Литературная критика и запрет — пара, казалось бы, очевидная. Различные формы запретов и долженствований встречаются в критических текстах каж­дого историко-культурного периода. «Градов ограда, — сказать не можно. Можно молвить селения ограда, а не ограда града...» — заявляет А.П. Су­мароков в «Критике на оду». «Русская критика не должна быть похожа на щепетильную, тонкую, уклончивую и пустую критику французских фельето­нов. <...> Критика не должна быть "журнальною перебранкою"; она должна заняться делом более серьезным и достойным — преследованием пустых про­изведений и, сколько возможно, обличением внутренней ничтожности и раз­ладицы произведений с ложным содержанием», — пишет Н.Г. Чернышев­ский. В.Г. Белинский утверждает: «На само искусство нельзя смотреть только в сфере самого искусства, без отношения к жизни: такой взгляд может быть иногда верен, но он всегда односторонен, особенно в отношении к искусству в России». Наши современники не менее категоричны.

Но эта очевидность, как и всякая другая, «прикрывает» вопрос о сущности и причинности явления. Действительно, почему литературно-критический дискурс порождает запреты?

В книге «Создавая Россию заново» И. Брудный (Brudny) обращает внимание на высокий образовательный уровень послевоенного поколения русских на­ционалистов: «...из 152 русских интеллектуалов-националистов, чья деятель­ность пришлась на 1953—1991 годы, 102 (то есть 67%) получили универси­тетское образование в Москве и Ленинграде» Далее исследователь отмечает, что представители этого поколения «вряд ли сталкивались с дискримина­ционным предпочтением иных этнических групп в сферах образования и тру­доустройства, то есть с той практикой поддержки местных элит, которая была широко распространена в нерусских союзных республиках и автономиях внутри РСФСР»

В этом тексте речь пойдет о трудовых лагерях (Arbeitslager) как территориях тотального запрета в Германии времен национал-социализма. Лагеря стали популярной темой исследования в последние годы; впрочем, исследователи, большая часть которых так или иначе отталкивается от работ Джорджио Агамбена о зоне исключения как выражении сущности современного поли­тического устройства западного мира, как правило, обращаются к концент­рационным лагерям и лагерям смерти как к крайнему выражению самого ин­ститута закрытых территорий государственного террора. Не отрицая того, что концентрационные лагеря и лагеря смерти представляют собой квинтэс­сенцию порядка, основанного на запрещении всех проявлений нормального человеческого существования, я, однако, предлагаю поговорить о лагерях, ме­ханизм функционирования которых гораздо реже становится предметом ис­следований — вероятно, именно потому, что он в значительно меньшей мере поддается однозначной классификации. Речь идет о лагерях, предназначен­ных не для врагов режима, а для тех, кто должен был стать воплощением его сути, строителями и гордыми гражданами сообщества будущего