Имя:
Пароль:

На печать

Александр Доброхотов
АВЕРИНЦЕВ КАК ФИЛОСОФ КУЛЬТУРЫ

Великое поколение «шестидесятников», которое до сих пор удивляет неиссякаемым творческим ресурсом и духовной пассионарностью – поколение, к которому принадлежал Сергей Сергеевич Аверинцев – уходит сейчас с какой-то беспощадной скоростью. Книги и дела остаются, но оказывается, что этого мало. Видимо, существует критическая квота присутствия, которая позволяет голосу поколения участвовать в «шуме времени»; и вот – этот голос умолкает, «попытка объясниться» с заинтересованной публикой становится невозможной. Это ставит перед нами задачу, с которой мы еще не свыклись: понять смысл сообщения, усвоить урок без помощи учителя.

Интерпретация творчества С.С. Аверинцева по сути еще не начиналась, и у этого есть свои причины, о которых – ниже. Начинать же надо, как мне кажется, с расстановки наиболее очевидных вех, с выяснения принципов которые присутствуют (как правило – латентно) в аверинцевских работах самых разных жанров. Нас ждут немалые препятствия, и с разъяснения этого обстоятельства я хотел бы начать. Казалось бы научная проза С.С. Аверинцева – благожелательно открытая вниманию читателя, неагрессивная, литературно темперированная, не перегруженная специальной терминологией – не должна быть препятствием для понимания. Но в какой-то момент читатель открывает не вполне комфортную для него истину: автор ждет от него неформального акта вникания в тему, без концептуальных подсказок и заранее известных правил игры в тот или иной «изм». Но это трудно –  ведь читатель, по ехидному замечанию Гегеля, ищет «понятия», как ленивый ищет стула. Аверинцев же как раз этого поспешного приклеивания ярлыка принципиально избегает. Постоянный рефрен его работ – выражения типа: «будем, однако, осторожны», «попытаемся заново удивиться», «попытаемся увидеть как бы заново» (выписанные в данном случае из наугад открытой статьи). Поэтому слова «метод», «школа», «направление» и т.п., которыми мы обычно пытаемся зафиксировать своебразие авторского научного стиля, оказываются бесполезными. Взять хотя бы заглавие этой статьи. Не удивительно, если что-то подобное вызвало бы в свое время возражение Сергея Сергеевича. Скорее всего предикат «философ культуры» своей дисциплинарной определенностью спровоцировал бы вежливый протест Аверинцева: ведь он напрямую связывал свой труд с цехом филологии и глубоко отрефлексировал это в хрестоматийной уже статье . Но вот одно из данных там разъяснений сущности филологии: «Ее строгость состоит не в искусственной точности математизированного мыслительного аппарата, но в постоянном нравственно‑интеллектуальном усилии, преодолевающем произвол и высвобождающем возможности человеческого понимания. Одна из главных задач человека – понять другого человека, не превращая его ни в поддающуюся "исчислению" вещь, ни в отражение собственных эмоций. Эта задача стоит перед каждым отдельным человеком, но также перед каждой эпохой, перед всем человечеством. Филология есть служба понимания и помогает выполнению этой задачи.» Не возлагается ли здесь на филологию миссия, которая слишком масштабна для какой бы то ни было науки? Но прочерчено ли здесь с философским размахом  поле сотрудничества всех духовных способностей человека? Но – отвечая «да» – мы понимаем, что осуществленная здесь передача филологии функций философии есть акт философский; акт, обусловленный очередной исторической трансмутацией философии и ее способностью к обновлению.  Вот подтверждающее наблюдение искушенного читателя аверинцевских текстов: «Не концепции, но тексты и голоса: в этом своем качестве  филология – вопреки интеллигентски‑позитивистскому предрассудку, распространенному в России и на Западе, – обнаруживает как бы неожиданную близость, между прочим, и к философии.» «Парадокс филологии [ … ]заключался, собственно, в том, что не философия, но филология оказалась в последние советские десятилетия даже философски более чуткой и более подготовленной к восприятию и осмыслению отдельных, региональных онтологий исторического опыта прежних (и самых разных) эпох – другого сознания, чужого слова. И это сделало филологию также более чуткой и подготовленной к восприятию сдвигов в современном восприятии – и не только в искусстве.»

Однако, даже если мы отстоим право на номинацию «философия культуры», это не слишком облегчит задачу интерпретации исследовательского стиля Аверинцева. Еще одно препятствие – отсутствие каких бы то ни было доктринально-методологических лозунгов и связанное с этим отсутствие устойчивого терминологического инструментария; отсутствие «дискурса», вместо которого – гибкий, лексически богатый, узнаваемый стиль. Это, конечно, сбивает с толку. Мы привыкли реагировать на «фирменные» концепты и фразеологизмы, по которым выявляется дискурс бахтинской или тартуско-московской школы, структурализма, витализма, школы «Анналов». Мы знаем, какие методологические правила предлагаются этими дискурсами, чего от них ждать и как всему этому учиться. Но в работах Аверинцева ничего такого нет, и возникает ощущение, что научится тут ничему нельзя: такое мастерство не транслируется. Кто-то скажет: «И очень хорошо!». Действительно, умение гуманитариев делать из слов слова, имитировать содержание заемной фразеологией, делая, скажем к примеру, диссертацию при помощи комбинаторики трех бахтинских слов «диалог» – «карнавал» – «хронотоп», делает любой четко форматированный метод материалом для бездарных пастишей. Представляется все же, что и это было слишком простым решением. В исследовательской манере Аверинцева высвечивается арсенал приемов, которые автор предъявляет нам bona fide, и уж во всяком случае не стремится превращать их в секрет маэстро для избранных адептов. Давать систематическое описание этих научных принципов еще рано: попробуем сделать черновой набросок (прибегая по необходимости к изложению «своими словами») .

Ключевой постулат всей исследовательской практики Аверинцева – видение культуры как взаимодействия трех относительно независимых элементов: природы, человека и духа. Это трипарциальное деление далеко не тривиально. Европейская философия культуры формировалась, начиная с 18 века, в поле просветительского мифа о человеке и его культуре как продуктах дифференциации или эволюции природы. После хронологически короткого восстания немецкой трансцендентальной философии позитивизм 19 века опять воспроизводит этот миф, а витализм 19-20 вв. дает его новую редакцию. В свете этой установки культура предстает или бессознательной объективностью, руководимой внеположными ей силами, или порождением субъективного творческого произвола. В универсуме Аверинцева культура порождена сложной игрой-борьбой трех означенных стихий, в которой человеку как посреднику между двумя объективными мирами природы и духа досталась роль связующего звена, роль силы, предназначенной к тому, чтобы «безличное вочеловечить» и «несбывшееся воплотить». Поэтому для Аверинцева категорично неприемлема идея культуры как локального организма, сформированного пространственно-временной средой и не допускающего действительного контакта с другими культурными организмами. Так, отдавая должное гениальной интуиции Шпенглера, тщательно вычленяя значимые моменты его учения, Аверинцев с редкой для него жесткостью назывет все остальное бессмыслицей и абсурдом. Культура едина в силу универсальности единящей силы духа и неотчуждаемости от человека стремления к сверхприродному смыслу. Из этой аксиомы следует другой исследовательский принцип Аверинцева: запрет на объяснение культурного явления внешними факторами.

Эту установку можно обозначить как  «интернализм». Историки науки иногда называют интернализмом объяснение той или  иной концепции ее внутренней логикой и взаимодействием с другими концепциями, а экстернализмом – объяснение через внешние силы (среда, интерес, психология, социальные отношения и т.п.). Мастерски реконструируя историческую среду и проявляя при этом чудеса полигисторства и эмпатии, Аверинцев никогда не прибегает к «игре на понижение», к редуктивному объяснению высшего через низшее или побочное. Стоит заметить, что интернализм предъявляет большие требования к технике анализа культуры: необходимо не только проследить филиацию идей, но и выявить непредусмотренные замыслом автора или логикой полемики (а то и вовсе скрытые) импликации, которые тем не менее рано или поздно оказываются действующими факторами культуры. Аверинцев владел этой техникой виртуозно, причем как правило осуществлял свои исследования на сугубо интересном для него кросскультурном уровне. Не трудно догадаться, что искусство интерпретатора и переводчика, которому Аверинцев отдал так много сил, было для него отнюдь не творческой параллелью, но составной частью этой техники, позволяющей изнутри увидеть устройство культуры как смыслосозидающей машины.

Далее о том, что можно было бы назвать «принципом перекрестка». Для топики трудов Аверинцева характерен выбор эпох, позволяющих наблюдение за теми сложнейшими процессами, которые происходят в области пересечения путей культуры.  Уже простое (если такое бывает) взаимодействие культур высвечивает их внутреннюю форму; пересечение же – будь то конфликтное столкновение, революционный поворот или эволюционная смена эпох – активизирует и обнаруживает все механизмы культурной форматуры. Это позволяет Аверинцеву продемонстрировать фантастическую «разрешающую способность» своей научной оптики. Не удивительно, что ближайший к нам по времени «взрыв сверхновой» – рождение христианства в контексте средиземноморско‑европейской культуры – приковывает внимание Аверинцева с особой силой, поскольку затрагивает и интересы ученого, и самосознание христианина. В свете сказанного понятно, почему ряд статей, посвященных феномену «перекрестка» относятся к tour de force Аверинцева.

Следующий принцип назовем «принципом трансфокации». Культурология требует от исследовательского взгляда искусства в надлежащий момент менять фокусировку, масштаб, план и т.п. Для нее это важнее, чем для других наук гуманиоры, поскольку парадоксальным образом позволяет увидеть единство тенденции или формы на разных взаимопроясняющих уровнях. Для Аверинцева это естественный и послушный инструмент. А главное – инструмент очень ценный, поскольку он уверен: нет такой детали, в которой не явлено было бы целое; нет такой универсалии, в которой не содержалась бы формула порождения ее сингулярностей. С одинаковым интересом он всматривается и в эпохи мировой культуры и в рифмы  капитана Лебядкина; и в судьбы христианства 20 века, и в манеру ранневизантийских неоплатони­ков выбирать для своих созерцаний «привилегированные» буквы алфавита. Иногда в связи с этим говорят о фрагментарности творчества Аверинцева, не понимая, что здесь мы как раз сталкиваемся с решительной установкой на интегральность видения культуры, которая обеспечивается умением найти эффективную и каждый раз индивидуальную траекторию движения по уровням общности. Не случайно Аверинцев любил жанр энциклопедической статьи. Гипертекст энциклопедии собственно и задает соположенность в одном информационном поле разномасштабных явлений.

Для следующего принципа нашел меткие слова Томас Манн: «аристократическое чувство формы». «Аристократическое», потому что мещанский утилитаризм старого Нового времени утратил способность видеть смысл в креативной силе формы. Эту интуицию приходилось отстаивать в последние века Европы снова и снова – и со все меньшим успехом. Постшпенглеровская философия культуры в некоторых своих направлениях реабилитировала форму, и Аверинцев –  бесспорно – принадлежит к наиболее радикальным защитникам онтологического смысла формы. Для подтверждения достаточно привести следующий пассаж: «Так называемая форма существует не для того, чтобы вмещать так называемое содержание, как сосуд вмещает содержимое, и не для того, чтобы отражать его, как зеркало отражает предмет. «Форма» контрапунктически спорит с «содержанием», дает ему противовес, в самом своем принципе содержательный; ибо «содержание» — это каждый раз человеческая жизнь, а «форма» — напоминание обо «всём», об «универсуме», о «Божьем мире»; «содержание» — это человеческий голос, а «форма» — все время наличный органный фон для этого голоса, «музыка сфер» .

«Классическая форма [ … ] задает свою меру всеобщего, его контекст, — и тем выводит из тупика частного.»

Наконец – «принцип середины». Речь – не об умеренности, а об аристотелевской середине: о способности находить в ситуации выбора полярные, однаково разрушительные крайности и определять точку стояния (а то и акробатического балансирования) в центре, в спасительной середине. Здесь сходятся две темы, единство которых в личности Аверинцева много говорит о нем. Одна – умение исследователя видеть культурную динамику как гераклитовскую гармонию лука и лиры, и также – умение видеть в спектре научных методов соблазнительные и комфортные  «края», к которым тяготеет сознание, нуждающееся в простоте и определенности. Другая – личная позиция ученого, которого общество рано или поздно спрашивает не о вечном, а о «злобе дня». Аверинцев здесь неуклонно придерживался мотто любимого им Честертона: стоять можно под одним углом, падать – под бесконечно многими. Плата за стояние в «середине» была немалой. «Находясь на позициях смыслового центра, Аверинцев должен не устраивать одних – как либерал и модернист, других, напротив, – как рафинированный обскурант, не желающий понять запросов времени.»

Завершая, или скорее прерывая этот не слишком связный перечень принципов, замечу, что стоит обратить внимание на жанровые предпочтения Аверинцева: это поможет сделать еще один шаг к пониманию его наследия. Чаще всего мы встречаемся с многоуровневым описанием конфликтов культурных миров и форм их разрешения. Не реже – с портретированием эпохи или субъекта, с воссозданием их голосов, с эвокацией их исторического образа или даже миссии. Но мы не встретимся с плавным, организованным некой фабулой повествованием о ходе событий, будь то события исторической эпохи или этапы систематического раскрытия авторской концепции. Жанры Аверинцева: портрет и конфликт.  Если воспользоваться античной схемой: лирика и драма. Но эпоса нет. Сергей Сергеевич высказывал сожаление (не исключено, что в какой-то мере ироническое) о том, что он не стал автором Книги, которая была бы его авторской эмблемой.  Во всяком случае этот жанр и правда плохо совместим с его писательским миром. Но дело здесь, пожалуй, не в неприятии «больших нарративов», к чему пассионарно призывали постструктуралисты. И не в императиве «идиографии», который выдвинули неокантианцы для наук о духе. Эпос неуместен в рождающемся сейчас новом культурном поле, с его специфической «сетевой» организацией. Конечно его можно реанимировать – назло и вопреки; или же – для того, чтобы создать идеологический миф.  Но ведь заинтересованный исследователь не должен терять контакта со своим временем как с естественной точкой отсчета. Аверинцев как правило концентрируется на двух антиномичных аспектах культуры: на статике традиции и на динамике творчества. Через их взаимоограничение он декодирует послания культуры. Поэтому Аверинцеву необходимо было пожертвовать эпическим нарративом (если потребность в нем была); жанром, который стремился бы к естественному «снятию» лиро-драматического видения. Если мы посмотрим на логику жанрового развития культурфилософии Серебряного века, то найдем схожие секвенции. Близкий Аверинцеву пример: эволюция Вяч. Иванова, эпические импульсы которого завершались такими новациями, как небывалый жанр мелопеи. Аверинцев не был первопроходцем, он –  наследник, а именно: наследник сокровищ Серебряного века. Но в сокровищницу эту он, как достойный наследник, внес опыт свидетеля конца Модернитета, особую ценность которому придает феноменальный дар толкователя глубинных смыслов культуры.

Впервые опубликована: Аверинцевские чтения. М., 2008. С. 58 – 67.

Публикуется на www.intelros.ru по согласованию с автором


 

Филология // Краткая литературная энциклопедия. Т 7. М., 1972. С. 973 – 979.

Там же. С. 976.

В. Махлин. Возраст речи. Подступы к явлению Аверинцева. Вопросы литературы. 2006. №3.

За выбор лексики для обозначения этих трех стихий отвечаю я, но с «природой» и «человеком» (как собирательным именованием лица и групп различной степени общности) больших проблем, кажется, не должно быть. Что до слова «дух», то оно предпочтительно в силу долгой европейской традиции обозначения высшей смысловой реальности и активного использования этого слова в классической философии культуры.

"Морфология культуры" Освальда Шпенглера // Вопросы литературы. 1968. №1. То же: Новые идеи в философии. Вып. 6. М., 1991.

Греческая "литература" и ближневосточная "словесность". (Противостояние и встреча двух творческих принципов) // Типология и взаимосвязь литератур древнего мира. М., 1971; На перекрестке литературных традиций (Византийская  литература: истоки и творческие принципы) // Вопросы литературы. 1973. №2; Судьбы европейской культурной традиции в эпоху перехода от античности к Средневековью // Из истории культуры средних веков и Возрождения. М., 1976.; Образ античности в западноевропейской культуре XX в. Некоторые замечания // Новое в современной классической филологии. М., 1979.; Византия и Русь: два типа духовности. Новый Мир. 1988. №№ 7, 9.

Очертив для своей статья временной промежуток в 700 лет, автор говорит о географических пределах: «Речь идет об огромном и пестром регионе, возникшем на исходе существования Римской империи и в ее пределах - от Египта на юге до Британии на севере, от Сирии на востоке до Испании на западе». См.: Судьбы европейской культурной традиции в эпоху перехода от античности к Средневековью // Из истории культуры средних веков и Возрождения. М., 1976. С. 17.

Аверинцев С.С. Ритм как теодицея // Собрание сочинений. Связь времен. Киев, 2005. С. 410.

Там же.

Гальцева Р.А. Аверинцев Сергей Сергеевич // Культурология. Энциклопедия. В 2-х т. М., 2007. С. 34.

№ 1 Мария (13 марта 2010)
Александр Львович как всегда остается верен своему стилю. Хочется согласиться с его тезисом об уникальности творческого наследия С.С. Аверинцева,осмысление которого, хочется надеется, нам еще предстоит в будущем.