Еще один камешек в огород сверхлюдей «по Стругацким».

МЕЖУЕВ: Мне кажется, это очень интересный вопрос. Вопрос о религиозной стороне Стругацких. Но я скажу одну простую вещь. Мне кажется, для Стругацких, особенно для более поздних их произведений, вообще неприемлема идея консолидации общества, идея муравейника, идея духовного объединения социума вокруг каких-то общезначимых смыслов. Во всём этом видится некий рудимент тоталитаризма. И единственная цель общества, по Стругацким, в том числе и мира Полдня, является создание некоторых более высоких особей, в данном случае люденов.

Эта единственная форма полагания будущего, которая в конечном итоге, как они считают, является и формой спасения самого общества. Потому что людены – этот мотив у Стругацких тоже присутствует – являются своего рода защитниками этого общества от выпадения его в системную деградацию.

НЕКЛЕССА: Борис, вы полагаете, что братья действительно считали лю’денов и им подобных спасителями? Мне казалось, что у люденов не было ни малейшего интереса к муравейнику. Это как раз для них – новой когорты элиты («игроков», «игрецов», существ с «другой душой»), характерна позиция полного равнодушия к роду человеческому: мы ведь тоже не слишком переживаем, наступив на муравейник. «Наверное, это очень здорово – быть люденом, если ради этого человек готов пожертвовать всем самым важным в жизни – дружбой, любовью и работой».

Здесь я вновь вижу пересечение Стругацких с «политологией будущего»: генезисом постсовременной элиты с иной иерархией ценностей и соответствующего ей строя в Новом мире. Будь то креативный класс, постиндустриальные hominesaeris («люди воздуха»), подросшие «дети индиго» или какие-либо «анонимные отцы», но уже не слишком нуждающиеся в толпах, населяющих планету.

Кстати, политика КОМКОНа аналогично действиям гвардии на Саракше направлена на преследование – в своей, домашней стилистике – инаких: этой своей, домашней, версии «выродков». Именно Рудольф Сикорски – тот самый Странник, убивает «подкидыша» Льва Абалкина. «В них стреляли, они умирали». В общем, заметная дистанция была пройдена писателями от оптимизма первых эскизов Мира Полудня.

МЕЖУЕВ: Естественно, Сикорский осуждается писателями за преследование и убийство Абалкина. Это воспринимается как абсолютно неправильная реакция, их протагонистом является Горбовский. Человек, который как бы отпускает люденов на свободу. Он доживает последние уже дни до того столь важного для него момента, когда узнаёт, что земное общество породило сверхлюдей, которые могут влиться в сообщество Странников. Странники – космическое братство, а людены – именно те представители Земли, которые в это космическое братство входят. И вот когда он узнаёт об этом, вы помните, на какой-то момент это продлевает ему жизнь и так далее. Вот, собственно говоря, правильный тип, согласно Стругацким – не согласно мне, правильный тип поведения земного человека по отношению к будущему, принятию этого будущего.

НЕКЛЕССА: Давайте и мы примем – звонок. Говорите, вы в прямом эфире.

СЛУШАТЕЛЬ: Добрый вечер.

НЕКЛЕССА: Добрый вечер. Представьтесь, пожалуйста.

СЛУШАТЕЛЬ: Меня зовут Дмитрий. Вы знаете, я бы не воспринимал это произведение как описание чего-либо… внешнего. На мой взгляд, просто показана душа, человек, и в нём борются все эти силы. А как мы знаем, любой человек, любая душа стремится к лучшему, поэтому и происходит борьба.

НЕКЛЕССА: Спасибо, Дмитрий. Будем считать это не вопросом, а суждением.

ЧЕРНЯХОВСКИЙ: Ну, конечно, там есть борьба, борьба между разными душами и внутри одной души. Кстати, выскажусь и по поводу предыдущего вопроса. Не верно, что у Стругацких всё происходит только в атеистических, пострелигиозных обществах. Вспомним Арканар и попробуем процитировать слова Руматы: «Мы тут думали-гадали, кто такой дон Рэба, что это Такугава, Неккер, Ришелье, а оказался простой проходимец, который запутался, изгадил всё, что мог и бросился спасаться к Святому Ордену. Теперь они вырежут всех грамотных людей, и наступит тьма». И мы видим примерно то, к чему призывал человек, который звонил перед этим. То есть, вспоминается каре чёрных монахов на площади и мысль о том, что «там, где торжествует серость, к власти всегда приходят чёрные».

НЕКЛЕССА: Примем все-таки еще звонок, но уже, наверное, последний.

Говорите, вы в прямом эфире. Только, пожалуйста, кратко, у нас осталась примерно пара минут.

СЛУШАТЕЛЬ: Здравствуйте. Меня зовут Александр. Мне кажется, что творчество братьев Стругацких слишком уж примитивизирует ситуацию. Модели писателей настолько просты, что рассматривать их применительно к каким-то реальным субъектам типа Российской Федерации не вполне правомерно.

МЕЖУЕВ: Думаю, главное здесь – взаимоотношение человека и будущего. И Стругацкие не просто ставят общие вопросы относительно того, как человеку следует относиться к будущему, а ясно описывают феноменологию ситуации рубежа 60-70-х годов, когда тема будущего потеряла ту однозначность, которую она имела, как мне кажется, со времён просветителей XVII-XVIII веков, ну, скажем, до утопистов шестидесятых годов.

Оказалось, что это будущее – будущее, о котором мечтали Френсис Бэкон и его многочисленные последователи – уже невозможно. Возможно какое-то другое, но вот это невозможно. Стругацкие это понимают, они ни в коем случае не хотят вернуться к средневековью, но при этом сознают, что стратегии и действия просвещенных людей в данной ситуации будут отличаться от стратегий и действий, которые предпринимали их отцы и деды.

НЕКЛЕССА: Я бы сказал, Борис, что у Стругацких наряду с постепенным нарастанием социального пессимизма проявился удивительный дар угадывания будущих ситуаций. Фантастика писателей со временем обернулась прогностикой. Ведь, к примеру, поразительна и своеобразна реакция на фильм Федора Бондарчука. «Обитаемый остров» стал не столько явлением в области кинематографии, сколько событием, дискутируемым скорее в среде российских политологов, обществоведов, публицистов. Обсуждается он чаще именно с этих позиций, либо соответствия идеологии и содержания фильма – повести, нежели с точки зрения проблем художественного творчества.

Сергей, скажете что-нибудь в заключение? У вас есть примерно 30 секунд.

ЧЕРНЯХОВСКИЙ: Во-первых, что фильм, безусловно, крайне далёк от повести. Во-вторых, можно предположить, что «Обитаемый Остров» это еще и не про сегодняшнюю Россию, но про то, что надвигается. Про то, что может происходить, если в истории двигаться не вперед, а в сторону, вбок, по кругу. Наконец, в-третьих, и здесь я соглашаюсь с Борисом, главная проблема, которую ставят Стругацкие – это то, что у человека есть выбор: либо в мир Полдня, либо в Град Обреченный. Сегодня мы пока в Граде Обреченном.

НЕКЛЕССА: К сожалению, время передачи истекло. Хочу извиниться перед теми радиослушателями, на чьи вопросы мы не успели ответить, и поблагодарить гостей студии: философа Бориса Вадимовича Межуева и политолога Сергея Феликсовича Черняховского.

В заключение по сложившейся традиции зачитаю цитату, касающуюся на сей раз, как будущего, так и судьбы России. Причем не одну, а сразу две цитаты – почему две, вы сейчас поймете. Один афоризм принадлежит Александру Христофоровичу Бенкендорфу: «Прошедшее России было удивительно, её настоящее более чем великолепно, что же касается будущего, то оно выше всего, что может нарисовать себе самое смелое воображение». А Василий Осипович Ключевский, словно отвечая Александру Христофоровичу, сказал так: «Наше будущее тяжелее нашего прошлого и пустее настоящего». Вот такое различие точек зрения...


[1] «Мы можем видеть, что с древних времён нравственность и честь (в русском понимании этих слов) много существеннее, чем шпаги, стрелы и слоны, танки и пикирующие бомбардировщики. Все разрушения империй, государств и других политических организаций происходят через утерю нравственности. Это является единственной причиной катастроф во всей истории, и поэтому, исследуя причины почти всех катаклизмов, мы можем сказать, что разрушение носит характер саморазрушения. Когда для всех людей честная и напряжённая работа станет непривычной, какое будущее может ожидать человечество? Кто сможет кормить, одевать, исцелять и перевозить людей? Бесчестные, каковыми они являются в настоящее время, как они смогут проводить научные и медицинские исследования? Поколения, привыкшие к честному образу жизни, должны вымереть в течение последующих 20 лет, а затем произойдёт величайшая катастрофа в истории в виде широко распространяемой технической монокультуры, основы которой сейчас упорно внедряются во всех странах...».

[2] Конференция после пресс-показа второй части фильма (14.04.2009), вопрос к Федору Бондарчуку: Что вы ассоциируете с этими башнями у нас в стране? Федор Бондарчук: (после некоторого раздумывания отвечать или нет): – Да мы катимся в «ж»... Газет нет, радио нет. Есть только интернет. Вот когда был Ельцин, то люди бежали смотреть телевизор с реальными и откровенными передачами. А сейчас заголовки газет начали напоминать времена с пропагандой. Альтернатив не видно – это пугает. Я могу долго говорить, но потом у меня будут проблемы… (Примеч. ред.)

[3] «На последнем дубултинском семинаре Борис Натанович рассказал, что поводом к написанию «Трудно быть богом» (любимая вещь многих поклонников Стругацких) послужило прочтение Братьями отчета о выступлении Н.С. Хрущева на выставке модернистов в Манеже. Тогда они сделали для себя открытие: нашей страной правят тупые бездарные хамы, враги культуры и красоты... И вот, переполненные гневом, они на одном дыхании написали эту роскошнейшую книгу...» (Юлий Буркин. Стругацкие /А/. Неосознанное /Б/).